Кругосветное путешествие короля Соболя

По правде говоря, не зная заранее, для чего предназначалась эта вещь, признать в ней музыкальный инструмент было сложно. Каркас был сделан из китовой кости — распространенного на полуострове материала, из которого изготавливалось все из-за большой нехватки древесины. Кость весьма топорно обработали и скрепили шурупами. На эту основу натянули грубые струны из собачьих кишок, а для самых толстых использовали оленьи сухожилия. Неуклюжие металлические колки служили для натягивания струн и настройки звука.

Позже Август признался мне, что к изготовлению этого необычайного устройства приложили руку самые мастеровитые из его сотоварищей, но в тот момент он ни словом не обмолвился о его происхождении. Он преподнес его, как если бы речь шла о настоящей арфе, созданной лучшим музыкальным мастером Вены. Он устроился на табурете с выражением лица, как у истинного виртуоза, и наклонил инструмент к себе. Загрубевшими пальцами прикоснулся к струнам, и те ответили странными звуками, больше похожими на недовольное клацанье языком. Различить мелодию было невозможно.

Мать присутствовала на этой демонстрации. Думаю, что она-то и рассмеялась первой. Я взглянула на Августа, испугавшись, что он обидится. Но такая реакция его скорее расслабила, и он тоже разразился смехом. Я не сдержалась, и все трое мы принялись безумно хохотать, и продлилось это около четверти часа.

Придумка с арфой обернулась благом. Она позволила Августу ежедневно приходить в форт и давать мне уроки. Мать, дабы гарантировать безупречную нравственность затеи, во время занятий должна была находиться рядом. Но с первого же дня она изобретала предлоги, чтобы удалиться, и часто оставляла нас одних.

Вместе с тем эта комедия послужила признанием и для Августа, и для меня. Я придумала эту историю с уроками музыки с единственной целью вернуть его к нам. А обзаведясь столь смехотворным предметом, он показал, что больше мечтал о нашей близости, чем о преподавании искусства, которое, так или иначе, было ему совершенно незнакомо.

Однако сколько бы радости ни приносили Августу эти часы, он продолжал вести себя довольно отстраненно, даже когда мать оставляла нас наедине, — а я знала, что она следила снаружи, чтобы ни один незваный визитер нас не застал. Я этому не очень удивлялась. Будучи ссыльным, думала я, он должен опасаться слишком близкого общения с дочерью человека, от которого зависит его жизнь. Я собрала все свое мужество и постаралась разрушить стену, которая нас разделяла.

Но что предпринять неопытной девушке, которой правила благопристойности, даже в самом диком краю, предписывают сдержанность, мало совместимую с признанием, которого я жаждала?

Я все чаще прибегала к заговорщицкому смеху, кокетству, вроде бы случайным целомудренным прикосновениям — например, когда мои неловкие пальцы, направляемые учителем музыки, оказывались в его ладони, чтобы щипнуть струну из собачьих кишок…

Потом, на очередном занятии, я сделала вид, что очень взволнована.

— Дорогой Август, — сказала я в то утро, — отложите инструмент, прошу вас. Нам нужно поговорить. Надеюсь, моя откровенность вас не заденет. В двух словах: мне кажется, что наши отношения не остались кое для кого незамеченными, и у меня есть основания для беспокойства.

— Что вы хотите сказать?

— Что мы довольно близки, и некоторые могут сделать вывод, что…

— Вы желаете, чтобы мы реже встречались? — предположил Август с наивной улыбкой.

— Нет! Конечно же нет, — ответила я слишком поспешно.

Эта торопливость, как бы неосторожна она ни была, все-таки сдвинула дело с мертвой точки. Я пошла чуть дальше в своем признании.

— По правде говоря, — продолжила я, опустив глаза, — я испытываю живейшее удовольствие от наших встреч. Ошибаюсь ли я, полагая, что это отчасти и ваше чувство?

Я сопроводила вопрос робким взглядом.

— Безусловно, не ошибаетесь, Афанасия. Наши встречи приятны и мне.

Я надеялась на большее, но он ограничился этим и замолчал. Мы обменялись широкими, немного вымученными улыбками. Я ожидала, что он возьмет меня за руку, но он ничего такого не сделал. Мне пришлось продолжить. У меня было ощущение, что я бросилась в колючие заросли и выбраться могу, только забравшись еще глубже.

— Прежде чем узнать, — добавила я, — следует ли мне тревожиться из-за такой взаимной привязанности, я должна, на мой взгляд, спросить вас… кто вы.

— Кто я? Но вы же знаете всю мою жизнь, — ответил он просто, словно решив сделать мою задачу как можно трудней.

— Я знаю ее… но не всю.

— А что именно вам осталось узнать?

Я уже готова была впасть в отчаяние и отказаться от своих намерений, но он вдруг пришел мне на помощь:

— Вы, конечно, хотели бы спросить, не связан ли я какими-либо обязательствами?

Я кивнула и с трудом сглотнула. Мне потребовалось все мое мужество, чтобы выслушать ответ.

— Так вот, нет, мадмуазель, — заявил он порывисто. — Я не женат и свободен в своих обязательствах.

После этих слов повисла тишина. Между нами не было ни сговора, ни смущения, только ожидание чего-то — во всяком случае, для меня.

Мы сидели очень близко друг к другу. Я чувствовала его дыхание на своей руке, которая лежала на костяной станине нашей арфы-сообщницы. Как в это мгновение я повернула лицо? Иногда целомудренное движение девушки так похоже на провокацию… Так или иначе, я чуть наклонила голову с полуприкрытыми глазами, и наши губы оказались так близко, что ему даже не пришлось податься вперед, чтобы коснуться их поцелуем.

Так все и случилось, и до сегодняшнего дня ни один из нас не может сказать, по чьей инициативе было сделано то первое движение, после которого наши отношения покинули сферу мечтаний.

На самом деле неискушенная девица, которой я была, понятия не имела, что такое поцелуй. Родители при мне никогда не целовались и даже не держались за руки. Будь я более сведуща, я бы поняла, насколько сам поцелуй был робким и все еще невинным. Зная об этом совсем немного и черпая это немногое из прочитанных романов, я искренне верила, что мы пересекли невидимую границу, которая навсегда связала нас. Короче говоря, я сочла, что мы обручены.

Я думала, что эта близость повлияет на наши отношения и придаст Августу храбрости, в свою очередь, сделать признание. Но нет, ничего подобного я так и не дождалась. Однако приходил он ежедневно. Так называемый урок музыки отныне превратился в беспорядочный разговор обо всем на свете. Особенно он любил поговорить о философии. Я отметила его пристрастие к абстрактным идеям и сложным текстам. Я восхищалась его познаниями и извлекала из них пользу. Бывало, что в глубине души его метафизические и моральные представления казались мне немного сухими. Я предпочитала им романы и картины, почерпнутые в самой жизни. В наших подходах было нечто несовместимое. Возможно, мой воспитанный романами вкус объяснялся возрастом и полом. Такое толкование казалось мне вполне приемлемым, пока я не узнала, что один и тот же человек, знаменитый Жан-Жак Руссо, мог написать такое чудо чувствительности, как «Новая Элоиза», и абстрактные тексты о законах, политике и обществе, которые Август зачитывал мне с непонятным для меня восторгом.

Я пыталась наводящими вопросами подтолкнуть его к выражению своих чувств и к тем упоительным переживаниям, примером которых служили мне романы.

Он поддавался с трудом.

Разумеется, ему случалось в моменты особенной близости шептать мне более нежные слова и заверять в своей привязанности ко мне. Он даже иногда касался губами моей руки и гладил запястья. Однако дальше он не заходил, оставаясь в рамках, предписываемых благородному человеку. Сначала я была ему признательна за такую сдержанность. Потом столь малая настойчивость породила во мне нетерпение. Я была одновременно счастлива тем уважением, которое он мне выказывал, и разочарована тем, что мне не приходилось более энергично отстаивать свою добродетель.

Я страшно корила себя за такие капризы. Мне было ясно, что неловкость Августа объясняется тем, что его смущает положение заключенного. Моя любовь была так глубока, что я то и дело спрашивала себя, настолько ли глубоко и его чувство. Во мне жило тайное убеждение, что он меня любит. Он будет вынужден сдерживаться, говорила я себе, пока не станет свободным. Я могла притворяться, что забыла о его положении узника, но над ним оно довлело ежесекундно, запрещая давать волю сердечным порывам.

Разделявшая нас пропасть казалась ему непреодолимой, в чем, конечно же, и была причина его отстраненности. По крайней мере, я в это верила, пока не узнала его истинные намерения. Я не только должна была открыться ему первой, мне еще предстояло так изменить обстоятельства, чтобы наша любовь получила право на существование. Я решила сделать все возможное, чтобы положить конец отвратительному рабству, в котором находился Август.

Тем временем я замечала, что, по крайней мере, его материальное положение улучшалось. Он стал одеваться приличнее: избавился от лохмотьев каторжника, обзавелся настоящей полотняной рубашкой и меховыми сапогами, какие делали на Камчатке, и теплой шубой из куницы. Каким образом он сумел приобрести это добро, столь ценимое ссыльными? Или у него были с собой деньги — что маловероятно, — или же он нашел в колонии хорошо оплачиваемую работу, что казалось еще невероятнее. В конце концов я узнала, что он был искусным игроком в шахматы и превратил это в источник дохода.

Его величество царь Петр запретил карточные игры в поселении, дабы не поощрять азарт, который они возбуждали, и те разные виды насилия, которое из этого проистекали. Но игроки не избавились от своего порока. Они просто обратились к шахматам. На кону были крупные суммы. Случалось, что противники нанимали более умелых игроков, чтобы те сыграли вместо них партию, и выплачивали вознаграждение, пропорциональное выигрышу. Август так и начинал, прежде чем собрал достаточно денег, чтобы самому делать крупные ставки.

Слава о нем быстро распространилась. Он играл и с сотрудниками отца, такими как начальник канцелярии или казацкий атаман, и с многочисленными торговцами пушниной. Кстати, бывало и так, рассказывал он мне, когда я об этом заговорила, что часть ставок оплачивалась деньгами, а остальное — мехами.

Я с опаской относилась к этому его занятию. Игра часто становилась поводом для ссор, иногда доходящих до драк. Она же оказывалась причиной мести и даже кровавых преступлений. Август обещал мне избегать риска. Игра не была для него потребностью. Он выучился шахматам во время военных походов и плена. Превосходства он добился без особого труда и, во всяком случае, без страсти. Он прибег к этому способу, как сам признался, только чтобы улучшить свое стесненное положение и быть достойным посещать такой дом, как наш.

Я ему поверила.

Однако две недели спустя он появился на очередном уроке музыки с разбитой губой и шишкой на виске. Любовь во мне забила тревогу, не столько из-за травм, которые были не так уж серьезны, сколько из-за опасности, которой он, без сомнения, подвергся. Я засыпала его вопросами. Сначала он пытался отделаться кучей выдумок, потом признался, что один торговец с двумя подручными устроили на него засаду после ссоры за игрой в шахматы. Он защищался и обратил их в бегство.

Этот случай не имел последствий, а устроивший засаду понес наказание за свой бесчестный поступок. Однако, как и показало будущее, подобные ситуации могли повторяться и сделаться куда более опасными. Инцидент напомнил мне, что ситуацию необходимо разрешить без промедления. Разумеется, все были в курсе, что Августа благосклонно принимают в нашем доме. Одно это и вдобавок деньги, которые он добывал, обыгрывая всех в шахматы, не могло не вызывать зависти и грозило ему большими бедами. Следовало найти способ сделать его свободным.

Бесполезно было просить о чем-либо еще отца, он и так выказывал Августу все возможное благоволение: принимал его в своем доме, подарил нарты с собачьей упряжкой и каюром, а также столовое серебро для будущего жилища. Он приглашал его к нам на ужины, устраиваемые в честь заезжих официальных лиц, либо просто ради удовольствия побеседовать. Он даже позволил ему — и лично мне эта милость пришлась совсем не по вкусу — отлучиться на четыре дня ради медвежьей охоты. В наших местах эти животные встречались часто и в обычное время были не очень-то опасны. Но они становились крайне агрессивными, когда на них начинали охотиться. К счастью, Август вернулся целым и невредимым. Через начальника канцелярии отец также поручил Августу составить картографию морского побережья Курил до самых американских берегов. Теперь Август проводил дни, удобно устроившись в канцелярии и изучая бортовые журналы и отчеты экспедиций.

Тогда я еще и не подозревала о причинах, по которым это занятие вызывало у него живейший интерес…

Каких еще послаблений для Августа можно просить у отца, если он уже сделал для него все возможное? Отец мог смягчить существующие правила или найти в них лазейку, но он никогда не рискнул бы впрямую их нарушить. Он не мог по собственной воле отменить приговор о ссылке. Сделай он нечто подобное — и какая-нибудь добрая душа, возможно тот же начальник канцелярии, не преминула бы донести в столицу. И один только Бог знает, какой приговор грозил бы ему самому…

В императорских инструкциях было только одно исключение, формально позволяющее отменить осужденному наказание. Если ссыльный способствовал раскрытию заговора против самого коменданта и вышестоящих властей, указ гласил, что он немедленно должен быть объявлен свободным.

По воле случая обстоятельства вскоре сложились именно таким образом. Все началось первого января того самого тысяча семьсот семьдесят четвертого года, который стал знаменательным в моей жизни. Ссыльные пришли в острог, чтобы засвидетельствовать свое почтение отцу. Я заметила их издалека. Август, с которым я должна была увидеться после полудня, ограничился тем, что послал мне легкую улыбку. А вот бедняга Степанов выставил себя в смешном свете, посылая мне нежные знаки вплоть до воздушного поцелуя, из чего я заключила, что несчастный так и не излечился от чувств, которые ко мне питал. Столь явное проявление страсти наводило на мысль, что я давала надежду этому горемыке. Подобное недоразумение по природе своей могло хотя бы отчасти смягчить то предпочтение, которое все мы оказывали Августу, и, стало быть, уменьшить вызываемую им зависть. Поэтому я не выказала возмущения. Просто оставила без ответа.

Как я узнала позже, после этого визита ссыльные собрались у Хрущева, друга Августа. Они пили чай с сахаром, чтобы согреться и отметить наступление нового года.

Увы, буквально через несколько минут после начала чаепития все почувствовали жуткую боль в животе и расстройство желудка, так что многие попадали на пол. Среди криков наиболее крепкие сумели добраться до китового жира, выпить сами и раздать остальным. Один из ссыльных, который ничего не пил, бросился за оленьим молоком. Эти меры позволили наименее пострадавшим прийти в себя. Другие еще долго мучились, а одного несчастного спасти не удалось. К утру он умер.

Со всей очевидностью это было отравление. Чтобы удостовериться, они нашпиговали сахаром хлеб и скормили кусочки кошке и собаке. Бедные животные сдохли почти мгновенно. Сахар был подарком известного в колонии торговца. Ссыльные испросили аудиенции у отца и рассказали ему о случившемся.

Отец решил подвергнуть торговца проверке. Он собрал нас всех, мать, брата и меня, в гостиной. Я еще ничего не знала о происшествии. Поэтому я удивилась, увидев, как в гостиную входит Август вместе с двумя другими ссыльными, и все трое, ни слова не говоря, прячутся за портьерой. Вскоре караульные привели торговца. Он имел вид человека, взволнованного оказанной ему честью, и не подозревал, что его ждет.

Отец велел старику подать чай, а потом заявил, не спуская глаз с торговца, что поданный сахар был подарком, принесенным этим утром ссыльными. Дескать, отец и сам не знал, где они его раздобыли, но оценил их щедрость.

Мать, брат и я перед тем, как зайти в гостиную, получили приказ не прикасаться ни к чему, что будет подано. А торговец уже взял два больших куска сахара и готов был отправить их в рот. Он выронил их, и сахар упал на ковер.

Отец пристально, обвиняюще смотрел на торговца, и тот бросился ему в ноги.

— Значит, вы признаете, что отравили этот сахар?

— Помилуйте, ваше превосходительство, я ведь хотел как лучше.

— Как лучше? Убивая ссыльных, которые, напоминаю, являются собственностью правительства и подданными царицы?

— Ваше превосходительство были обмануты их кривлянием. Они опасны. Особенно этот Бенёвский, их вожак.

— Он выиграл у вас деньги в шахматы, не так ли?

— Да, но главное не в этом.

Но отец, услышав признание, уже поднялся на ноги и звал стражу. Тем временем Август и его товарищи вышли из-за портьеры. Увидев их, торговец зашелся криком, пока его вязали.

— Они лгут вам, ваше превосходительство. Они плетут заговор, чтобы сбежать отсюда, завладев кораблем ее величества… Один из заговорщиков мне признался.

Он выкрикивал имя и конкретные детали, но его уже никто не слушал. Ссыльные возмущенно вопили. Отец подошел к ним и заверил, что правосудие свершится.

— Все ваше имущество будет завтра же конфисковано, — бросил он торговцу. — А вас отправят на соляные шахты, где вы будете трудиться до конца ваших дней.

Стража не без труда увела осужденного, который отбивался и кричал, моля о пощаде.

Я вернулась к себе в комнату совершенно потрясенная. Ко мне зашли мать с Августом. Он рассказал нам в подробностях всю историю и заверил, что совершенно оправился. Отец присоединился к нам и тепло его поздравил.

— Вы раскрыли заговор величайшей важности, — сказал он.

Эти слова привели меня в чувство. Пора было действовать. Нам предоставлялась единственная счастливая возможность, и другой такой могло не быть. Мне требовалось только мужество, остальное сделает любовь.

IV

Я бы побоялась тратить ваше время, рассказывая историю, которая имела место задолго до моего знакомства с Августом, если бы она не представлялась мне совершенно необходимой для понимания того, что случилось потом.

В один особенно пасмурный осенний день в Большерецке мать пришла ко мне в комнату. Рыдая, она упала в мои объятия. Я утешала ее, как могла, и, вытирая ей слезы, заметила, что она пыталась скрыть под густым слоем румян синие следы на лице, значение которых я слишком хорошо понимала. Накануне вечером я слышала, как отец вернулся из поездки в западные области, и знала, что по таким случаям он пил больше обычного. Шум ссоры и глухие удары опрокидываемой мебели позволили мне догадаться, что он опять распустил руки.

Прежде мать никогда не заговаривала о своей супружеской жизни, хотя было очевидно, что она не из счастливых. Отца, который был на двадцать лет старше, ей сосватал ее собственный отец, и она не смогла уклониться от уготованного ей замужества. Наверняка именно этим объяснялось ее твердое желание уберечь меня от подобной участи — с моими сестрами ей этого сделать не удалось. В тот день, видя ее смятение и унижение, я осмелилась поинтересоваться ее жизнью. Я хотела намекнуть ей, что однажды, когда мы уже вырастем, она сможет что-нибудь придумать, чтобы вернуть себе свободу. Я не ожидала от нее откровений о прошлом. К моему великому удивлению, мать рассказала мне об одном событии, имевшем огромную важность в ее жизни и ставшем еще более решающим в моей.

Она присела рядом со мной на кровать и, не отводя глаз от янтарной поверхности чая, который я налила ей из самовара, поведала мне следующую историю.

На протяжении своей карьеры отец командовал разными гарнизонами, и один из них располагался в городе у подножия Уральских гор, где находился военный госпиталь. Мать, желая быть полезной, предложила, что будет помогать медсестрам в уходе за больными. Она проводила там всю середину дня, а случалось, и вечер, потому что отца часто вызывали к начальству в Тобольск, а иногда даже в Москву или Петербург.

В этом госпитале она познакомилась с молодым лейтенантом, которому серьезно обожгло ноги греческим огнем в сражении со шведами.

Я перейду сразу к сути, хотя мать в тот вечер испытывала потребность поделиться со мной тысячью трогательных деталей в своей исповеди. С этим лейтенантом, который выздоравливал и учился ходить, опираясь на нее, она пережила страсть, которой не смогла противиться. Их любовь была безнадежна, потому что мать, которая уже произвела на свет двух моих сестер, и думать не могла их бросить. Ее возлюбленный был слишком беден, чтобы предложить ей достойную жизнь, и слишком ослаблен, чтобы пережить все испытания, которые повлекло бы за собой совместное бегство. То лето страсти они восприняли как украденное сокровище, которое досталось им лишь для того, чтобы вскоре быть растраченным, но, исчезнув, оно навсегда сохранилось в виде чудесных воспоминаний.

Пока мать говорила, я сопоставила годы и задала тот вопрос, которого она ожидала:

— И я?..

— Да. Ты поняла.

Она обняла меня, и мы заплакали вместе.

Я нашла ключ к давней тайне. С моего раннего детства было слишком очевидно, что между мной и сестрами существует поразительное физическое несходство. Когда намного позже родился брат — мать в то время больше не могла противостоять плотским вожделениям мужа, — всякий мог заметить, насколько он похож на старших сестер. Я была единственной в своем роде, и если природа может иногда преподносить неожиданные сюрпризы в виде необъяснимых отклонений — объяснение, которое, без сомнения, получил мой отец, — то в данном случае эти отклонения плохо уживались с мыслью о едином родителе.

Я попросила мать рассказать о мужчине, который дал мне жизнь. Увы, он погиб в засаде на юге Кавказа вскоре после возвращения в действующую армию. Мать описала его как человека великодушного, необычайно смелого, который вступил в армию с единственной надеждой служить правому делу, защищать слабых и противостоять варварству.

Я часто спрашивала себя, передал ли он мне часть своих качеств. Мне казалось, я чувствую, как во мне прорастают его семена, заставляя гордиться тем, что я бастард. Просто у них не было случая расцвести в полной мере. Любовь, которую я питала к Августу, необходимость предпринять невозможное, чтобы наш союз мог состояться, наконец-то вынудили меня обратиться к духовному наследию моего настоящего родителя. Я думала, что битва сведется к противостоянию с тем, кто узурпировал его место. Но дело до крайности осложнилось, учитывая, что мне предстояло узнать об Августе, и завело меня куда дальше, чем я могла вообразить.

Решающая сцена, с которой все и началось, разыгралась январским днем, уже клонившимся к вечеру, в нашей гостиной. Отец послал за Августом, чтобы предложить присоединиться к нам в задуманной им поездке вдоль побережья. Начальник канцелярии и атаман также были приглашены.

Оба они возражали против этого путешествия. Отец поинтересовался причиной. Те признались, что не могут отказаться от ежевечерней партии в шахматы. Август просто-напросто предложил взять с собой шахматную доску и фигуры, чтобы играть по вечерам на стоянках.

Услышав подобные возражения, комендант нахмурился. Некоторые вопросы относительно этой игры вертелись у него в голове уже давно, а тут представился случай задать их непосредственным участникам.

— Сколько же вы выиграли в шахматы?

Начальник канцелярии и казацкий атаман заволновались. Перемена тона в голосе коменданта заставила их испугаться его гнева, а то и вспышки насилия. Такова была одна из привычек отца: в силу его характера, как и в силу принятой им системы управления, его настроение мгновенно менялось. Он мог неожиданно взорваться, хотя минуту назад был спокоен и улыбчив.

Сосчитав выигрыши, которые они получили с помощью Августа, начальник канцелярии вывел сумму в сорок две тысячи рублей. Преуменьшать ее не стоило: комендант наверняка был в курсе, и именно величина суммы вызвала вопрос. Услышав подтверждение цифры, отец помрачнел и задвигал челюстью, что всегда служило у него признаком неминуемого всплеска ярости. Перепуганный начальник канцелярии заявил, что наконец-то ему представился счастливый случай сообщить коменданту приятную новость: они с гетманом решили преподнести десятую долю выигрыша семье господина Нилова. Казак сдержал вопль возмущения, потому что никто с ним не посоветовался по поводу этого щедрого дара, на который он лично согласия не давал. Августу пришлось незаметно наступить ему на сапог, чтобы заставить промолчать.

Лицо отца постепенно приняло более спокойное и даже довольное выражение. Мать горячо поблагодарила начальника канцелярии, а когда повисла пауза, я поняла, что настал мой выход. Я собрала все свое мужество и без дрожи, глядя коменданту в глаза, заявила следующее:

— Мы имеем все основания порадоваться решению начальника канцелярии и атамана, а также принести им благодарность. Но не будем, однако, забывать, что большей частью этого выигрыша они обязаны таланту графа Августа Бенёвского. Смею надеяться, что они изъявят ему свою признательность, обратившись с просьбой отменить его приговор, и что помилование позволит ему занять пост в администрации коменданта.

Отец мрачнел по мере того, как я говорила, и я видела, что он готов заткнуть мне рот. Но я продолжила еще громче:

— Мое самое большое желание — увидеть графа Августа Бенёвского счастливым…

И на одном дыхании добавила:

— …и разделить с ним это счастье.

Заявление было недвусмысленным и повергло присутствующих в изумление. Все повернулись к отцу. Он побагровел, в уголках рта пенилась густая слюна. Похоже, его душил такой гнев, что он не мог вымолвить ни слова. Когда наконец он открыл рот, то из него хлынули до крайности вульгарные слова в адрес Августа.

Я долго раздумывала над тем, что произойдет дальше. Внимательное наблюдение за отцом, который не был моим, привело меня к выводу, что за его грубостью и склонностью к насилию кроется не что иное, как трусость. Наслаждение властью над пленниками, бессердечие к туземцам, побои матери имели одну общую черту: это были действия труса. Его система отношений держалась только потому, что в ответ он не встречал никакого сопротивления. И я решила, что, если противопоставить ему твердую волю, он тут же позабудет про свою позу грозного храбреца. Поэтому я не сдавалась и не отводила от него широко открытых глаз, исполненных вызова и презрения. Какое-то мгновение он еще продолжал сыпать оскорблениями, потом сбился, заворчал и прикрыл глаза рукой. Его сопротивление ослабло, мое было несгибаемым. В конце концов он встал. Я победила.