Злобный критик

Пора раскрыть одну тайну и покаяться. Пять лет назад Очень Крупное Московское Издательство предложило мне рецензировать самотек, приходящий в тамошнюю редакцию фантастики со всех концов необъятной родины, а также из ближнего и дальнего забугорья. Я, как придурок, согласился. И не столько ради денег (знали бы авторы "с улицы", как дешево стоит решение их судеб!), сколько из неких амбициозных соображений.

Как я рассуждал? Критик - а тем более злобный критик - тот же патологоанатом. К нему на прозекторский стол попадают готовенькие книжки, и остается лишь, метафизически разъяв на части прочитанные тексты, мрачно констатировать заболевание постфактум. Лечить это поздно. Типографские машины уже отпечатали, склеили и запаковали продукцию. Экспедиторы успели развезти ее по торговым точкам. Ушлые книгопродавцы исхитрились продать какую-то часть тиража. Сколько бы ты ни скрежетал зубами, сколько бы ты ни рвал и ни метал, эту пасту уже нельзя запихнуть обратно в тюбик.

Другое дело - внутренний рецензент. Он, словно диагност, способен отследить болезнь на допечатной стадии. И либо дать дорогу тексту, который можно попытаться спасти (выписать лекарство или потребовать срочной ампутации какой-то его части), либо, подавив в себе гуманиста, собственноручно добить сочинения, явно не совместимые с жизнью (то есть приговорить отдельных авторов, но спасти тысячи читателей). Чудилось мне, будто на посту литературного фэйс-контролера я принесу реальную пользу людям: и пускай мне первым придется отбивать массированные атаки явных графоманов, но зато мне же, возможно, повезет первым извлечь из кучи шлака произведения новых роджеров желязны и стивенов кингов.

Не секрет ведь, что господа массовые издатели зашорены донельзя. В погоне за сверхприбылями они утрачивают вкус. Ведомые понятиями "формат-неформат" и "серийное-внесерийное", они часто заворачивают по-настоящему талантливую вещь: ты, мол, дружок, никуда не вписываешься - значит, отдыхай. Но уж я-то (думал я) не дам такие тексты в обиду! Уж мне-то (думал я) удастся убедить редакторов обратить внимание на автора имярек и не выпустить из виду молодое дарование - не то, дескать, перехватят конкуренты. Уж меня-то (думал я), злобного критика, редакторы точно послушают...

Ага, размечтался. Как же! Примерно год спустя после начала эксперимента я подвел итоги, и они оказались неутешительными.

Из двух с половиной сотен рукописей романов и повестей, приплывших ко мне самотеком, гениальных не встретилось ни одной. Была одна, впрочем, весьма талантливая, хотя весьма неровная и безусловно "неформатная" повесть фантаста Р.Ш. из Украины. Разумеется, издатели, на которых я работал, ее равнодушно похерили - не взирая на все мои рецензионные всхлипы и превосходные степени. (Я слышал, что впоследствии автор выпустил эту вещь на украинском, но русского книжного издания я так с тех пор и не встречал. "Боги Золотого Века" - может, кому случайно попадалось?)

Еще два десятка произведений были не блестящими, но сносными. Во всяком случае, достойными печати (особенно если бы авторы кое в чем пошли навстречу пожеланиям рецензента). Знаете, сколько сочинений было принято к печати из этих двадцати мною рекомендованных? Одно. Притом не самое лучшее. Зато, по разумению завотделом фантастики, роман вписывался в одну из раскрученных серий.

То был роман молодой фантастки С.П., жены куда более успешного фантаста О.Д. - автора, мне как критику не слишком симпатичного. Госпожа С.П. пренебрегла всеми советами рецензента, а серия, в которой роман был опубликован, оказалась совсем для него не подходящей; покупатели ждали крутого межзвездного мочилова с применением разных видов оружия - и не дождались... Словом, книга С.П. прошла практически незамеченной и канула в Лету.

Остальные двести-с-лишним текстов, мною отвергнутых, на шкале добра и зла располагались где-то в промежутке между "Ужасно!" и "Бред Сивой Кобылы". Моя вера в разумное-доброе-вечное пошатнулась. Всеобщая грамотность уже не казалась безусловным благом. Правда, мне (в отличие от бедняг-рецензентов прошлых веков) хотя бы не приходилось гробить глаза, разбирая кривые каракули: рукописей - в буквальном смысле слова - в самотеке практически не было и даже машинописные страницы с правкой от руки встречались уже крайне редко; по преимуществу, авторы овладели программой Word, а порою и сами профессионально верстали свои сочинения. То есть разруха таилась не в компьютерах, а сами знаете где.

Примечательно, что среди всех этих текстов, упавших на меня, fantasy - в классическом виде - отнюдь не лидировали. Произведения "меча и магии" в духе профессора Д.Р.Р. или "Конана-варвара" составляли нем более четверти от присланного. Еще примерно столько же места в самотеке занимала городская мистика с участием Эзотерического Знания Предков - всех этих древних черепушек, ковчежцев, мисок и прочих сувениров из коллекции Индианы Джонса. Остальное было такой вполне традиционной science fiction: будущее, роботы, звездолеты, каменные джунгли и джунгли инопланетные. Словом, все как в старые добрые времена. С той лишь разницей, что среди действующих лиц преобладали не импортные Джоны и Бобы, как раньше, а отечественные Вани и Сережи. Авторы дружно давили на патриотизм. Все строго по Шекспиру: "А на какой почве помешался принц? - Известно на какой, на нашей. На Датской".

Читая все эти сочинения, я добросовестно вел учет преступлений, совершенных авторами против здравого смысла, логики, законов композиции и чужой интеллектуальной собственности (воровали у коллег и классиков по мелочи, но постоянно). Но главной жертвой был, разумеется, русский язык, - отчего фантастические события у авторов плавно перерастали в события бредовые.

"Пожилой мужчина стремительно появился в гостиной, выстреливая в Корицкого, что показалось совершенно невероятным, рукавом руки, из которого вылетел яркий энергетический сгусток..." - читал я в романе некоего А.С. "Галактические распри" и сердито писал автору на полях: "Да что ж тут невероятного, голубчик? Вот если бы пожилой мужчина появился, выстреливая ШТАНИНОЙ РУКИ или, допустим, РУКАВОМ НОГИ, это могло бы насторожить..."

Каждый третий из сочинителей вы упор не знал, что такое деепричастный оборот и как с ним надлежит обходиться. "Подумалось ему, пробирая холодом вдоль позвоночника" (роман Э.В. "Город на Канале"). "Удовлетворив себя таким объяснением, мне стало легче работать" (повесть А.К. "Побочный эффект"). "Увидев деньги, в раскалывающейся голове Кроя что-то перевернулось" (повесть П.Г. "Веномштейс"). "Закончив беседу с Сашей, гостям из другого мира предстояла еще одна беседа" (уже упомянутые "Галактические распри"). "Ведя светскую беседу с престарелой баронессой Энема, старушку раздирало любопытство" (роман Т.Ш. "Династия"). "Переступив порог Общего зала, глаза у Вовчика разгорелись" (роман С.Ц. "Эмигрант с Земли"). Цитировать можно бесконечно. Беседа ведет беседу, глаза переступают за порог... Ужас non-stop. "Избороздив космос вдоль и поперек, перелет на Тривальгон показался легкой прогулкой" - писал некто О.Б. в романе "Удар лошади". В бессильной злобе напоминал я О.Б. (и прочим авторам) одну и ту же навязшую в зубах фразу из чеховской "Жалобной книги": "Подъезжая к станции, у меня слетела шляпа". Впрочем, какая шляпа? Мы же в космосе! Подлетая к межпланетной станции, у меня слетел шлем...

Самым большим кошмаром для рецензента оказывались любовные сцены. Примерно к середине романа каждый второй автор вдруг понимал, что следует чем-то оживить скучный металлический ландшафт, и вспоминал, что ничто человеческое героям (будь то люди, боги или инопланетяне) не чуждо. И - начиналось! "В груди что-то всплеснулось в последнем усилии и опало", "они слились воедино, обыскивая средоточие, главный смысл своего существования" (роман В.П. "Братья по ветру"). "Растворяясь в первых могучих аккордах иссушающей симфонии страсти" (роман Д.А. "Новейшая история: истоки"), "попадая в расположение магнетического источника лабораторного сексуально-токсического одоранта" (роман А.Б. "Кластер"), "окунувшись в атмосферу эротики, они все чаще и чаще вонзали в друг друга обольстительные взгляды" (роман Ю.П. "По стопам Остапа Бендера, или Мошенники трех вселенных"). "Начали с энтузиазмом заниматься любовью в ее физиологическом выражении" (роман К.И. "Руны возмездия"), "ощутил с Верой обширную гамму чувств" (роман И.А. "Задворки Галактики"), "он кончал долго и остро", "Николай уже чувствовал приближение конца" (роман О.И. "Дожди 23 года"), "ответил на ее нетерпеливые, порхающие поцелуи сильным и страстным, расставляющим все по своим местам поцелуем-признанием" (роман А.Б. "PUZZLE"). "В огромных глазах женщины загорелись глубинные огоньки, - писал некто А.Б. в романе "Дверь" и тут же спешил уточнить (все же научная фантастика, мало ли кто что подумает?): "Это не значит, что на дне ее зрачков и впрямь появились какие-то искры или что-то в таком роде". А мы-то боялись! Спасибо, успокоил: женщина как женщина, не робот.

Двумя наиболее популярными словами во всех этих произведениях были почему-то "мысль" и "мозг": "за закрытыми веками струились неизвестные мысли", "мысль стучала в висках недоумением", "под черепом терзалась сомнениями только одна мысль", "мысль, словно лозунг переносимая в воспаленном сознании", "в голове пилигрима метался рой мыслей, гложущий каждую клеточку его мозга", "комок мыслей в голове Кирилла самопроизвольно сплелся в тугой подозрительный узел", "мысли начали сбиваться в хаотическую груду", "бездушные мысли парили где-то в подсознании", "в голову настойчиво перли тяжелые и неприятные мысли", "Максим решил не ломать над этим голову, и в неё полезли мысли о том, что раньше было в этом мире", "голос пробегал по мозгу смутной мыслью", "сильная мозговая буря бушевала у него в мозгу", "еще энергичнее заскрипел мозгами в поисках ответа", "как вспугнутые птицы, бились в мозгу Луэллы воспоминания". Так что "при соответствующей обработке ихнего мыслеполя можно было надеяться на успех..."

В общем, самотек победил меня. Взял не умением, но числом. И, главное, не оправдалась надежда, что рецензии мои закроют этим некондициям дорогу к печатному станку. Отнюдь. Пусть не в этом издательстве, где я держал оборону, так в другом, в третьем... Интересно, что из тех немногочисленных романов, которые я одобрил, большинство до сих пор не пробились к читателям: неформат и все тут! Зато немало жутких текстов, сводивших меня с ума, в итоге благополучно увидели свет там или сям. Бродя по книжным развалам, я уже не раз и не два натыкался на книги со смутно знакомыми названиями и обнаруживал те самые произведения во всей их первозданности. Боюсь, скоро я смогу уже не писать новых рецензий на книги: просто буду смахивать пыль со своих старинных внутренних отзывов - и, не подновляя, отправлять их в печать.

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ВОСЬМЕРКА

Идея отмечать круглые даты, кратные десяти, придумана с благороднейшей целью: периодически напоминать забывчивому человечеству о его сынах и дочерях, совершивших нечто, отличное от нуля (чаще - в сторону "плюса", реже - в сторону "минуса"). К литературной сфере эта добрая традиция применима едва ли не в первую очередь, поскольку книги издаются и переиздаются non stop, а неживые (а нередко и живые) их создатели не всегда могут стать ньюсмейкерами. Так что магия цифр позволяет извлечь любого персонажа из долгого ящика, отряхнуть пыль и торжественно явить миру.

Мысль о том, что неплохо бы сочинить для "FANтастики" статью-2008 сразу с несколькими юбилярами, посетила вашего обозревателя уже через несколько минут после боя новогодних курантов. Однако текст долго не складывался. Поиск достойных объектов, чьи даты рождения оканчивается цифрой 8, буксовал. Ну да, Василию Головачеву исполнялось шестьдесят, а Филипп Дик, доживи он вдруг, отметил бы свое восьмидесятилетие. Но насильственно впрягать в одно ярмо великого американского психоделика и отечественного чемпиона по тиражам (Дику бы при жизни такие!) было бы немилосердно по отношению к обоим фигурантам.

Наконец, выход был найден: следует отметить юбилеи не фантастов, а произведений, наиболее значительных для развития фантастического жанра в целом. Или для большинства читателей. Или, как минимум, для автора этих строк... Приготовились? Тогда поехали.

110 лет назад была написана "Война миров" Герберта Уэллса. Сравнительно небольшое по объему (менее двухсот книжных страниц) произведение на долгие годы определило два мегатемы мировой фантастики, важнейшие и поныне. Первая - вторжение на землю агрессивных Чужих, вторая - глобальная цивилизационная катастрофа, вызванная стихийным бедствием (необязательно войной). Однажды придуманная писателем негуманоидная раса, для которой представители вида homo sapiens могли быть либо пищей, либо рабами, с пугающей регулярностью возникала затем в тысячах произведений фантастов всех континентов. Бесчеловечное, безжалостное, непознаваемое разумом "чистое химическое" зло для некоторых младших коллег Уэллса превращалось из художественного образа в философскую категорию, в холодную пугающую абстракцию. Уэллс же, запечатлевший мертвый Лондон, был куда более конкретен, хоть и смотрел далеко вперед. Марсиане на своих треножниках становились овеществленной метафорой. За четыре десятилетия до Мюнхенского договора, развязавшего руки Гитлеру, английский фантаст предупреждал: существуют силы, с которыми договариваться БЕСПОЛЕЗНО. Либо умирать, либо побеждать, третьего не дано.

80 лет назад Александр Беляев сочинил свой роман "Человек-амфибия". Произведение это, ныне известное большинству взрослого населения бывшего СССР благодаря позднейшей экранизации Геннадия Казанского и Владимира Чеботарева (1961) с прекрасными молодыми Анастасией Вертинской и Владимиром Кореневым в главных ролях, приблизило достаточно специфическую НФ к самым широким массам и способствовало популяризации жанра в нашей стране. При этом кинематографисты сознательно убрали малоинтересные детали и добавили еще больше знойной мелодраматичности. Добротная квазинаучная идея превращения человека в большую рыбу (недавно ту же метаморфозу, притом добровольно, прошел персонаж стимпанкового романа "Шрам" Чайны Мьевиля) становилась лишь сюжетным толчком, обусловившим куда более любопытную драматическую идею - физической невозможности сосуществования героя и героини в одной стихии. Эмоциональная близость Его и Ее тут не могла перерасти в нечто большее. У жителей "верхнего мира" Ромео и Джульетты шанс был, несмотря на вражду двух равноуважаемых семей. У Ихтиандра и Гуттиэре в финале - нет. Множественность обитаемых миров и разнообразие сред, где возникал разум, позволяли фантастам и дальше конструировать столь же безвыходные конфликтные ситуации. При этом жестяной оптимизм финала ефремовского "Сердца Змеи" выглядел сюжетно бесперспективным, а грустная безнадега биологического детерминизма в булычевской "Снегурочке", при всей ее горечи, оказывалась художественно выигрышной. Великая вещь - катарсис.

70 лет назад была завершена "Тайна двух океанов" Григория Адамова - роман не выдающийся, однако, без сомнения: любопытный. Эта книга стала квинтессенцией жанра советского фантастического детектива, который был необходим эпохе "обострения классовой борьбы". Собственно фантастики здесь было не так много - ну разве что выдуманная писателем подводный гигант "Пионер", эдакий "Наутилус" страны побеждающего социализма, по ряду тактико-технических данных (все равно засекреченных) превосходил реальные субмарины. Раскрытие заглавной "тайны двух океанов" (в чем она именно состояла - в упор не помню, да и читатель, думаю, сразу же забыл) меркло на фоне раскрытия подлой сущности персонажа по фамилии Горелов, оказывающегося и не Гореловом вовсе, а шпионом неназванной дальневосточной державы. Адамов был не конъюнктурщиком, не халтурщиком и не параноиком - он, похоже, искренне верил в то, что враги могли таиться повсюду (на земле, в воздухе, на воде, под водой). Мир выдуманный активно вытеснял мир реальный, фантомы правили бал, люди верили не своим чувствам, но символам на бумаге и теням на целлулоиде. По сути, задолго до компьютерной эпохи писатель конструировал своеобразную "виртуальную реальность", рожденную в головах пропагандистов. Случайно ли, что настоящая фамилия Адамова - Гибс - так сильно смахивает на фамилию отца-основателя киберпанка Уильяма Гибсона?

50 лет назад появились на свет сразу три знаковых произведения - "Эдем" Станислава Лема, "Незнайка в Солнечном городе" Николая Носова и "Серебряные яйцеглавы" Фрица Лейбера. Мысль о том, что "среди звезд нас ждет Неведомое", в лемовском романе была реализована максимально убедительно. Сплоченный мужской (а вернее сказать - бесполый) коллектив специалистов из земного космического корабля, севшего на незнакомой планете, отправлялся в обратный путь примерно с тем же багажом знаний (точнее говоря, незнания). Ни мира, ни дружбы, ни даже войны - ничего не могли предложить эдемцы землянам; непрошибаемая внешняя алогичность, априорная чуждость (не враждебность) обнаруженной цивилизаций вызывали холодное отчаяние у земных исследователей. Печальный философ, Лем продемонстрировал читателям один из вполне возможных вариантов контакта - Неконтакт. Иронический Носов, временами только притворявшийся детским писателем, нарисовал не замеченную цензорами карикатуру на святая святых - советскую технологическую утопию. Довольные коротышки из Солнечного города, будучи окружены со всех сторон наилучшими в мире гаджетами, на деле оказывались крайне уязвимыми и неприспособленными к жизни существами. Гармония распадалась от малейшего дуновения ветерка. Стоило появиться в городе даже таким сомнительным по части пассионарности варварам, как Незнайка с Пестреньким, - и утопия тотчас же начинала давать сбой... Саркастический Лейбер в своем романе без труда заглянул в наш 2008-й и почти все угадал правильно - по крайней мере, в отечественной издательской сфере. Словомельницы успешно работают, писатели-бренды лишь делают вид, что имеют отношение к книгам, подписанным их фамилиями, а пипл хавает наиболее непритязательный словопомол. Конвейерная сборка, заменившая индивидуальный процесс изготовления массовой продукции, из фантастики стала почти-реальностью. Ну разве что сами наши творцы не бунтуют против своего жалкого статус-кво; их, похоже, все устраивает. Они лишь изредка перебегают от одной словомельницы к другой - в пределах все той же экологической ниши.

40 лет назад Клиффорд Саймак написал один из своих лучших романов - "Заповедник гоблинов", Роберт Шекли - роман "Координаты Чудес", а Север Гансовский - рассказ "Демон истории". Первое из названных произведений оказалось для большинства советских читателей и первой переведенной на русский книгой fantasy - при том, что вся история с участием дракона, гоблинов, баньши и духа Вильяма ненашего Шекспира была нанизана на прочную научно-фантастическую ось (нуль-транспортировка, инопланетный "колесник", искусственная планета, доверху набита знаниями и т.п.). Саймак продемонстрировал редкостную свободу игры с разнообразными сущностями и лукавого приведения к общему знаменателю разножанровых понятий и явлений. Шекли с еще большей раскованностью (порой граничащей с безбашенным абсурдизмом) предложил читателю свою версию "роуд-муви" - с поправкой на возможность перемещения между мирами. Перепрыгивая с одной Земли на другую, вечный странник Кармоди (по сути, выездная модель американской Алисы в царстве непрерывных чудес по десять центов за штуку), не имел ни права, ни желания задержаться где-нибудь надолго. Пластичная, яркая, сумасшедшая вариация действительности, где каждый второй мог оказаться Болванщиком, а каждый первый - Мартовским Зайцем, заслуживала бы ярлык Искаженного Мира - кабы мир реальный не был еще более безумен... Наш Север Гансовский тоже поменял координаты реальности, сочинив первый для советской фантастики альтернативно-исторический сюжет. Немецкий диктатор Юрген Астор был убит, и на смену ему пришел Гитлер, а когда Гитлер был убит (в романе Стивена Фрая "Как творить историю"), пустующую нишу заняла такая же сволочь, и ситуация могла повторяться и повторяться в дурной бесконечности. Вывод фантаста печален: главный урок прошлого - неумение извлечь уроков. Сколько бы бабочек ни раздавили хронопутешественники в Юрском периоде, человечеству придется пройти - пусть и с разными вариациями - все тот же скорбный путь, набив столько шишек, сколько на роду написано.

30 лет был создан роман Кира Булычева "Сто лет тому вперед" - книга о, быть может, не самом ярком, но наверняка о самом известном приключении Алисы Селезневой. Популярность книге обеспечило ТВ, а именно сериал "Девочка из будущего" с участием объекта безответной влюбленности сотен тысяч тинейджеров середины 80-х Наташи Гусевой. При чтении этой книги сегодня испытываешь щемящую ностальгическую грусть: такого искренне-безоблачного будущего нам теперь никто уже не рискнет предсказать. Даже если прекрасное далеко и не будет, согласно песне, к нам жестоко, оно и через семьдесят, и через сто семьдесят лет едва ли будет таким, как у Булычева. Пусть даже прилетят из космоса пираты, а ученые изобретут миелофон, - булычевская сказка все равно не сделается былью. Мы пойдем дальше - но пройдем мимо.

БОДАЛИСЬ ДУБОЧКИ С ЗЕРКАЛОМ

Для кого существует критика вообще и критика фантастики, в частности? Казалось бы, ответ прост и в силу этого очевиден.В первую очередь, для обычного читателя-любителя, которому читатели-профи (с филологическим образованием или без) должны вдум-

чиво и популярно, с цитатами из современников и грамотными отсылками к нетленной классике жанра, объяснить, какие книжки сегодня стоит читать, к каким отнестись с сомнением и опаской, а на какие лучше не тратить силы, время и деньги.

Во вторую очередь, потребителями критических выступлений должны быть сами творцы фантастических миров, готовые посмотреть со стороны на свои свежевыпущенные сочинения, задуматься, остановиться, оглянуться, обрадоваться (или огорчиться) и, возможно, сделать выводы, необходимые для собственного будущего.

Третьей фокус-группой - хотя, возможно, первейшей по значимости - ценителей мудрого критического слова должны, по идее, быть издатели. Они могли бы хотя бы изредка спускаться с сияющих вершин бизнес-технологий на грешную землю и сверять свои ощущения с мнениями знающих людей, а в каких-то случаях и (чем черт не шутит!) корректировать после этого издательские планы...

Все это, однако, только сухая теория. Российская практика решительно не желает ей соответствовать. На практике рядовой читатель en masse в критические разделы даже специализированных фант-изданий заглядывает редко, доверяясь либо своим вкусам, либо фамилии автора, либо названию серии, либо названию книжки, либо рисунку на обложке. (Популярность, например, фантаста А. Белянина проистекает именно из трех последних условий; многие российские читатели из глубинки и по сей день путают его с А. Беляевым, воображая, будто автор "Человека-амфибии" благополучно жив, отрастил казацкие усы и при этом отчаянно шуткует...)

Про то, насколько господам издателям плевать на мнение экспертов - если это не эксперты по маркетингу, - ведущий рубрики уже вкратце писал в своей статье "Ад рецензента" (сентябрьский номер "FANтастики"). Большая часть вины ложится даже не на боссов, которые редко интересуется творящимся у подножья их Олимпа, а на среднее, наиболее агрессивное бизнес-звено, занятое продвижением брендов. Эти граждане активно презирают читателя, полагая его быдлом и загоняя его четко очерченное стойло. Не о читателе они, понятно, пекутся, а просто облегчают себе жизнь, сужая все богатство фант-литературы до считанного количества жанров и видов, а еще проще - серий. Слева живой Головачев, справа покойный Асприн, между ними упомянутый выше Белянин со своими царем и горохом. Все, что кроме, - неформатно, непродажно, непрезентабельно (от слова "презентация") и подлежит ленивому удушению.

Кто остается? Сами писатели, которые (что бы они там не говорили) за критикой ревниво следят. Но толку от этого, за редчайшим исключением, никакого. Пора признать: нынешние граждане, пишущие фантастику, критиков недолюбливают по-любому. Инстинктивно. На уровне спинномозговых рефлексов. Как собака - палку. Как радостно бухающий в день зарплаты румяный советский пролетарий - застенчиво-трезвого серолицего интеллигентика в очках и шляпе.

Тех критиков, которые мягки с фантастами и даже слегка перед ними заискивают (такие выродки среди нашего брата, увы, встречаются), фантасты просто презирают, хотя и изредка подкармливают некондиционными бутербродами. Ну а злобных критиков терпеть не могут - активно, деятельно, ничуть не стесняясь своих чувств.

Критиков из разряда злобных не сажают в президиумы, обделяют наградами, не зовут на презентации и не только не дарят книжек с трогательными автографами, но и бдительно следят: не купил ли змей их сочинения за деньги? не намерен ли гад употребить покупку во зло? не стоит ли напасть на него в темном переулке, стукнуть по башке и отобрать свои шедевры от греха подальше?

В редакциях журналов фантастики мешками копятся ультиматумы рассерженных авторов: мол, если вы в вашем замечательном издании не перестанете разрешать рецензировать мои нежно-удивительные творения (кстати, удостоенные премий им. Царя Салтана, хана Батыя, Св.Себастиана и В.Д.Бонч-Бруевича!) этому дураку, козлу и иностранному шпиону NN, то я и сам откажусь от подписки на вашу помойку, и чадам-домочадцам (включая тещу) велю отказаться, и вообще ждите визита пожарных, санэпидстанции, налоговой и ФСБ...

Чтобы не подставлять никого из коллег, дальше обрисую ситуацию на личном примере: патентованному злодею Р.А. терять нечего.

Выбрав в ранней молодости тернистый путь критика, ваш колумнист с трудом представлял себе, ЧТО его ждет в будущем, хотя и смутно догадывался, что служба литературе медом ему не покажется. Реальность превзошла все ожидания. К 46 годам автор этих строк столь часто сталкивался со всеобщей неприязнью, переходящей в ненависть, что не мог не сделаться мизантропом.

Каких только чудовищных слухов не распускали обо мне в писательских кулуарах! Что я читаю книги по диагонали, открываю их наугад, не читаю вовсе, не умею читать вообще, нанимаю для чтения толпу литнегров, рву книги на части, топчу ногами, прижигаю напалмом и выбрасываю с балкона (да у меня и балкона-то нет!).

Обиженные мною фантасты с радостью передавали друг другу, например, весть о том, как оскорбленный в лучших чувствах фантаст Лев Вершинин - если и известный миру, то лишь по моим же двум отрицательным рецензиям, - из-за меня покинул родную Одессу и печально отбыл на историческую родину, а перед этим показательно надавал критику Р.А. пощечин. (Открою тайну. Не так все это было. На самом деле Вершинин пытался физически угробить критика, столкнув в бездонную шахту лифта; однако, будучи пьян в стельку, мститель забыл, что действие происходит на первом этаже).

Столь же слабую связь с реальностью имеют нелепые слухи о том, будто бывший таллинский писатель-фантаст, а ныне московский философ, создатель Всеобщей Теории Всего Сущего М. Веллер, поймав злобного критика в кулуарах Московской Книжной Ярмарки, прострелил зоилу из арбалета правую ладонь. (В действительности же решимости Веллера хватило только на один плевок на свитер обидчика и поспешнейшую ретираду; арбалет не был им даже расчехлен).

Если ради интереса набрать слова "критик" и "Арбитман" в поисковой системе "Яндекс", то услужливый Интернет тотчас явит россыпь обидчивых суждений. Года два назад, к примеру, харьковский писатель-андрогин А. Зорич, раздосадованный прохладной рецензией на свою бессмертную имперскую дилогию "Завтра война" и "Время - московское", собрал в Интернете армию своих преданных фанатов, дабы устроить критику показательную порку. Фанаты не подкачали. Критик был припечатан разнообразными словосочетаниями, наипронзительнейшим из которых было выражение "ментальный пидарас".

А вот еще цитаты из Сети - почти навскидку. Фантаст В. Васильев: "Имя Арбитмана вызывает чувство гадливости". Фантаст К.Бояндин (мамой клянусь, сроду о нем ничего не писал!): "Hапоминает мне некоторых старых диссидентов - которые озлоблены на весь мир". Фантаст А. Громов: "Ядовитый, как сколопендра, Арбитман". Фантаст О. Дивов: "Его статьи полны ругани, но почти не содержат конструктива". Фантаст И. Новак: "У него слишком уж много вкусовщины в рецензиях". Фантаст С. Лукьяненко: "Hе будут объективными высказывания неудавшегося писателя-фантаста и автора бульварных детективов о современной фантастике". Фантаст Э.Геворкян: "Ромка ругает? Значит, вещь удалась на славу!" (Кстати о Э.Г. Его роман "Времена негодяев" злобный критик когда-то имел неосторожность не обругать, а похвалить; следуя вышеприведенной логике, роман тот придется, видимо, признать сущей дрянью).

Впрочем, чаще всего писатели-фантасты разделываются с критиком совсем уж "бесконтактным" способом - на страницах собственных книг (примерно так же писатель Франсуа Мерлен из знаменитого фильма "Великолепный" с Бельмондо сводил счеты с водопроводчиком и электриком). Автор этих строк столько раз встречал "себя" на страницах разнообразных опусов, что Юра Семецкий, убиваемый уныло и однообразно, может позавидовать! Материала мне хватило бы на большую статью "Образ Арбитмана в современной фантастике".

У А. Столярова в повести, к примеру, Арбитман способствовал приходу Дьявола на Землю. В повести С. Лукьяненко и Ю. Буркина Арбитман был всего лишь Кощеем Бессмертным (соавторы даже вручили иллюстратору первого издания мое фото - можете полюбоваться, вот очки, вот усы). В рассказе А. Бушкова еще один Арбитман тащил грязную таратайку и трусливо сбегал от дракона. У В. Головачева в романе возникал на миг некто Роман Рабитман, быстренько получал по физиономии и исчезал в никуда. В Интернете, по-моему, до сих пор висит обширный НФ опус "Рейд обреченных" некоего Д. Виконтова из Львова, где злодейский полковник Арбитман не доживает даже до середины текста. И так далее, и тому подобное...

В том, что критик выглядит для писателем средоточием Тьмы и часто выступает в роли виртуального мальчика для битья, нет ничего фантастического. Психологически это вполне объяснимо. Нелицеприятность всегда неприятна. Но. Но. Но. Следует иметь в виду, что неприятие всякой критики, самодовольство и самоуспокоенность авторов ведут к полной их деградации, а потому катастрофична...

Увы, сдается мне, что писатели-фантасты, наткнувшись и на эту "колонку злобного критика", едва ли произведут переоценку ценностей. Ведь проще ежеутренне пенять на упрямое зеркало, чем попытаться произвести хотя бы минимальный апгрейд собственной рожи.