Люди Огненного Кольца

— Как десять лет не танцевала! — жалуется мне невеста. — Но зато мужик у меня теперь с баяном, натанцуемся. Я когда впервые Доню увидела, вот, подумала, за кого и век не пойду! Но отец мой уже чувствовал, что Доня мне нужный, и смеялся: «Понадобится, за морского змия пойдешь!»

Танцуют, скинув пиджаки. Танцуют истово. У невесты Дони Плажевского родинка на левой щеке. Это, говорят, к счастью, к крепкой семье к детям.

Рыжий колченогий дед свистит хулигански:

Ах, любила, ах, любила, пила красное вино! А теперь тоскую с милым и гляжу, гляжу в окно…                                      Ах!

Ночь…

Расходятся неразучившиеся ходить. Под ногами шуршат цветы и бумажки. Невесты не видно, но за дощатой перегородкой слышится невнятный от чувств голос Дони. Но это там, за дощатой перегородкой. А тут сдвинутые столы, груда посуды, треснувшая повдоль старая, забытая всеми в углу икона. Пауки сплели за иконой призрачную светлую сеть. Не подымается, видимо, у Красновой рука вытереть икону влажной тряпкой… И такая тишина, такая пустынь в глазах святой девы, что громом и грохотом кажутся чуть доносящиеся из-за перегородки счастливые голоса Дони Плажевского и его жены…

19. Сигарета

Только успели мы разгрузить платформу, ударил дождь. Прозрачная кровь неба сбивала цветы черемух, прибивала дорожную пыль, катилась ручьями. В сарае немедленно расплылась лужа, похожая на запрудное озеро, лежащее за нашим цехом. Мы смотрели на лужу, хотели курить, но на пятерых была одна сигарета.

— Роман не курит — значит, на четверых, — уточнил Плажевский.

Саня нехотя потянулся. Сигарета принадлежала ему, поэтому он не торопился, делал короткие затяжки, задумывался, не замечал нас… Он думал: работу закончили, дождь скоро пройдет, и пусть сигарет нет, но вот он, Саня, сигарету имеет, поскольку всегда считал, да и других предупреждал не раз: запас карман не дерет, запас карман не топырит…

— По кругу, — сказал Доня.

— И не жадничай, — просительно добавил Овсеенко.

Саня не торопился. Зачем торопиться? Он смотрел на меня, на Доню, иногда на Ваганова. На Овсеенко и Федина не смотрел один — дед, другой некурящий… Дым сигареты несло на нас, дым щекотал ноздри.

— Может, хватит? — спросил Роман.

Таких ноток я в его голосе никогда не слышал.

— Ты чего, Рома? — насторожился Овсеенко. — Ты же не куришь!

И тогда тихий Роман ударил Саню. Сигарета упала в лужу, зашипела, погасла. Саня вскочил, но тихий Роман поднял деревянный молоток и сказал негромко:

— Только болтни!

Саня тоскливо сжался. Сигарета плавала в луже.

— Может, подсушить табачок? — нерешительно предложил Овсеенко, но его не поддержали. Небо уже очистилось, ветер стих, до магазина недалеко было…

20. Дождь

Между районо и библиотекой поставили памятник — гранитную глыбу с огромным солдатом с винтовкой через плечо. Тянули с открытием долго, время шло, и лишь газета напоминала о том, что возведение памятника не прекращается.

Однажды Коля Гудалов сказал:

— Идем смотреть памятник.

Он видел, как утром на каменного солдата накинули огромный брезент.

День выдался жаркий. В тени брезента и под заборами купались в пыли куры, широко раскидывали крылья, открывали клювы. Мы с Колей пришли рано, но у пивного ларька, у районо и библиотеки толкались люди.

— Смешно как! — заметил Коля, обдувая пену с краев пивной кружки.

Народу все прибывало, но разговоры не становились громче, и в самый жар брезент наконец скинули.

Кившенко, как депутат, сказал речь, опираясь рукой на гранитную глыбу, и я узнал, что Кившенко из тех, кто дошел до Эльбы и был дважды ранен.

Когда он закончил, его похлопали по плечу, а на помост влез представитель военкомата майор Жерин. Четко, делая паузы, он стал читать фамилии погибших на фронтах тайгинцев.

— Корягин Иван, Петров Иван, Долженкин Георгий, Ивлев Иван, Сарычев Михаил, Васильченко Георгий… — он выговаривал каждый слог, каждую букву. Когда речь шла об офицере, называл и звание. В толпе ахали, кто-то все время плакал. Коля отставил кружку. Я видел, как вытянулось его лицо, когда Жерин прочитал:

— Гудалов Гавриил, Гудалов Виталий, Гудалов Константин…

Я не знал, что у Коли убиты на войне три брата. Я не знал, что дед Овсеенко служил в ополчении. Я не знал, что у Федина и Ваганова погибли отцы, а у тетки Власовой, нашей сторожихи, дочь была в плену и тоже погибла… Людей, непричастных к истории, на площади просто не было. И с каким-то странным облегчением я услыхал имена братьев:

— Гончаров Леонид, Гончаров Владислав…

Я не был тут посторонним.

Жара пекла. Куры встряхивались в пыльных лунках, прикрывая мутными пленками круглые пустые глаза, тихо клохтали. Я бы сменил уставшего майора, но это было  е г о  чтение, и, все больше и больше узнавая нового об окружающих меня людях, я вдруг почувствовал на щеке влагу.

Вытер щеку.

Странно, но в такой безоблачный день нашлось все же облачко, обронившее вниз пару капель. Не я один, многие поднимали глаза и удивлялись — откуда, как в такую жару может дождь капать?

21. Сережка-лесник

Антенна путалась в клочьях тумана. Щербатые жерди были прислонены к сараю, за стеной которого, томно похрюкивая, разрывали многолетние отложения своих предшественников гладкие, круглые поросята.

А в доме всегда было тихо. Мне нравился этот дом — самый крайний в Забуре, за ним сразу начинался лес. Кривые деревья отражались в стеклах веранды, в комнатах скрипели сухие полы, в кухне постоянно возилась тетя Граня. Тряпки, кастрюли, ножи… Я никогда не мог догадаться — начало это или конец уборки?

Сергея легче всего было найти в лесу. Разбросанные по траве картоны, как зеркала, отражали плывущие над ними облака, темные, как после дождя, деревья, покосившиеся поскотины.

— Лесник! — говорили о Сергее.

Он не обижался. Он семь лет проработал в цехе, и его все знали. Может, поэтому был он как-то и незаметен.

Только в лесу, с кистями в руках, преображался: писать!

Иногда я рассматриваю альбомы. Их у меня два. В первом — закатные облака, оранжевые изгороди, желтый покой полей, умиротворяющая зелень… Как по озеру, скольжу я по листам альбома и с удовольствием, показываю его друзьям, ибо делиться спокойствием — само по себе радость.

Но второй альбом я просматриваю гораздо реже. Сергей подарил мне его в день отъезда. На первом листе, под надписью «Помни!», изображен он сам, в кепке, с каким-то мешком на плече, улыбающийся… На втором листе — женщина, на третьем — ее же лицо. Акварель, написанная ясно и смело. Вы будто склоняетесь над смеющимся лицом, смотрите в глаза, отражающие все небо… А дальше — изображения рук. Одних только рук. Зовущих, требующих, хотящих, заломленных, ищущих, ласкающих и таких, о которых говорите невозможно.

И снова та же женщина. По пояс. В рост. На прогулке. Спящая. С подсолнухом в руке… Не знаю — кто она. Никогда ее не встречал… Может, Сергей придумал ее, как придумываются иногда мелодии. Но тогда, откуда эта родинка на щеке, царапина на голом колене, разрез глаз — детали, настойчиво переходящие из рисунка в рисунок?..

И мне хочется сесть в поезд и вернуться в Тайгу.

22. Заснеженный город

Ах, как кратко говорят энциклопедии даже о сложных вещах а понятиях!

Город. Население. Предприятия. Транспорт… А в памяти — раскиданные по холмам дома, деревянные тротуары, стены депо. Мемориальная таблица: «В 1905 году здесь выступал Сергей Миронович Киров». Здесь же в давние и все же близкие времена стрелял из-за брандмауэра депо в моего отца колчаковец. К счастью, промахнулся, попал в лошадь. Бой длился почти шесть часов и кончился лишь тогда, когда кавалеристы, спешившись, обошли засаду и расстреляли белых пулеметчиков…

А столярный цех был похож на лошадь, привязанную к столбу пучком электропроводов. Качался снег. Упорный, белый, неповторимый. Я шел за отцом, и за нами оставалась тропа. Шоферы автобусов, ухмыляясь, проверяли по нам часы. Снег над нами не скрывал звезд, он сам был как звезды — мерцал, серебрился, вот только на губах таял.

А весной — лужи. Будто кто специально рвал небо на голубые клочки и клочки эта раскидывал всюду…

ЛЮДИ ОГНЕННОГО КОЛЬЦА

Курильские повести

ИЛЬЕВ. ЕГО ВОЗВРАЩЕНИЕ

Лиде

Глава первая. ИЛЬЕВ

Сигареты еще оставались, но Ильев не решался курить. После первой затяжки ноющая боль пронизывала левую руку и остро колола сердце, вызывая болезненный страх перед этой, так неожиданно настигшей его болезнью… Великое, величественное одиночество окружало Ильева. И, будто подчеркивая это, океан насмешливо катал по песку рыжие, обросшие ракушками поплавки. Только там, где песок был вытеснен скалами, океан переставал смеяться — вода выкатывалась на шершавые стены застывших лавовых потоков, вставала фонтанами мутно-зеленой пены и опрокидывалась назад, в бездну, на поверхности которой, как темные пустые бутыли, раскачивались ленивые сивучи.

Под обрывами песок заплыл, напитался водой, тускло поблескивал. Каменные полости сочились гнилью, берег кололся и отступал перед океаном, как сахарный. Над пеной и одиноко торчащим над водой кекурами кричали чайки.

В песчаных зеркалах Ильев видел свое отражение, всего себя, отощавшего, ободранного после работ на вулкане, на его шлаковых, вечно текущих из-под сапог осыпях… Кожа да кости!.. Впрочем, не это сейчас главное… Самое главное — шагать и шагать сквозь морскую пыль, перешагивать скользкие валуны, преодолевать эту скользкость и странную, кажущуюся крупность предметов… Ильев задыхался. Сердце покалывало, в ногах стояла почти привычная боль. Лисы, лениво расковыривающие гниющие груды водорослей, не торопились уступать ему дорогу.

В нескольких километрах севернее, на берегу безымянного ручья, остался Разин. Еда у него была, но — больной — он мог надеяться теперь только на Ильева. И Ильев шел, спотыкаясь и проклиная прилив, затопивший плотную, убитую водой кромку пляжа. Ноздреватые глыбы шлаков, туман, пена, запах водорослей, тявканье лис, ругня бакланов и чаек…

Ильев обрадовался реке. Река была тихая.

Замкнутая в желтую рамку бамбуков, она прозрачно несла не тронутые ни рябью, ни мутью воды между плоских песков, заслеженных лисами. В самом устье ее океан лениво валял алый синтетический поплавок, расписанный хищными иероглифами. Такие же, только стеклянные и оплетенные цветной капроновой нитью, фантастически расцветили берег. Но обилие поплавков не говорило о близости людей. Люди могли быть только в Тятино — сезонном поселке рыбаков, берущих горбушу. Их было шестеро. Ильев помнил каждого. Помнил, как медлительно, но точно подгоняли они топорами ящики, как медлительно и тщательно одевались, как медлительно, но надежно натягивали рыжие робы на круглые громоздкие плечи.

Люди могли быть и в Саратовке: маршрутная пара Гальверсона, скорее всего Ленька Рыбаков и Мила Демидова. Люди могли быть и дальше — на Добром Ключе, если лагерь еще не снят. Месяц назад именно там обитал бородач Гальверсон, весельчак и говорун, страстный ругатель всех табаков мира, даже виргинских… И люди, наконец, могли быть еще дальше. Правда, о них Ильев пока не думал — добираться до них означало бы убить лишние трое суток, а за это время не только у него, но и у Разина кончились бы продукты…

Уходя, Ильев туго перетянул бинтом распухшую ногу Разина, и тот хмуро сказал:

— Как же я из палатки выползать буду?

— А ты не выползай, — посоветовал Ильев. — Палатка без пола. Поднял стенку и дыши воздухом!

Но «бесполая» палатка утешить Разина не могла…

Далеко в океане Ильев увидел силуэт большого траулера. Безразличный ко всему, что обитало на суше, траулер упорно вспахивал встающие перед ним валы, и, когда Ильев вышел к очередной реке, он все еще маячил в пределах видимости.

Бухта, на берег которой вышел Ильев, дышала теснотой, холодом. В редкой, какой-то выщипанной, траве темнели скрученные, как веретена, вулканические бомбы. С надеждой (все, что он мог противопоставить тревоге) Ильев полез по хлюпающей дернине к ветхому тепляку, в котором могли оказаться продукты, оставленные пограничниками. Взобравшись наверх, Ильев выругался.

От тепляка остался только фасад, фальшиво и гордо сверкающий единственным сохранившимся в окне стеклом. Все остальное обрушилось, сгнило, и среди слизи, поганок и бамбуков таинственно мерцали пластмассовые японские игрушки, принесенные кем-то с пляжа. Вздохнув, Ильев пополз вниз.

Он знал, что те успеет дойти до Тятино засветло, и все-таки торопился, обходил непропуски, увязал в песке, равнодушно спешил мимо разбитых ящиков и разбитых шхун.

Еще за одной рекой он увидел высокий обрубистый мыс, над которым распластались горизонтальные кроны пиний — косматые, кривые, темные… Здесь, вспомнил он, месяц назад работала вторая маршрутная пара Гальверсона — Сон Мен Дин и Наталья. Он вспомнил о них с такой надеждой, что улыбка раздвинула его губы.

Овраг, поросший гигантскими лопухами, под которыми земля была совсем голой, вывел его на широкую поляну, в центре которой тяжело, как старый бесформенный гриб, наклонился к рыжей траве тепляк с крохотным окошком, забранным тускло отсвечивающим куском целлофана. Над крышей тепляка, на бамбуковом шесте, лениво развевалась выцветшая женская юбка, и Ильев подумал — Натальина…

Он подумал так потому, что и сам в свое время посмеивался над Натальей. Вечным ее спутником в поле был Сон Мен Дин, и каждой весной Наталья слышала одно и то же: ты забудешь за лето русские слова, ты нарожаешь на острове корейчат, ты поселишься в тепляке и будешь выращивать помидоры… Наталья только улыбалась. Корейчат она не собиралась рожать, помидоры были вообще не в ее вкусе, но от Сон Мен Дина отказываться она не хотела. И хотя Ильев знал обо всем этом, выцветшая юбка на шесте была почему-то воспринята им как знак Натальиного поражения.

Запалив изгрызенную крысами свечу, Ильев осмотрел тепляк. В центре стояла железная, заплывшая окалиной, дырявая, как старая сеть, печка. И таким же дырявым был потолок тепляка. Серебристые нити паутины свешивались с балок, было пусто и тихо.

Сумерки медленно опустились на остров. Сперва исчез океан, потом деревья, потом все окружающее. Хотелось есть, но последнюю банку тушенки Ильев берег. Устроившись на нарах, которые он покрыл травой, Илью внимательно вслушивался в запахи мятой гречихи, теплого песка, паутины. Звезды толкались в незалатанных дырах потолка, шелестела над низкой крышей темная на фоне звезд юбка.

Ворочаясь, Ильев пытался считать до ста, до тысячи, но сон не приходил, и не оставалось ничего другого, как смотреть на звезды и напоминать. И когда под утро в самую большую дыру заглянула Большая Медведица, Ильев все еще не спал. Он лежал и думал о женщине…

Глава вторая. ЛИДА ДОРОЖКА

В то время, в которое он вернулся, ее звали Лида Дорожка, и он привел Лиду на базу, чтобы показать «чудеса» — те, что окружали его на острове.

База геологов размещалась в деревянном бараке отремонтированном Разиным и Ильевым, и вокруг этой длинной нелепой постройки постоянно толклись местные гуси, телята и другая более или менее крупная живность. Однажды в раскрытое окно заглянул, приведя Наталью в восторг, огромный спокойный бык. Лоб у него был шерстист, приятен, не лоб, а лужайка, вымоченная росой. Вот глаза только подкачали у быка: мутностью своей они совершенно определенно выдавали его ограниченность.

Сквозь всегда открытые двери вошел однажды в комнату малорослый местный конь по кличке Парк. В отличие от быка держался он настороженно, и даже Наталье, протянувшей незваному гостю кусок хлеба, поверил не сразу. Но когда поверил, стал приходить. Правда, в комнату его больше не запускали.

И еще жили в бараке пауки самых разнообразных форм и расцветок. Как шестиногие бородавки, висели они под потолками, расшитыми крупной, почерневшей от времени планкой. Под пауками лениво, как вертолеты, метались и воздухе мотыли, покрытые липкой пыльцой и легкомысленными узорами. А за дощатой стеной, в нежилой стороне барака, устроили себе приют деревенские полуодичавшие свиньи. Кормились они рыбой и гребешками.

Поселившиеся в доме коты прыгали по нарам, сваливали на пол посуду, прятались в рюкзаках, раскачивались на пыльных марлевых занавесках. В дальнем углу время от времени появлялся пугающий своей неподвижностью полоз. Когда его будили и заставляли ползать по туго натянутой проволоке, Наталья непременно спрашивала:

— А он правда холодный?

Притворное ее удивление пропадало зря — никто не хотел проверять температуру полоза, несмотря на его вполне добрую репутацию. Больше того, когда полоз однажды упал в яму, даже Сон Мен Дин не захотел ему помогать. Так полоз и лежал в яме, пока не исчез. Сам ушел или кто-то ему помог — осталось загадкой, но Наталья все лето вздрагивала, стоило лишь ей наткнуться рукой на кусок веревки.

А вот кролик — находка Сон Мен Дина — был просто великолепен! Его расклешенные, как матросские штанины, уши и беспробудно-красные глаза изумляли даже Ильева. При появлении нового человека кролик надувался, пыхтел и делал вид, что его все боятся.

Что-то всегда падало, ухало, скрипело в глубинах барака, но люди и звери, населявшие его, одинаково считали его своим, а местных жителей хватал родимчик при одном только приближения к стенам, за которыми, по их мнению, нашел место самый жуткий островной вертеп. И, будто не желая ронять столь достойную славу, тут же постоянно крутился ласковый пес Потап — чаще всего возле печи, где было удобно делать плезир, то есть счастливо грызть добытую где-то утиную или гусиную лапу.

И еще в доме пахло кофе. Его варил Разин и не торопясь, с удовольствием, маленькими глотками пил чашку за чашкой.

— Не ходите к тумбочке, — предупредил он встревоженную Дорожку, — там с утра сидит какая-то гадость.

Дорожка нерешительно улыбнулась.

Ильев взглянул на Сон Мен Дина, строгавшего ручку для молотка, на нагло разглядывавшего стюардессу Разина, на застеснявшуюся вдруг Наталью и понял, что каждого из них терзает один вопрос — зачем он привел в их дом такую элегантную, такую голубую красавицу? Что она может тут делать? Чем ее можно занять? Что общего у нее с Ильевым?

Жара выжимала из воздуха влагу. Капли мутно собирались на обрывках обоев. Голые, обломанные тайфунами деревья торчали за окном — черные лестницы, не ведущие никуда. За ними в душном тяжелом мареве дрожали далекие голубые хребты Хоккайдо…

Дорожка смотрела на печь.

Печь была черная, кирпичная, выдержавшая немало землетрясении. Работала она только при южном ветре. Все другие заставляли ее задыхаться и судорожно впускать в комнату клубы едкого дыма. Вокруг печи, освобождая только проход к ней, тянулись застланные спальными мешками нары, на которых удобно было есть, курить, спать, проигрывать Потапа и зверей в нарты. И в этом знакомом, привычном до скуки месте вдруг очень чужой, очень далекой показалась Ильеву Дорожка. Все на ней было чужим: летная голубая форма, красивая сумка, золотой значок на груди, туфли, пилотка…

— У вас всегда так?

Дорожка не хотела сказать ничего плохого, просто ее немного раздражал Разин, так и не вставший с нар, но вопрос больно уколол Ильева.