Люди Огненного Кольца

Не стоило ее приводить, подумал он. В ее памяти останутся пыль, сажа, паутина, а то, что нам по-настоящему хорошо и удобно в этом доме, то, что нам почти постоянно приходится вот так жить, до нее не дойдет. Надо было остаться в порту. Там у самолета он мог бы смеяться, говорить глупости, дарить ей камни, икру, рыбу, пить привезенное ею пиво, и ничто бы не мешало общению… Рыбу на пиво, икру на газеты, вдруг подумал он. Смешной, неравный обмен… А разве есть равные обмены?.. Он сглотнул слюну и признался себе, что равных обменов действительно не бывает, ибо что значила какая-то икра пород счастьем появления на острове Дорожки?

Они пришли в барак по рулежке — по старым дырчатым металлическим листам, брошенным на болото. Даже это сейчас Ильеву показалось обидным. Он хотел бы вести Лиду не в такую кунсткамеру и не по рулежке… Но куда? Как? Этого он не знал, и в мокрой от пота рубашке, в обтрепанных заплатанных джинсах чувствовал себя неловким, громоздким, впрямь черт знает как познакомившимся с этой женщиной…

Он не смотрел на Дорожку. Ему не надо было на нее смотреть. Он слишком хорошо знал ее круглое лицо, ее темные волосы, стянутые невидимкой, ее губы, которые вполне могла украсить рекламу, ее глаза с влажным и темным блеском… И бог мой, как он ее любил! Ее плечи и грудь, обтянутые голубой формой, ее ноги и колени, к которым уже прикасался губами, даже ее темные волоски на щиколотках, из-за которых Разин сразу прозвал ее Мохноногой… Неуклюжее, странное слово, но даже в нем Ильеву виделся целый мир.

Пытаясь предотвратить оценки, которые в силу их случайности могли оказаться ложными, Ильев подозвал Потапа, представил его Дорожке, рассказал о жестоких карточных баталиях, в результате которых пес переходил из рук в руки, и, уже увлекшись, уже не обращая внимания на Разина и Наталью, стал показывать Дорожке губчатые желтые куски серы, белые, похожие на вспененные застывшие сливки обломки пемзы, поразительно яркие — от кровавых до белых как снег — опалиты. Еще он показал Дорожке коллекцию японских бутылок, собранную в маршрутах по океанской стороне острова, и Дорожка вдруг спросила:

— Может, тебе вина хорошего привезти?

Он замотал головой. Она, по-своему истолковав этот жест, засмеялась, и тогда Разин, удивленно подняв голову, грубо заметил:

— У нас вино есть. Правда, дрянь — бормотуха. Хотите попробовать?

Дорожка испуганно отвела глаза. Разин, огромный, всклокоченный, в расползающейся на плечах штормовке, ее пугал. И вообще присутствие посторонних ставило между ней и Ильевым стену. Они видели и слышали друг друга, улыбались и произносили слова, но по-настоящему их привлекала только одна надежда — остаться наедине…

С поля донесся рев турбин. Дорожка взяла со стола свою красивую сумку, вынула из нее галеты и пиво — три влажные, запотевшие бутылки — и улыбнулась геологам. Разин кивнул и потянулся за кофейником. Наталья растерянно попрощалась.

В порту было проще. Люди, окружившие самолет, не старались перекричать друг друга. Тут заранее знали, кто может улететь, а кто нет, и большинство толклось просто так, от нечего делать. Ильев ничуть не выделялся из их толпы.

— Дорожка! — заорал с крыла первый пилот. — Где тебя черт носит?

Заметив Ильева, пилот замолчал. Черные любопытные глаза уставились на штормовку, перебежали на летную форму Дорожки, вернулись на тяжелые сапоги Ильева, на его джинсы, на руки, небрежно сунутые в карманы. Видимо, пилот хотел что-то такое сказать, но в последний момент передумал, погнал Дорожку в салон, а к Ильеву обернулся совсем по-дружески.

— Слушай, старик. Поймай мне змею!

— Зачем?

— Надо! — пилот ударил себя и грудь. — Поймай! Я тебя месяц пивом поить буду! А из змеи я галстук сделаю!

«Сдам по́лоза! — развеселился Ильев. — Разбазарю кунсткамеру…» Ему и правда захотелось сделать это для пилота, но вместе с тем он ощутил ревность — ведь Дорожка многие часы проводила в общество именно этого парня! Сколько ходит по острову разнообразных анекдотов о чае, кофе и стюардессах!..

Пока он так думал, люк захлопнулся, трап отвели к сараю, и Ан-24, громыхая по рулежке, укатил за горб поля. Там он развернулся, взревел, и в шлейфе пыли взошел над головами толпы прямо в вечернее, все более темнеющее, как гигантская пластина слюды, небо.

Влажный ветер, тень вулкана, тревожные вспышки под крыльями самолета — все это было тоже любовью Ильева. Нежной, острой любовью, заставлявшей его внимательно всматриваться в небо и в горизонт, очерченный резкими силуэтами флаговых деревьев, — и так, пока самолет не исчез…

Он вернулся домой, с грустью понимая невероятную и все же реальную вещь — б е з  Д о р о ж к и  н а  б а з е  б ы л о  у ю т н е й. Все было свое, ничего не надо было стесняться и ничего никому не надо было объяснять.

Сон Мен Дин и Наталья раскладывали пасьянс. Разин разбирал образцы и, кажется, собирался заварить еще один кофейник. Коты шныряли по полу, как лягушки с подвязанными под зад камнями. По молодости лет они были так неуклюжи, что непонятно было — удовольствие или боль доставляют им игры?

Ильев провел пальцем по столу.

Пыль… Въедливая курильская пыль…

Всю жизнь ему хотелось жить в городе, жить в чистоте, в спокойствии, в определенности, но так получалось, что большие города оставались за спиной, а он попадал в глухие поселки, ремонтировал плохие дома или ставил палатки, а потом вел маршруты, спутниками в которых были для него Разин, Сон Мен Дин, Наталья… Лида Дорожка быть его спутником не могла. Это он понимал, но не хотел этому верить.

Глава третья. ИЛЬЕВ

Утро наступило влажное. Чувствовалось, что день будет душный. Заперев тепляк, Ильев спустился на берег, на ходу сорвал с куста ягоду шиповника, сунул в рот. Шершавая кожица прилипала к губам, пальцы пахли розовым маслом. И так тихо было вокруг, что невозможно было не почувствовать нежность утра, сгоняющего с выстриженных мышами полян молочные обрывки влажного и густого тумана.

Солнце поставило над вулканом крутую радугу. Там, где она пестрым концом опускалась в океан, вода приобрела церковно-золотой цвет, какой Ильеву приходилось видеть на старых иконах, выставленных однажды в городском музее, — странный, ни на что не похожий цвет…

Океан выкатывал на песок длинные шлейфы нежной пузырящейся пены, а вдали морщился, и волны там бежали мелкие и кудрявые, как овечки. Кое-где они сорганизовывались и подходили к берегу одним валом. Он вздымался, растирал песок, крутил его, мутнел, наконец, рушился. От него, уже разбитого, бежали к ногам Ильева лохматые языки.

Ильев знал, что с мыса можно увидеть буи рыбацких сетей, но не увидел их. И вообще ничего тут не говорило о людях, только ветер шумел, да хлюпала в базальтовых перемычках вода. И, торопясь, надеясь, Ильев шел к поселку, инстинктивно чувствуя, что его ждет там разочарование… Так и случилось — в поселке были только бочки с солью и полуразложившиеся сельдяные акулы. Рыжие, ненужные вещи, пустые ветхие дома… Ни души. Океан лениво выкатывался из марева — посмотреть на тоску Ильева.

На береговой террасе тоже были пусто. Звенели крупные комары, глухо поскрипывали над кладбищем ели. Единственная улочка между домами наглухо заросла лопухами, свесившими к земле свои гигантские вялые уши. От них пахло, как в полдень, но до полдня было еще далеко. И как бы в насмешку под Ильевым на дверях искалеченного тайфуном домика было крупно написано: «Гражданским и прочим лицам вход воспрещен!».

Он толкнул дверь и, ни к чему не притрагиваясь, прошелся по комнатам. Пахло затхлостью. На железных койках валялось то, что раньше было постелями. Стены от пола до потолка были оклеены выцветшими листами, выдранными из японских книг. Он ясно различил на выцветших листах изображения широкоплечих самураев, обряженных в кимоно, и идиллические храмы, отражающиеся и плоской воде.

Отмахиваясь от комаров, Ильев спустился на берег. Этот поселок давным-давно был оставлен людьми, даже рыбаки и те покинули свою стоянку. Только голотурия, покрытая щеточками нежных ресниц, вдруг глянула на Ильева из груды водорослей. Она была теплая, тяжелая, но Ильев знал ее вкус и не стал над ней нагибаться.

Потом он поймал краба. Линялый, почти пустой, краб в еду не годился, и, не желая больше терпеть, Ильев съел остававшуюся у него тушенку, растянув праздник на полчаса.

Продуктов у него больше не было. Была надежда — на Саратовку. Он верил, что в Саратовке есть люди.

Тропа еще раз вывела его к кладбищу. Не останавливаясь, он прошел мимо базальтовой стелы, разрисованной иероглифами. Бамбук, комары, жара — все тут было так настроено против человека, что Ильев обрадовался, увидев перед собой океан. И океан Ильеву обрадовался — обдал водой, бросил под ноги битую рыбу. Раздавленные луковицы, испорченные предметы — добыча с ограбленных океаном судов — валялись повсюду, а в дельте ручья нашлась разбухшая до неимоверной толщины книга. Ильев не подобрал книгу. Он подобрал сморщенную ягоду шиповника и бросил ее в воду. Океан принял игру — выкинул ягоду обратно.

И так они и шли, перебрасываясь ягодами шиповника, банками, пустыми бутылками…

Далеко один из-за другого стали появляться смутные очертания мысов, и, перешагивая через камни, скользя на водорослях, увязая в песке, Ильев ускорил шаг.

А океан был рядом. Прислушивался, шумел, бросался под ноги, отступал и вдруг, запутавшись в ослизлых и серых камнях, взрывался фонтанами, обдавая Ильева и голый песок каскадами брызг и пены.

Присев отдохнуть, Ильев машинально начертил на песке имя Дорожки. Песок под его пальцами вспух, зашевелился, рассыпался, извергая мириады суетливых песчаных блох.

Ильев встал. Начинался прилив, несло холодом. Выпуклые лепешки холодной коды всплывали за полосой прибоя. Прошел час, и пляж стал совсем узким, не пляж, а песчаная тропа, прилепившаяся к скалам…

Когда Ильев подошел к Саратовке, вместо ветровых волн, грозивших тайфуном, по океану вновь катилась мерная зыбь. Узкие гребешки суетливо спешили, неслись, мчались к берегу и так же суетливо растворялись на широких отмелях. Под заходящим солнцем вода стада малиновой. Полые и коричневые водоросли стали малиновыми. И малиновыми стали панцири крабов, скелеты морских ежей, тяжелые голотурии, серые базальты, прозрачные ручьи. Из океана выглядывали малиновые сивучи и трубно гудели.

Ильев шел по малиновым горбылям, и чутье подсказывало ему, что в Саратовке он никого не встретит.

И в Саратовке правда никого не было…

Глава четвертая. ЛИДА ДОРОЖКА

В то лето, в которое мысленно возвращался Ильев, погода стояла не из самых лучших. Чуть только на купол вулкана, в тени которого находился порт, наплывал туман — полеты откладывали. На час, на два, на восемь, на сутки… Случалось, что самолет все-таки добирался до острова, но посадку ему не разрешали, и, покружившись невидимкою в облаках, он возвращался обратно, на Сахалин. Туман не пускал его к земле, выталкивал вверх, к звездам… Таких возвращений Дорожка не выносила. Томясь в тесной комнате стюардесс, она наводила порядок на столиках, распихивала по углам контейнеры с водой, но мысли ее все чаще и чаще возвращались к острову, который в пепельной мгле тумана оставался непостижимым и недостигнутым.

— Приходил Мятлев, — сказала Дорожке Розова, приглаживая щеткой длинные волосы. — Открытку тебе оставил с розочкой. — Она засмеялась и протянула Дорожке открытку, на которой и правда пышно расцвела роза.

— Он хороший парень, — рассудительно продолжала Розова, явно знакомая с содержанием записки Мятлева, но еще одна стюардесса, Уфимцева, прервала ее:

— Девочки! Что за тип сегодня со мной летел! Толстый, противный, с лысиной! Ругался, ворчал и — не поверите! — как мышь, шевелил ушами! Мы над Охой крутимся, посадку надо готовить, а ему то валидол, то пакет, то воды, то улыбочку! Кошмар!

— Зато ты вовремя вернулась, — заметила добрая Розова. — А вот Тоньке не повезло, она на Кунашире застряла. Ей геолог там надоел, тот, который, Лидка, тебя икрой и рыбой снабжает. Он тебе такую рыбину на этот раз передал, что Тонька как корова на весь эфир басом ревела. Сама слышала!

Дорожка не слушала.

Механически переставляя предметы на узком столике, она думала о том, что наконец-то ее заявление о переводе в Хабаровск подписано. Жаль оставлять девочек, жаль уходить с обжитой лилии, но Мятлеву тут не жить — жена загрызет… Все менять надо…

— Соня, — спросила она тихо, когда Уфимцева ушла, — Мятлев сказал — увидимся мы сегодня?

— Конечно! — Розова укоризненно уставилась на Дорожку: — Закружила голову парню, а у него семья…

— Семья! — возмутилась Дорожка. — Пожила бы ты с такой семьей! Застрелишься! Эта баба из Сережки все соки высосала… — И, сдерживая вдруг вспыхнувший гнев, Дорожка более мирно добавила: — Мне заявление подписали…

— А Мятлев?.. Он тоже уедет?

— После развода.

— Ладно, — вздохнула Розова. — Если ты что решила — сделаешь… Уехать вам точно надо. Куда у нас денешься? Будете каждый день с бывшей женой встречаться, а она ведь действительно так ядовита, что ее слюной радикулитчиков растирать можно… — Розова обняла подругу и зашептала: — Ну почему так получается, Лидка? Парней вокруг полно! Красоты тебе не занимать! А тебе все-таки Мятлев встретился… Любишь?

Дорожка кивнула:

— Люблю.

— Вечером он ко мне придет, — предупредила Розова. — И ты прямо ко мне иди. Только, Лидка, не лижитесь вы при мне. Мне в таких случаях плакать хочется. Я не завидую, просто мне в таких случаях плакать хочется… — И вдруг, вспомнив, спросила: — А как же тот геолог на острове, Ильев, кажется?.. Он же без твоего самолета жить не может!

— Так это же без самолета! — расстроенно улыбнулась Дорожка.

— Тонька говорит, что он теперь каждый борт встречает, думает, что ты прилетишь. Стоит у сарая, где ребята почту складывают, и молчит. Другие, те понастырней — к трапу лезут, под юбку заглядывают, а он в стороне стоит. Даже жалко, ей-богу…

— Представляешь, — сказала она, помолчав, — теперь ты будешь летать по большим линиям. Ты красивая. Ты еще и на международные выйдешь, только языки подучи, а то у тебя долгие звуки никак не получаются.

— Ага, — оказала Дорожка.

— И будешь ты на больших самолетах летать, не то что наши! Только пиши, а то мне без тебя грустно будет. Мне и сейчас грустно, будто ты уже уехала… Лидка! А если он вдруг не решится на развод, Мятлев-то? Вдруг он с женой останется?

— Не останется.

В этом Дорожка была уверена. Уверена до того, что грусть всходила в ней, как туман над островными портами. Она подумала вдруг о Хабаровске, о том, как она будет ехать на Саперную, а потом из окна увидит неоновый свет над Домом обуви… В комнате на Саперной она и познакомилась с Мятлевым… Кажется, так давно это было, а сроку-то без малого год…

Простившись с Розовой, она медленно опустилась по лестнице и прошла к остановке. В автобусе, хотя он был далеко не полон, подвыпившие моряки сгрудились за ее креслом — пришлось встать.

— Папа, — сказала Дорожка дома, — мне подписали заявление. Ты продашь дом?

Старик вздохнул. Он всегда старался скрывать чувства от дочери, но сейчас сдержаться не мог:

— «Продашь»! Продать — не построить! Ну почему у тебя все не по-людски? Почему у тебя все наперекор? Почему у тебя все не так?

— У всех так, папа.

— У всех? — переспросил старик сварливо. — Что-то я не замечал, чтобы «у всех» мужья чужие в гостях, как у тебя, штаны просиживали! Что-то я не замечал, чтобы «у всех» отцов от земли родной отрывали!

Дорожка не обиделась на отца. Он был отходчив, он все понимал. Просто в нем говорил возраст… И, подумав о том, что отцу и впрямь нелегко будет оставлять дом, в котором он провел почти тридцать лет, Дорожка почувствовала, что к глазам ее подступают слезы… Ну, правда, почему она такая? Почему у нее все не как у всех? И Мятлев у нее не герой. Не любит жену, боится ее, а с разводом тянет…

Слеза упала на руку. Дорожка осторожно вытерла платочком глаза и заглянула в зеркало. Она знала, что совсем неплоха собой, но зеркало вечно ее разочаровывало. В шепоте Ильева, в словах подруг, в призваниях Мятлева она принимала саму себя несколько отвлеченно, будто все это относилось не к ней, но, оставаясь наедине с зеркалом, она искрение отказывалась понимать, что в ней видят мужчины, чему завидуют и к чему ревнуют в ней женщины?

Успокоившись, она написала сестре: «Буду в Елани в воскресенье. Жди. Лида». На обороте открытки был изображен альпинист, и Дорожка сразу вспомнила об Ильеве. Хорошо, что он будет на острове, когда я отправлюсь в Хабаровск, подумала она. Она не желала Ильеву ничего плохого. Напротив, он нравился ей, и ей нравилось его наивное умение подносить подарки. Вот только дом, в котором он жил с этим ужасным Разиным, ей не нравился. Особенно пауки и ужасный, похмельного вида кролик. Мятлев бы такого выбросил…

Может быть, именно в этом разница между Ильевым и Мятлевым?

И тогда Дорожке стало по-настоящему грустно. В Мятлеве, правда, не было того, чем с избытком владел Ильев — нежности. Первобытной и первозданной нежности. На мгновение Дорожка поймала себя на том, что ей хотелось бы владеть и тем и другим: нежностью Ильева, упрямством Мятлева, настойчивостью Ильева, силой Мятлева… Но так не бывает… Дорожка вздохнула…

Так она сидела и думала, а за окном моросил мелкий дождь, да шатался под ветром фонарь, не столь дающий, сколь отнимающий свет у этого осеннего, этого островного мира.

Глава пятая. ИЛЬЕВ

Он проснулся совсем разбитым, и его напугала густая красная сыпь, выступившая на руках и на бедрах. Сыпь вызывала неимоверный зуд, и он не сразу понял, что это всего лишь следы колючек, в которых он плутал целый день. После Тятино и Саратовки Ильев надеялся только на Добрый Ключ. Рыбаки есть рыбаки — рыба ушла, и они ушли, а геологи, по крайней мере их камералка, более или менее привязаны к одной точке…

Давно угадывавшийся тайфун самым краешком, но задел остров. Ветер нес снежные, как арбуз на изломе, клубы тумана. Мельчайшие пузырьки влаги пропитали все. Океан в бешенстве мотался вдоль берега, бился о скалы, а сверху на него один за другим срывались с обрывов тяжкие струи разбухших от дождя водопадов. Их жесткая пыль еще сильнее сгущала туман, и Ильев с трудом находил путь в этом не прерывающемся ни на секунду дожде, в этом гуле ручьев и чавканье всасывающихся в океан воронок.

Тропа вывела Ильева в лес — грязный, сырой, забитый зеленой трясиной и вялыми лопухами. На невысоких буграх и темное траве прятались алые ягоды клоповника. Ильев с наслаждением ел их, захватывая горстью на ходу, почти не останавливаясь.

Читая ленивые следы медведей и бойкую скоропись лис, он шел усталый и мокрый и чувствовал себя одним из окружавших его деревьев. Мир без океана был глух, шум наката отдалился, все шумы теперь были связаны с лесом.

Люди всегда идут к людям, думал Ильев. Можно забить себе голову идеями Торо, уйти в пустыню, уединиться — все равно в глубине души даже пустынник живет предчувствием встречи с людьми. Люди всегда идут к людям. Как бы и чем бы ты ни обманывал себя, все, что ты делаешь, ты делаешь для встречи с людьми, а значит, и для людей.

Ильев шел и пытался представить время, когда ему не надо будет спешить, отгоняя мысли о больном Разине, когда можно будет привести в порядок одежду, тело, мысли и вспомнить, как все это с ним происходило… Только заранее надо уяснить, сказал он себе, что никто никогда ничего не теряет. И я сейчас ничего не теряю. И раньше ничего не терял. Тех дней, проведенных с Дорожкой, мне тоже не надо жалеть. Судьба подарила мне встречу с красивой женщиной, и с этой женщиной мне было хорошо. И если я и потерял ее, жалеть об этом не надо. Даже думать, что те дни были для меня потеряны, несправедливо.

А разве справедливо, спросил он себя, что больной Разин валяется на плоском берегу безымянного ручьи? Разве справедливо, что Наталья стесняется своей любви к Сон Мен Дину? Разве справедливо, что я таскаюсь по островам, на которых все, что есть от той моей прежней жизни, — воспоминания?..

Эта мысль показалась Ильеву обидной. Он вспомнил, в каких краях провел последние годы. Лето шестьдесят седьмого — на Симушире. Лето шестьдесят восьмого — на Матуа. Лето шестьдесят девятого — на Камчатке и на Онекотане. Лето семидесятого — на Итурупе… Точнее было трудно сказать. Правда, можно было привести координаты…

Наконец он вышел на берег. Океан был медлителен, плавен, свеж. Только в камнях, начиная мутнеть, ломаться, он вскидывался и шел на берег зеленоватой стеклянной стеной. А над океаном, на фоне обмытого ветром неба, Ильев увидел вулкан, увенчанный идеально точным конусом, который цвел в ранних снегах, как сахарная, выточенная на станке пирамида.

Пляж уперся в непропуск.

Камни, по которым надо было пройти, заливались мутными струями. Когда волна уходила, камни взрезали воду, как ржавые ощеренные клыки. Потом над ними снова смыкалась вода, и клочья пены с шумом взлетали вверх.

Выждав, Ильев прыгнул на ближайший камень. Но проскочить опасное место он не успел. Ледяной холод вала прижал его к шершавой скале, вымочив насквозь штормовку и брюки, залил сапоги, и, разозленный, прыгнув на обнажившийся песок, Ильев показал океану язык. Океан ответил ему тем же, только язык у океана был гигантский, стремительный, окаймленный шипящими нежными пузырьками.

Выжав одежду, Ильев направился дальше и за высоким каменистым мысом, над зарослями берез, увидел бамбуковую мачту лагеря геологов на Добром Ключе. То, что он не увидел флага, наполнило его отчаянием. И отчаяние это сбылось — широкая поляна была пуста, на месте палаток лежали венцы использованных срубов, аккуратно сложенные в ящик пустые консервные банки и забытое кем-то ржавое мятое ведро.

Ильев медленно шел по бывшему лагерю… Тут жил Гальверсон. Тут радист… Тут я у Рыбакова чай пил… Тут гегемоны посмеивались над практикантками…

Над густыми кустами шиповника всплыли неожиданные светлые клубы. Ильев вздрогнул. Но это был не дым. Парили источники, заключенные в бетонные ванны. Ильев пошел к ним. Он не хотел проводить ночь в брошенном лагере. У океана, не связанный со случайными вещами, он чувствовал себя менее одиноким. И там у него была надежда.

Подобрав с тропы обломок зеркала, Ильев рассмотрел свое исцарапанное лицо. Загар сжег кожу, глаза покраснели, их резало как песком — видимо, от напряжения лопнуло несколько мелких сосудиков…

Вода в ванне была теплая. Раздевшись, Ильев перешагнул каменный борт, погрузился в воду, осторожно провел ладонями по бокам, по бедрам, по щиколоткам, с радостью чувствуя, как оживает сухая кожа.

Вода пахла серой.

Вытянувшись в ванне, чувствуя, как холодит воздух выступающие из-под воды плечи, Ильев замер. Звезд в небе было так много, что он будто проваливался в их скопления, чувствуя себя совершенно одним, но — странно! — не одиноким. Может быть, потому, что океан и свет звезд не унижали. И не рождали страха.

Остров замер, даже лисы не тявкали. Неужели, подумал Ильев, где-то здесь, на острове, есть люди?

— Есть! — сказал он себе.