Кругосветное путешествие короля Соболя

— У меня сейчас неотложные дела…

— У меня тоже. Мне необходимо немедленно переговорить с вами.

Август огляделся вокруг и с недовольным видом зашагал к лачуге, стоящей немного на отшибе. Мы зашли в нее. Она была необитаемой и служила чем-то вроде склада. Тюки мехов громоздились почти до потолка. От них шел кислый запах плохо выделанной кожи. Но главное, они заглушали звук. Август прикрыл дверь, которая запиралась изнутри на грубо выпиленную деревянную щеколду. Зажег две свечи, стоящие на бочке.

— Где Степанов? — сразу же спросила я.

— Степанов? Почему вас волнует эта жалкая личность?

— Отвечайте.

— Он недалеко отсюда, в надежном месте, под охраной наших друзей.

— Живой?

— Больной, как мне сказали. Но да, живой. А что?

— Что именно он сделал?

Август сурово на меня посмотрел. В голове у него наверняка вертелось множество вопросов по поводу моих чувств к этому человеку, который никогда не делал тайны из своей страсти ко мне.

— Отвечайте, умоляю. Потом я вам открою, в чем тут дело.

— Ну что ж, он попытался отравить нас, и мы схватили его в тот момент, когда он готовил у себя зелье.

Я посмотрела Августу прямо в глаза. Он выдержал мой взгляд, не моргнув.

— Это ложь, — сказала я. — Он хотел раскрыть ваш заговор, а вы ему помешали.

— Наш заговор?..

— Не будем терять время, друг мой. Я все знаю. Бегство, которое вы замыслили, двадцать четыре заговорщика, судно, которое вы собираетесь захватить, чтобы покинуть Камчатку.

Август остолбенел. Я затруднялась определить выражение его лица: в нем боролись страх, удивление, гнев, любовь тоже, как я надеялась.

— Я только хочу знать, что сделал Степанов.

Он заколебался, потом ответил глухим голосом:

— Он попросил о встрече с комендантом, чтобы раскрыть ему тайну. Это было вчера после полудня. Караульный его не пустил.

— А потом?

— Он вернулся к себе и начал писать длинный донос. У нас были все основания следить за ним. Один из наших зашел к нему под каким-то предлогом и застал его сидящим за столом и чиркающим по бумаге. Я приказал схватить его. Он заорал. Проходящий казацкий дозор стал его защищать. Наши друзья объединились, чтобы помешать им. Подошло подкрепление. В конце концов подъехал комендант и успокоил войска. И предоставил нам судить несчастного.

— Что вы с ним сделаете?

— Я еще не знаю. Помешаем навредить нам.

— Выслушайте меня, Август.

Пришло время во всем признаться. Я присела на тюк с мехами и предложила ему сделать то же самое.

— Я выяснила все подробности вашего заговора благодаря болтливости моей горничной. И это я попросила бедного безумца, у которого в голове бредовые грезы, донести о заговоре моему отцу.

— Вы!

— Я.

— Но… почему?

— Чтобы спасти вас, Август. Я знаю, что вы связаны обязательствами, что ссыльные вынуждают вас следовать за ними. Я хотела освободить вас, вот и все. И если этот способ оказался негодным, нам следует придумать другой. Я не покину вас, Август.

Я видела, как менялось его лицо, пока я говорила. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Он поднялся, отвернулся к костяным ребрам хижины, потом встал ко мне лицом:

— Ничей я не пленник, Афанасия.

— Что вы хотите сказать?

— Я по доброй воле вступил в этот заговор и остаюсь в нем без всякого принуждения.

— Вы заявляете мне, что… вы меня обманули?

Приглушенная атмосфера замкнутого пространства, колеблющееся пламя свечей, животный запах мехов, наваленных в полутьме, — все придавало сцене странную торжественность. Когда Август приблизился, чтобы доверить мне свои мысли, он показался мне прекрасным, как никогда. Как бы неприятно мне ни было услышать его слова, вид его очерченного тенями лица, благородство манер, гармоничные движения сильных рук наполнили меня неожиданным счастьем.

— Афанасия, вы ведь знаете, каково мое происхождение и какое положение я занимал до плена? Мы достаточно говорили об этом, и вы пролили слишком много слез над моей разбитой судьбой. Неужели вы думаете, что мне достаточно той свободы, которую дал мне ваш отец? Настоящая свобода для меня — это занять свое место в мире, вырваться из царящего здесь абсолютного произвола. Назначат другого коменданта, и он будет вправе опять заковать меня в кандалы. Какая надежда останется мне, пусть свободному, покинуть эту унылую дыру?

— Но я… — вырвалось у меня.

— Вы, Афанасия, вы… Что я могу вам предложить? Брак, который превратит вас в жену ссыльного и поселить в одной из этих лачуг, которую обставила ваша мать и куда я заглянул во время одной из поездок на побережье? Жизнь в окружении свинцовых горизонтов, среди изгнанников и медведей. Если только я чудом не получу какой-нибудь пост в сибирском городке, который покажется нам чудесным, потому что будет чуть ближе к Москве…

Я молчала. Слова Августа звучали весьма убедительно. Однако общий смысл его речи казался мне проникнутым ложью — как деревья, источенные жучками, еще хранят видимость здоровья, хотя уже готовы рассыпаться в прах.

— В таком случае зачем же вы меня…

Август опустил глаза. Когда он начал отвечать, благожелательная мягкость его голоса возмутила меня еще больше, чем сами слова.

— Признаюсь, когда я прибыл сюда, то постарался снискать благосклонность коменданта и добился этого, давая уроки языков и музыки, которые доставили нам столько радости. Вы растрогали меня, Афанасия, и ваше общество всегда доставляло мне большое удовольствие. Однако же это вы…

Его смутил мой суровый вид, и он продолжил, напустив на себя ложную веселость:

— …это вы оказали мне честь своим признанием в любви, выступив заступницей — да так смело — перед вашим отцом, чтобы добиться моей свободы и предложить супружество.

Я вскочила. Лицо горело от оскорбления, словно он надавал мне пощечин. Мне захотелось плакать, но слезы высушил жар возмущения, которым пылало все мое существо.

Без сомнения, это были решающие мгновения в моей жизни. Именно в ту минуту я рассталась с детством и его наивными мечтаниями. В напряженной тишине крошечной хижины я увидела все: мою прошлую жизнь и жизнь будущую, необозримый ход существования, которое до сих пор я сводила к тесным рамкам семьи и замужества. В тот момент я и стала той, кем остаюсь до сегодняшнего дня.

— Вы лжете, друг мой, — сказала я, поворачиваясь к Августу, которого поразила произошедшая во мне перемена. — Вы лжете мне, а главное, вы лжете самому себе. Однако во многом вы правы.

Я сделала шаг вперед.

— Я люблю вас, Август, и вы тоже меня любите. Об этом вы не говорите. Но я в этом уверена. Не думаю, что вам уже случалось пережить подобную страсть. Вот почему вы не сумели ее распознать.

Я на мгновение замолкла, расхаживая вокруг Августа, который опять присел у свечей, и продолжила, словно размышляя вслух:

— И все же вы правы: я хотела, чтобы вы заплатили за нашу любовь слишком дорогую цену. Я решила, что добилась для вас свободы, а на самом деле собиралась заточить вас в невыносимой перспективе пошлого брака, душной жизни в тесных берегах.

Откуда брались эти слова, удивлявшие меня саму? Мне казалось, что я открываю неведомый континент, одновременно описывая его.

— Что касается вас, — снова заговорила я, — вы не говорите правды, возможно, потому, что сами ее не знаете.

Август приподнял брови.

— Я хочу сказать, что вы стремитесь к побегу не затем, чтобы занять подобающее место в стране, где вы родились.

— Не затем?

— Нет. Вы сами рассказывали мне, что, несмотря на многочисленные попытки, все там потеряли, а ваша государыня запретила вам туда возвращаться.

— Это верно. И что тогда?

Я подтянула тюк с мехами и пристроила его напротив Августа. Села и взяла его руки в свои.

— Тогда получается, что свободой вы называете неизвестность и вашим поприщем становится целый мир, со всем лучшим, если оно вам суждено, и всем худшим, если оно должно случиться. Я понимаю это и хочу, чтобы вы знали: мое самое горячее желание — увидеть, как к вам приходит это счастье. И разделить его с вами.

Я приблизила его руки к своему лицу и только тогда дала волю слезам.

— Почему вы не попросили меня последовать за вами? — сказала я меж двух всхлипов. — Я пойду за вами на край света.

Август плакал вместе со мной. Посмотрите на него сейчас, на этого большого дурня: он готов пролить слезу всякий раз, когда мы говорим о том трагическом и чудесном моменте.

— Никогда, — ответил он, — никогда я не осмелился бы предложить вам такое.

— Но когда любят по-настоящему, Август, то желают счастья любимому. Я предложила вам то, что еще вчера считала единственным выходом, обеспечивающим это счастье. Но теперь я вижу другой выход, принимаю его и даже желаю.

Мы встали и поцеловались с такой яростной страстью, какой еще никогда не испытывали.

Между нами не осталось ни недомолвок, ни условностей, которые до той поры мешали проявиться желанию и нежности. Осмелюсь ли я признаться, что там, на груде мехов, в хижине, лишенной минимальных удобств, я и стала настоящей женой Августа?

Мы еще долго лежали, сплетясь, и слушали царящую снаружи тишину. Нас наверняка искали, но никому не пришло в голову обнаружить нас в нашем укрытии. Обмениваясь любовными признаниями, мы обговорили наши будущие роли. Отныне я была полноправной участницей заговора и в этом качестве поклялась хранить тайну. Сначала все должно было оставаться без изменений, и мне предстояло занимать привычное место подле родителей. Я буду куда полезнее внутри форта, где смогу за всем наблюдать.

Я получила от Августа заверение, что Степанова не казнят. Раз уж я позволила себе играть жизнью несчастного, то как минимум обязана была ее сохранить.

Потом, расцеловавшись на прощание, мы с сожалением вынуждены были расстаться. Уже наступила ночь. Я тихонько вернулась в острог, Август пошел своей дорогой.

У себя в комнате, чтобы успокоить нервы, я взяла «Новую Элоизу». Это было странно. Роман, который я столько раз читала, вдруг заново открылся мне, приобретя совершенно иной смысл. Я представляла себе, как Элоиза, вместо того чтобы дожидаться возвращения Сен-Пре в Кларансе, бросается за ним в южные моря и переживает приключения, схожие с приключениями адмирала Ансона[26], — книга с их описанием всегда лежала у Августа на столе. Мне казалось, что самые счастливые минуты ждали их на тех сказочных путях, неизведанных и переменчивых — во всем, кроме любви, которая никогда бы их не покинула.

VII

Заговор ссыльных — к моменту, когда Август к нему присоединился, — уже претерпел множество превратностей. Заговорщики разрабатывали один план за другим, но все они казались обреченными на неудачу.

Первой мыслью было использовать для бегства один из торговых кораблей, экипаж которого поднял бунт. Это выглядело слишком рискованным. Затем Август предложил получить у коменданта острога разрешение на использование какого-нибудь судна для перевозки добровольцев в колонию, которую он якобы собирался основать на мысе Лопатка. А там уже заговорщики заставили бы корабль продолжить путь. Но комендант отнесся к просьбе весьма холодно, тем более что у него было очень мало судов для собственных нужд.

И наконец, последней идеей, которую и принялись осуществлять, было заручиться поддержкой экипажа и командования корабля, который время от времени курсировал между Камчаткой и Охотском, поселением на материке. Назывался корабль «Святые Петр и Павел». Его капитан согласился помочь ссыльным. Помимо вознаграждения, которого он ожидал за свое предательство, ему еще была дана гарантия, что на борт будет взята одна женщина из Большерецка, его любовница.

Но многое оставалось неясным. Посадка ссыльных на корабль неизбежно привлечет внимание. Если комендант пошлет войска с приказом вмешаться, заговорщики попадут в ловушку и не смогут оказать должного сопротивления.

Помимо этих трудностей возрастал риск, что заговор будет раскрыт. Много раз возникали серьезные угрозы, на которые предводители заговорщиков реагировали самым жестким образом, вплоть до убийства подозреваемых. Просто чудо, что слухи не дошли до властей. На самом деле комендант больше боялся коренного населения, чем ссыльных. Он подозревал, что местные жители постоянно замышляют смуту. Он подавлял эти воображаемые восстания с чудовищной жестокостью. Ему случалось отдавать приказ уничтожить целые деревни. Полиция применяла пытки, чтобы вырвать признание у невиновных, что влекло за собой новые мучения.

Со стороны ссыльных комендант вроде бы не ждал опасности — возможно, потому, что кичился благородным обращением с ними и рассчитывал на ответное уважение. Такое доверие всячески поддерживалось Августом, который умудрился если не внушить к себе любовь, то играть навязанную роль примерного сына.

Но если сам комендант ничего не ведал, то у его начальника канцелярии давно зародились подозрения. Августу намного труднее было разыгрывать перед ним невинного простачка, потому что тот видел его за шахматами и знал, на какую изощренную хитрость и скрытность Август способен. К тому же начальник канцелярии поддерживал постоянную связь с разными людьми и среди прочих со своим двоюродным братом Измайловым, который стремился погубить Августа — то ли из ревности, то ли из-за соблазна получить награду, а может, из простого желания выслужиться, присущего любому придворному. Эти люди часто посещали приезжих и осевших здесь ссыльных, могли слышать кое-какие разговоры и предвидеть события, о чем сообщали начальнику канцелярии.

Последний раз тревогу подняли почти сразу после того, как я примкнула к заговорщикам. Я могла своими глазами наблюдать за происходящим непосредственно у нас дома.

Вызванный отцом, которому доложили о подозрениях, Август с большой ловкостью опроверг все обвинения, назвав их пустым вымыслом. До последнего мгновения я боялась, что он спасует. Но он сумел убедить коменданта, что эти россказни — следствие зависти. Раскрыл маленький секрет, сказав, что у его обвинителя есть любовница, которая не обходит своей благосклонностью одного из его товарищей-ссыльных. Эта тонкая смесь правды — комендант вызвал женщину, и та призналась — и лжи позволила отрицать очевидное. Но сколько еще времени это продлится? Слишком часто все висело на волоске, слишком много возникало подозрений и слухов, чтобы рано или поздно отец, в свою очередь, не заподозрил истину.

Последний случай ясно дал Августу понять, что столкновение неизбежно, а его исход весьма сомнителен. Следовало подготовиться к силовой схватке. Август потребовал себе всей полноты власти, так что стал кем-то вроде главнокомандующего. Он принял военные меры, продиктованные его первой профессией. Разделил заговорщиков на группы, поставив во главе каждой своего командира. Так, Олег Винблад возглавил правое крыло, а Хрущев — левое. Заговорщики уже давно запаслись оружием, которое должны были забрать с собой, чтобы преодолевать опасности путешествия. Август раздал его всем участникам. Он велел разрушить мостик через ручей, отделявший лагерь казаков от деревни ссыльных. Вместо него положили узкую доску, по которой можно было пройти только поодиночке. Он организовал патрули и обязал всех спать с оружием наготове.

В конце последнего своего визита, когда он должен был ответить на обвинения начальника канцелярии, Август улучил момент, чтобы зайти ко мне в комнату и поцеловать меня. Мы свели к минимуму любовные излияния, целиком отдавшись новой роли — роли сообщников. Поскольку я жила в остроге, то находилась в средоточии власти и должна была подмечать малейшие изменения в поведении коменданта. Мне следовало подстеречь момент, когда он окончательно убедится в виновности Августа. В случае если отец решит арестовать его и станет предпринимать соответствующие меры, я должна буду послать к Августу свою горничную с красной лентой.

Долго ждать не пришлось. Уже назавтра после долгого совещания с начальником канцелярии отец отдал приказ судейским схватить Августа. Я послала ленту и затаилась.

Ожидание показалось мне невыносимо долгим. У меня все валилось из рук. Я слышала, как отец в гостиной мечет гром и молнии. Чуть позже я столкнулась с ним в коридоре: он надел парадный мундир и держал в руке саблю.

— Вы собрались на парад, отец мой?

Он выругался. Было ясно, что отныне он распространил на меня ту же ненависть, которую теперь питал к Августу. И если в отношении меня он, несмотря ни на что, еще проявлял сдержанность в физическом проявлении этой ненависти, то следовало опасаться, что на Августа она обрушится самым яростным и жестоким образом. Возвращаясь в свою комнату, я дрожала.

Секретарь отца зашел ко мне с приказом написать Августу письмо с просьбой прийти ко мне в острог. Из этого я сделала вывод, что официальные способы оказались несостоятельными и теперь власти пытались прибегнуть к хитрости. Я попросила секретаря оставить меня одну на несколько минут, чтобы я могла сосредоточиться и сочинить послание. Я использовала это время, чтобы выдернуть несколько ниток из красной ленты и незаметно вложить их в конверт. Потом я позвала секретаря, дала ему прочитать текст, потом сложила листок, убрала в конверт и запечатала. Я надеялась, что Август догадается потрясти конверт. Было бы особенно ужасно послужить инструментом его пленения.

И снова началось ожидание. Ко мне пришла мать, и мы были вместе, когда со стороны деревни ссыльных послышалась перестрелка. Никакого сомнения, что казаки пошли на приступ. Скоро раздалась и орудийная пальба.

Представьте себе мое состояние. В той фазе любви, когда совершенно естественно трепетать за любимое существо, даже если ему ничего не грозит, я должна была претерпеть, никак не выказывая свою тревогу, самую мучительную неуверенность в его безопасности и даже жизни.

Мать, хотя и не знала о моем участии в заговоре, понимала смятение влюбленной. Она обняла меня и прижала к себе. Ее нежность принесла мне облегчение, но я не была настроена пассивно ждать. Мне не терпелось действовать. Я старалась не прижиматься ухом к шелестящей тафте ее платья, чтобы ничего не упустить в отдаленном шуме схватки.

В какой-то момент мне показалось, что звуки усилились. Я не смела сделать единственный логический вывод, что ссыльные взяли верх и атакующие двигаются в сторону крепости. Вскоре сомнений не осталось: бой шел во дворе.

Я горела желанием присоединиться к нападавшим, открыть им двери, взяться за оружие. Но я дала Августу слово ничем не выдавать нашего сговора. Не вполне представляя, как развиваются события, я застыла в ожидании, и мать думала, что я разделяю ее ужас. Она кинулась к окну и закричала нападавшим, чтобы они пощадили нашу семью. Мы редко говорили между собой о чудовищных бойнях, происходивших в Сибири во время восстаний коренных жителей и заключенных. Но в памяти каждой из нас хранились трагические истории.

— Они поднимаются! — воскликнула мать.

С этими словами она кинулась к лестнице, чтобы отыскать на втором этаже брата. Я воспользовалась этим, чтобы покинуть свою комнату и осторожно двинуться по коридору. Я дошла до гостиной. Дверь была приоткрыта, и передо мной предстало поразительное зрелище. Комендант острога в парадной форме, с плюмажем, большими глотками приканчивал штоф водки. В гостиной хранился небольшой запас отборного алкоголя, доставленного с материка, который приберегали для смакования после особо торжественных ужинов. Я заметила, что бутылки по большей части уже пусты и валяются на полу. У него был остекленевший взгляд и лицо, искаженное жуткой смесью страха и ненависти.

Внезапно обе створки двери гостиной распахнулись и появилась группа взмыленных арестантов, которые размахивали пистолетами и саблями. Во главе их был Август.