Злобный критик

НИ СЛОВА БОЛЬШЕ!

В 1929 году Максим Горький, прочитавший роман о Грибоедове "Смерть Вазир-Мухтара", писал его автору, Юрию Тынянову: "Грибоедов замечателен, хотя я и не ожидал встретить его таким. Но Вы показали его так убедительно, что, должно быть, он таков и был. А если и не был - теперь б у д е т (разрядка наша - Р. А.)".

Обратим внимание на последнюю фразу. Автор романа "Мать" и будущий Главный Писатель Страны Советов, упомянув о власти писательской фантазии над реальностью, невольно проговорился и выдал сокровенную тайну большевиков: те не хуже своих оппонентов знали, что исторический материализм - фикция, что сознание первично, что надстройке по плечу пересоздать базис и что весь изменчивый мир может прогнуться под удачные словесные конструкции.

Поэт Николай Гумилев был, разумеется, расстрелян не из-за участия в мифическом заговоре, а из-за стихотворения "Слово", где простодушно описал механизм секретного оружия коллег-творцов.

Позволим себе небольшое отступление в область отечественной истории. В СССР фантасты долгие годы никакой власти не имели, будучи обезоружены ложной альтернативой: им предстояло делать выбор между зеленым и квадратным - то есть между грезами "ближнего прицела" и "человековедением". Кремлевские идеологи, опасаясь всемогущества пишущей братии, долгие годы поддерживали "жюльверновское" направление (выродившееся у нас в "казанцевское"), разменивая фантазии на мелкие инженерные придумки вроде подземных чудо-телевизоров или самонадевающихся ботинок. Поощряли тех, кто тиражировал безобидные глупости, и пригибали всякого, попытавшегося использовать фантастическую власть над материальным миром.

История отечественной фантастики являет собой подлинный мартиролог. Ефремова пригнули, обузили и уже мертвого добили одноименной "школой", состоящей из халтурщиков. Снегова большую часть жизни продержали в лагере. Григорьева подло споили. Альтова выдавили в патентоведение. Парнова соблазнили совписовской синекурой. Булычева искусно рассорили с критиками и читателями. Стругацких печатали в год по чайной ложке - несть числа примерам.

Конечно, некоторые зашифрованные откровения советским писателям все-таки удавалось протащить в печать, перехитрив цензуру. Наиболее известна вторая глава третьей части повести Стругацких "Понедельник начинается в субботу". Путешествие Александра Привалова на машине времени Луи Седлового было вовсе не развернутой пародией на произведения коллег (стоило ли тратить десяток страниц только на веселую раздачу легких оплеух?), но попыткой обозначить реальные возможности Homo Fantasticus. Магом был не только писатель-талант, но и жалкий ремесленник, живописатель Рефрижираторов и Пантеонов - другое дело, что будущее, им сооруженное, имело отчетливый привкус картона и быстро дематериализовалось. Но что случилось бы с миром, если бы фантасты принялись не мелкими набегами, но целенаправленно его изменять?

Примечательно, что наиболее заметные фантастические книги последних двух лет (будь то "Vita Nostra" Дяченко, "Черновик" с "Чистовиком" Лукьяненко, "Хомячки в Эгладоре" Галиной, "Библиотекарь" Елизарова и др.) впрямую касаются именно этой темы - власти Слова, способного перекроить действительность вместе со всеми ее железобетонными производительными силами и производственными отношениями, ценами на углеводороды и спорами хозяйствующих субъектов. Наши авторы лишь в самые последние годы оценили en masse свое могущество и всерьез взялись за освоение этой темы, дабы претворить свои причудливые фантазии в жизнь.

Почему у нас джинн вырвался из бутылки только сейчас? Случайно ли? Не становятся ли фантасты пешками в чужих шахматных партиях? С какой целью, например, Первый канал взялся поощрять "вампирологию" того же Лукьяненко - да с таким напором, что, казалось, кровососы вот-вот материализуются и отправятся бродить по улицам Москвы? Как известно, конспирология является богатым поприщем политологов и шизофреников, но в каждой куче конспирологического мусора таится один процент истины - зря, что ли, Уилл Смит с Томми Ли Джонсом отлавливали пришельцев, руководствуясь публикациями в "Экспресс-газете", "Голосе Вселенной" и "СПИД-инфо"?

На Западе, кстати, о власти слова и образа над реальностью догадались давно. Гамильтоновский "Невероятный мир" был написан еще черт-те когда, а уж Голливуд, допустим, впервые занялся активным переустройством американской жизни еще во времена "Великой Депрессии", залечивая раны, нанесенные экономическим кризисом. Западный фантаст, не связанный догмами истмата, заранее знал, что облечен властью над миром и обязан вести себя осторожно.

Увы, и на Западе не обходится без катаклизмов. Вот недавний пример: в конце минувшего года опытная как будто бы миссис Джоан Ролинг едва не отправила в нокаут всю мировую сказочную литературу, включая своего Гаврика Пэ. Влегкую, буквально двумя словами. Во время американской гастроли писательница имела неосторожность признаться в нетрадиционной сексуальной ориентации. И ладно бы своей, но нет: одного из главных героев гепталогии - покойного Альбуса Дамблдора, многолетнего директора школы магов Хогвартс и многолетнего покровителя Гарри Поттера.

Никто миссис Ролинг за язык не тянул. Один из фанатов гепталогии спросил у ее создательницы всего лишь, была ли у экс-директора Хогвартса в жизни подлинная страсть - не в смысле борьбы с Темным Лордом, а в обычном человеческом смысле, как это принято у нас, маглов. Писательница ответила: "Буду с вами искренней. Я всегда считала, что Дамблдор - гей". Более того: Джоан Ролинг назвала и имя персонажа, в которого покойный директор был в юности безнадежно влюблен. Им, к счастью, оказался не Гарри, а эпизодический злой волшебник Джеллерт Гринделволд, который, кроме последнего тома поттерианы нигде ранее не упоминался вовсе.

Перелистайте, если успели позабыть, седьмой том. В этой заключительной книге цикла читатель - на пару с главным действующим лицом романного цикла и практически одновременно с ним - действительно узнавал о Дамблдоре довольно много неожиданного и не слишком приятного. Например, Гарри Поттер только ближе к финалу догадывался о том, что у главного его благодетеля в Хогвартсе был некий долгоиграющий и законспирированный план борьбы с Темным Лордом - и в этом плане мальчик-со-шрамом, прежде чем выйти в ферзи, должен был сыграть обидную роль пешки, человека-функции, живого орудия, с младенчества заточенного госпожой Фортуной против Волан-де-Морта (интрига, соответственно, удалась).

Если бы в тексте поттерианы имелись бы хоть малейшие намеки на склонность Дамблдора к педерастии, то, будьте уверены, злоязычная и беспардонная журналюга Рита Скитер раздула бы историю до вселенских масштабов и потопталась бы на костях покойного директора педагогического учреждения. Однако, судя по тому, что ничего подобного не случилось и скелеты остались в шкафах, можно предположить: в биографии героя зацепок на сей счет не было.

Иными словами, не выскажи лично Джоан Ролинг своих писательских соображений постфактум, ее собственный текст формально не давал никаких оснований подозревать Дамблдора в принадлежности в сказочному гей-сообществу... А кстати, есть ли оно в принципе - это самое гей-сообщество в мировой детской литературе? Или - если брать шире - проявляли ли каким-то образом герои других популярных детских книг свои нетрадиционные сексуальные потребности? Своим неосторожным словом литературная родительница Гарри Поттера открыла ящик Пандоры - и тут же едва ли не все знакомые и знаковые персонажи, любимые с детских времен, оказались жутко подозрительными в смысле сексуальных перверсий.

Бедные создатели сказочных произведений, ставших мировой детской классикой, как-то не задумывались над тем, что в сексуальной жизни бывают отклонения. И потому их тексты оказались необычайно уязвимыми для превратно-развратного толкования. Какие отношения, например, связывали Винни-Пуха и Пятачка? Кролика и ослика Иа-Иа? Кристофера Робина и Слонопотама? Что подразумевал Алан Милн под шариком? Как теперь следует толковать фразу "мой любимый размер"? Вопросы, вопросы...

Кем был, например, Карлсон - "в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил", какого черта он прилетал к юному Малышу и с какой целью заманивал в свой пентхаус? И почему на стене квартиры Карлсона висело изображение петуха? Неужели?.. О Господи! А фрекен Бок? Была ли Фрида и впрямь ее сестрой или домумучительница лишь умело прятала свои лесбийские наклонности? А гангстеры Филле и Рулле, эти два голубка неразлей-вода? У них была только банда или нечто большее? И какое белье они воровали - мужское или женское?

Начинаешь вдумываться - и тут же понимаешь, что Карабасом-Барабасом явно двигала противоестественная тяга к крепкому деревянному человечку Буратино. И не за красивые же глаза дряхлая Тортилла, прах ее побери, отдала Буратино ключ? И была ведь наверняка тайная причина, по которой Мальвину всюду сопровождал пудель Артемон? Или вот Иван Царевич. ЧТО у него было с Серым Волком? С лягушкой? А у Емели - с печкой? (Не зря же он на ней все время лежал?) А у героя Ершова - с Коньком-Горбунком? А у Волка с престарелой бабушкой Красной Шапочки? (Почему он вот так оказался в бабкиной постели - да еще в женской одежде?) А у Багиры - с Маугли? А у Кота - с сапогами?..

Однако шутки в сторону. Мировая детская литература - в своем сказочном изводе - до сих пор не нуждалась в перверсивной тематике. Она, эта литература, упомянутую тематику мудро обходила и без нее прекрасно обходилась - без вреда для сюжетов. И ничего дурного в этом невинном умолчании не было. Нормальный педагогический такт. Да, политкорректность и толерантность к меньшинствам - вещь безусловно хорошая. Но для ее демонстрации мадам Ролинг выбрала, мягко говоря, не самый удачный повод. Солженицын прозорливо писал о том, что "одно слово правды весь мир перетянет". Именно поэтому фантасту так важно уметь фильтровать базар.

У Евгения Лукина был, если помните, такой фантастический рассказ - "Словесники". В нем описывался мир, где мысль изреченная сразу материализовалась, и это было бы хорошо, кабы не одно "но": достаточно было попасть в этот мир обычному нашему современнику и по привычке простодушно загнуть матерное коленце, как мир немедленно улетал туда-то и туда-то - откуда возврата нет... Перспектива безотрадная, что ни говори.

ОХОТА НА СТАРКА

Двадцать лет назад великий и ужасный Стивен Кинг начал работу над романом "Темная половина" (вышел в 1989 году), в котором решился в иносказательной форме свести счеты со своим alter ego - писателем Ричардом Бахманом, от имени которого уже успел написать немало книг (том числе "Ярость", "Бегущий человек", "Худеющий" и др.). Хотя Бахман в своем развитии претерпел заметную эволюцию, изначально он был рожден, чтобы стать отстойником: многопишущий Кинг отдавал ему то, что - как он считал сам - жалко было выбросить, не заработав на этом пару-другую долларов.

Как вы помните, в самом начале "Темной половины" писатель Тед Бомонт символически хоронил своего литературного фантома, мастера кровавого трэша Джорджа Старка, который до того успел заработать для чистоплюя Бомонта приличную сумму денег. Тут вроде бы и сказочке конец, но все только начиналось: фантом обретал плоть, самовыкапывался из условной могилы и убивать начинал по-настоящему - пока, наконец, в результате мучительного финального поединка Бомонта со своим темным двойником тот ни исчезал из этой реальности уже окончательно и бесповоротно.

Если Джорджа Старка удалось угомонить, то Ричард Бахман так просто не сдался: уже после своей кончины фантом вдруг напомнил о себе романом "Регуляторы" (1996, русский перевод - 1997), якобы обнаруженным фантомной же вдовой Бахмана в его архиве, а одиннадцатью годами позже Кинг опубликовал еще один бахмановский роман под названием "Блейз" (в 2008 году он вышел и по-русски).

По жанру "Блейз" - патопсихологический триллер с явственной мистической составляющей. Юного Клая Блейсделла по прозвищу Блейз папа-алкоголик однажды сбросил с лестницы: мальчик не умер, а попал в кому и вышел из нее с вмятиной во лбу и признаками умственной отсталости на лице. Однако Блейз - не сумасшедший, а просто слишком ме-е-е-е-е-едленно соображает и слишком часто ведет беседы со своим напарником Джорджем, физически мертвым, но ментально живым - то есть оставшимся в голове Блейза.

Кинг, по сути, использует тот же мотив двойничества, уже знакомый нам. Именно невидимый Джордж-из-головы и подстрекает Блейза реализовать заранее разработанный план и заняться киднеппингом. Герой-тугодум идет на поводу своей "темной половины", и чем дальше в текст, тем жальче Блейза - как старину Кинг-Конга, силою любви загнанного на верхотуру Эмпайр Стейт Билдинг и там расстрелянного. С первой страницы ясно, что и Блейза в финале ждет нечто подобное. Лучше бы он блондинку уволок, ей-богу...

Вернемся, однако, к "Темной половине". И до этого романа Кинг уже так или иначе затрагивал сходный сюжет в романе "Мизери" (где худшая половина Пола Шелдона конденсировалась в виде толстой жестокой и мстительной тетки) и повести "Потаенное окно, потаенный сад" (где у Мортона Райни наличествовал двойник-обманка Джон Шутер), и после не раз к нему возвращался - например, в романе "Мешок с костями". Но "Темная половина", при всех ее недостатках, была наиболее цельным и стройным воплощением замысла.

О да, Кинг был далеко не первым известным автором, который материализовал столкновение тьмы и света внутри одного человека, сепарировав добро и зло и наделив каждую из субстанций отдельной человеческой оболочкой или оболочкой, имитирующей человеческий облик (достаточно вспомнить хрестоматийных "Петера Шлемиля" Адальберта Шамиссо, "Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда" Роберта Стивенсона или "Двойника" Федора Достоевского). Зато Кинг, похоже, был первым из писателей, кто сознательно сделал героем этого сюжета фантаста-интеллектуала - то есть разумное существо, самой своей профессией обреченное находиться "меж двух миров". И потому особенно уязвимое психологически.

Выбор персонажей из столь близкой сферы неудивителен. Удивительно, что приоритет принадлежит тут Кингу, а не кому-нибудь из отечественных авторов. Ведь история советской послевоенной фантастики - история нескончаемой борьбы бомонтов со старками.

В борьбе этой всякое бывало. Случалось, большой талант изнемогал во внутренней битве, и тогда умирали замыслы с размахом. (Читая, например, "Лезвие бритвы" Ивана Ефремова, хорошо видишь следы ежедневного и мучительного армреслинга Ивана Антоновича со своим навязчивым демоном.) Порою старки побеждали своих внутренних хиленьких бомонтов, практически не встречая сопротивления, - вспомним хотя бы А. Студитского, А. Колпакова, В. Щербакова, М. Пухова et cetera. В литературе один из старков, принадлежащих лично А. Казанцеву, мелькнет у братьев Стругацких в повести "Понедельник начинается в субботу" - в виде грозного кадавра-потребителя из лабораторного автоклава профессора Выбегаллы.

Успех самих Стругацких, уже с конца 50-х, был обусловлен не только большим писательским талантом обоих, но и четким пониманием братьев-фантастов, что в схватке со своим внутренним старком можно одержать убедительную победу, если ты не одинок и можешь отбиваться сообща. Аркадий держался за Бориса, Борис - за Аркадия, и вместе они боролись против субстанции, которую иногда называли Сытым Невоспитанным Человеком, иногда гостем из палеолита, а чаще предпочитали никак не называть, чтобы не дать подспудному доппельгангеру лишнего шанса укорениться в реальности.

Опыт Стругацких, не без пользы для литературы, брали на вооружение многие их коллеги. Любители фантастики старшего поколения хорошо помнят, что в 60-е годы прошлого века существовало немало нестыдных тандемов: Емцев - Парнов, Войскунский - Лукодьянов, Альтов - Журавлева, Громова - Нудельман и другие (даже фельетоны, созданные парой Зубков - Муслин, были не лишены остроумия). Эти книги и сейчас можно читать без раздражения. Лучшие дуэты предлагали читателям нечто вполне увлекательное и одновременно неглупое. Вроде бы и не диссидентское, но без серпасто-молоткастой идеологической накачки. Соавторы брали на вооружение стругацкую максиму "думать - не развлечение, а обязанность человека" и старались ей, насколько это возможно, соответствовать.

Не все произведения шли в печать без проблем, но бодания с редакторами и цензорами не отменяли внутреннего противостояния старков и бомонтов. Старки хотели тиражей, денег и престижа (на советском уровне, другого тогда не знали), бомонты желали создавать тексты, из-за которых потом не мучила бы совесть. Старки нападали со стороны желудка, бомонты отбивались, взяв в союзники сердечную мышцу (увы, царь-мозг далеко не всегда сочувствовал этой борьбе и не всегда был на стороне бомонтов).

Советская система, на словах сочувствуя бомонтам и клеймя их противников как порождение империализма, на самом деле тайком поддерживала старков: их, в случае победы, всегда можно было купить, а купив, переманить на свою сторону. Два массовых издательских проекта (один - конца 70-х и начала 80-х, другой - конца 80-х) были призваны подкормить старков. "Библиотека советской фантастики" позднебрежневских времен насаждала en masse унылую и хорошо оплачиваемую халтуру. Комсомольское детище ВТО МПФ, выпуская многочисленные "Румбы фантастики", пыталось наштамповать огромное количество лояльных графоманов, привечая старков и издеваясь над бомонтами.

Девяностые и тем паче нулевые годы знаменуют собой новый виток противостояния. Внешние факторы развития жанра - за старков и против бомонтов. Фантастика из литературы превращается в литературную продукцию, издатели сознательно занижают планку, аудитория смещается вниз по возрастной и интеллектуальной шкале, типографские машины торопят, хищные вещи стоят денег, за добрые намерения уже совсем ничего не платят, даже символически...

Что делать? Как и в прежние времена, спасают тандемы. Лучшие книги писателей Олди, Марины и Сергея Дяченко, Брайдера - Чадовича плюс успешный на самом первом этапе творческий союз Успенского - Лазарчука ("Посмотри в глаза чудовищ") несколько притормозили наступление старков по всему фронту.

Впрочем, стало очевидно, что сегодня и тандем - не спасение, а временами и, напротив, благоприятная среда для роста старков. Множество нынешних авторов, от очень популярных до практически безвестных, готовы вступить хоть в двойственный, хоть в тройственный союз с кем угодно и во имя чего угодно (Сергей Лукьяненко - показательный, но далеко не единственный пример торжества "технологий" над литературой). Нынешние соавторы все чаще перестают быть атлантами, которые поддерживают один и тот же небосвод или хотя бы карниз. Соавторство становится производственным приемом, самым кратким путем к исполнению срочного издательского заказа, способом механического сосуществования разнородных, кое-как притертых текстов... и тут уж - каждый автор за себя.

Пресловутую "коммерциализацию" литературы ругать так же глупо, как обвинять зиму в том, что она зима, а не лето. Старки, хотя и тяготеют к трэшу, не обязательно удачливые коммерсанты; точно так же и бомонтам по плечу привлекать читателям текстами и умными, и ликвидными одновременно (лучшие вещи самого Стивена Кинга - тому подтверждение). Сегодня победа бомонтов по всем фронтам - задача почти нереальная. Но обозначить фронты этой борьбы и по возможности сопротивляться легчайшему из путей - это вполне возможно. "Величайшая хитрость Дьявола состоит в том, что он убедил мир, будто его не существует", - это фразой завершается знаменитый фильм "Обычные подозреваемые" (The Usual Susрects) Брайана Сингера (кстати, режиссера, дебютной лентой которого стал "Способный ученик" по Кингу). Нашим фантастам следует научиться у Стивена Кинга хотя бы самому простому: признать, что старки реальны. Ибо пока зло скрыто, оно сильней.

НЕРАЗМЕННАЯ ДВАДЦАТКА

Чудны дела Твои, Господи! На днях мне пришло письмо от девушки Ирины из одного московского глянцевого журнала. По тональности письмо сильно смахивало на то самое, которое получили жители Земли от страдающих инопланетян в самом начале старого детского фильма "Москва - Кассиопея": смысл послания воспринимался с трудом, зато тревожная интонация была очень отчетливой.

"Нам очень нужна ваша помощь, - писала глянцевая инопланетянка. - Мы готовим материал про книги в жанре фантастики. Для составления списка книг, которые мы хотим осветить в этом материале, мы решили опросить нескольких людей, которые непосредственно относятся к литературе и, в частности, к этому ее жанру. Очень бы хотелось видеть вас участником опроса. А вопрос вот в чем: какие 20 русских фантастических книг, вышедших за последние 20 лет (1987 по 2008 годы), по вашему мнению, можно выделить среди других, то есть 20 ГЛАВНЫХ книг в жанре фантастики? Нас интересуют те, кого условно можно отнести к "фантастическому гетто"..."

Хм! Я задумался. С одной стороны до сих пор этот инопланетный журнал, по-моему, относился к фантастическому жанру в целом, словно к какой-то забавной провинциальной глупости, а лучшими фантастами (и одновременно реалистами, да и вообще нашим всем) полагал В. Сорокина, Д. Быкова и А. Проханова. С другой же стороны, инопланетяне, похоже, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нуждались в моей помощи, и я не имел права отказаться. Так что, по зрелом размышлении, я решил этот список составить. Но что включать? Вопрос.

Указанный период, половина которого пришлась на гласность и перестройку, а вторая - на суверенную демократию, был для отечественной фантастики не слишком ярким. Почитать, конечно, было что, порой в избытке, но немногое из выходившего тянуло на нечто ГЛАВНОЕ, ЭПОХАЛЬНОЕ и пр. Зарубежные имена, которые просыпались в те годы на наши головы, были en masse значительно ярче - будь то Дэн Симмонс или Лоис Макмастер Буджолд, Терри Пратчетт или Нил Гейман. Однако если у нас хорошенько поскрести по сусекам...

Начинаю с азов - с братьев Стругацких. По правде сказать, мои любимые их вещи вышли гораздо раньше 1987 года, однако в указанное двадцатилетие формально попадал "Град обреченный" (журнальная публикация 1988 - 1989 годов). Главы из этого романа мне посчастливилось прочесть еще раньше, когда удалось заглянуть в рукопись "Хромой судьбы" - произведения, герой которого Феликс Сорокин сочинял Самый Важный роман в своей жизни, и этим романом был именно "Град обреченный". Читатели так и узнавали, чем там у Феликса Сорокина заканчивался Эксперимент, для которого выдергивали разных людей из разных эпох и селили в одном Городе. Но сама возможность свести в одну компанию сталиниста, фашиста, еврея-скептика, проститутку, недораскулаченного крестьянина и пр., и пр. - и постоянно тасовать их социальные роли - была необычайно привлекательной и эффектной. "Эксперимент есть эксперимент, а не экспонент, а не перманент..." Как, мол, хотите, так и разбирайтесь с прошлым и будущим... Позже я узнал, что вариант с "Градом..." как наполнителем "Хромой судьбы" появился не от хорошей жизни: Стругацкие потеряли надежду опубликовать роман полностью и решили воспользоваться написанным хоть частично. Когда же пришла гласность, и выход романа перестал быть проблемой, внутрь "Хромой судьбы" авторы поместили уже не главы, но абсолютно самостоятельных "Гадких лебедей". Чем, по-моему, подпортили жизнь обеим повестям. Но это уже другая история...

Под номером два в моем списке идет роман С. Витицкого (то есть Бориса Стругацкого без Аркадия, уже ушедшего из жизни) "Бессильные мира сего". Ученый Стэн Аркадьевич Агрэ обладает умением увидеть в любом подростке его ГЛАВНЫЙ талант и суметь развить этот талант до невероятной степени. Чем-то подобным, если кто помнит, занимались еще загадочные "мокрецы" из "Гадких лебедей". Однако три лишним десятилетия, отделяющие ту давнюю повесть от сегодняшней, избавили Стругацкого-Витицкого от прежнего романтического оптимизма образца 60-х. В новом романе лучшие птенцы гнезда Агрэ, способные осчастливить человечество, увести его в алмазно-сапфировую даль, сами губят свой гений, разменивают его на мелочь, каждый по-своему. И учителен может только наблюдать за процессом, бессильный что-то исправить... Может, и нельзя ставить знак тождества между питомцами Агрэ и "драбантами" из семинара Бэ-Эн-Эс, но... В общем, печаль Учителя можно понять: сколько потенциальных гудков ушло в пар, или во что-то похуже...

Еще о мэтрах. У меня нет никаких сомнений, что в двадцатке должен быть Кир Булычев. Но не с new-Алисой (тенью прежней), и не с космополицейской Корой Орват, и не с русским Фоксом Малдером Гариком Гагариным... Словом, в список у меня попадает незаконченный, однако не перестающий от этого быть величественным роман "Река Хронос" - масштабная попытка пустить "клячу истории" по иному маршруту и посмотреть, что будет и чего не будет. Доведи Булычев свой замысел до финальной точки, кто знает, как бы изменилась картина отечественной фантастики... Сослагательное наклонение у нас в литературе и теперь живее всех живых, но ТАК замахнуться на большое никто, кроме Булычева, так и не сумел.

Впрочем, в моем списке - еще два "альтернативных" романа, назову уж их прямо сейчас: "Гравилет "Цесаревич" Вячеслава Рыбакова и "Коридоры смерти" Валентина Ерашова. Роман Рыбакова, на мой взгляд, - последняя вменяемая вещь некогда очень хорошего фантаста. Здесь уже много дурной публицистики, и выплески какой-то площадной ненависти (один Беня Цын чего стоит!), но есть пока еще и стройный сюжет, и привлекательный (страдающий) герой, и внятная любовная линия, и эффектный финальный поворот, и замечательное ощущение счастья, которое было так возможно, так близко... Книга Ерашова - "альтернативка" предельно мрачная. Сталин не умер 5 марта 1953 года и осуществил свой параноидальный план по "окончательному решению еврейского вопроса" в СССР. Повествование стилизовано под документальные хроники и от этого еще страшнее. Этого НЕ БЫЛО, но это, безусловно, МОГЛО БЫ БЫТЬ - такая мысль приходит в голову по мере чтения. У В. Ерашова до этой книги были только реалистические вещи, без примеси фантастики, и никто не ожидал его выхода в "альтернативный" жанр...

И еще одну книгу из той же области включаю в список - хоть и понимаю, что навлекаю на себя обвинения в нескромности. Впрочем, Рустам Святославович Кац с его "Историей советской фантастики" - все-таки не вполне Арбитман. Кацу-исследователю дозволено ставить на уши историю литературы (по сути - страны), а Арбитману чаще всего приходится смиренно анализировать вещи реально написанные. До Каца "альтернативного литературоведения" у нас не существовала, да и после Каца... В голову приходит только альтернативное жизнеописание выжившего Чехова пера С. Моэма (то бишь Бориса Штерна). А жаль! Стилизация под скучноватый литературоведческий труд - это власть над полувымышленным миром, не стесненная ни литературными красотами, ни опасениями превратиться в нового Уинстона Смита из "1984". Камуфляж все-таки не тотален. Любой мало-мальски грамотный человек сообразит, что Александр Твардовский не писал поэмы "Теркин на Луне", а первый в СССР неподцензурный альманах назывался все-таки "Метрополь", а не "Лунариум"... Впрочем, вполне неглупые люди, бывало, покупались на Каца и даже к середине повествования верили, что так все и было.

Дальше в нашем списке будет "славянская фэнтези" в исполнении... Нет, упаси Боже, не Юрия Никитина и, извините, все-таки не Марии Семеновой ("Волко-Дав", "Волко-Два", "Волко-Три"). Включаем под тремя позициями три романа Михаила Успенского о Жихаре ("Там, где нас нет", "Время Оно" и "Кого за смертью посылать"). И рядом - роман о шести частях Валентина Маслюкова "Рождение волшебницы". Выстраивая свой фантастический мир, Успенский использует достижения историков и филологов, однако напрочь отказывался создавать унылое околоэтнографическое чтиво. Главным оружием в арсенале писателя станровится языковая игра, дающая толчок перекрестным аллюзиям, вольным ассоциациям, отчего повествование превращается в цепочку невероятно смешных перипетий. У Маслюкова также представлен мир славянской fantasy. Здесь все серьезно и мрачновато, однако этнография лишена нарочитой "исконно-посконной" густопсовости. Автор романа берет на вооружение всю необходимую жанру атрибутику, от братьев Гримм до Толкиена (есть тут и волшебные кольца, и колдовские книги, и роковые заклинанья), однако обращается с этой атрибутикой крайне дерзко, домысливая - а зачастую и переосмысливая - присущие ей родовые черты.

Отдельная позиция в списке - "Посмотри в глаза чудовищ" Андрея Лазарчука и Михаила Успенского. Николай Степанович Гумилев в своей посмертной жизни очень колоритен, а авторам, наворотившим четыре сотни страниц очаровательных небылиц (многие из которых сюжетно самодостаточны - спасибо М. Успенскому) удалось в финале закруглить повествование и связать концы с концами. Дальше у тандема (затем превратившегося в трио) начинаются провалы, которые невольно бросают тень и на самый первый их общий роман. Но затенить это веселое чудо природы соавторам все ж не удается.

И еще о соавторах. В моем списке их, помимо изначальных Стругацких, еще две пары: Евгений и Любовь Лукины - сборник "Когда отступают ангелы", Марина и Сергей Дяченко - городские фантазии "Vita Nostra" и "Пещера". По-прежнему считаю, что "малая форма" удавалась Лукиным (и удается Лукину) лучше, чем большая. Это же касается и Виктора Пелевина: бестрепетно включаю в список его первый сборник "Синий фонарь", в котором явлены зародыши всех его последующих (в том числе и будущих) романов...

Похоже, я размахнулся, и на пять последних (не по качеству, а по списку) произведений места осталось совсем мало. Ироническая фантасмагория от Марии Галиной "Гиви и Шендерович" - веселое чтение, порой заставлящее трепетать. Экспериментальный роман от Сергея Жарковского "Я, Хобо: Времена смерти" - счастливое доказательство того, что текст фантаста даже сегодня, при наличии таланта, может УДИВИТЬ. Космическая опера от Евгения Филенко "Галактический консул" - образчик жанра, автору этих строк невероятно симпатичного. Роман воспитания от Владислава Задорожного "Защита от дурака" - достойнейший пример текста с ЭВОЛЮЦИОНИРУЮЩИМ героем. Ну и наконец - "Многорукий бог Далайна" Святослава Логинова. Об этом романе ничего не могу сказать, поскольку в свое время так его и не прочел. Но готов поверить уважаемым людям, что книга достойная...

Ну вот и все. Уж не знаю, поможет ли мой список инопланетянке Ирине из глянцевого журнала, но мне он помог: даже злому критику изредка полезно делать инвентаризацию, напоминая читателю не только о том, что есть плохо, но и о том, что было хорошо.

ПРОЩАЙ, ДРУЖИЩЕ РАССКАЗ

Люблю у Нила Геймана романы, а рассказы - нет. Обжегся еще на авторском сборнике "Дым и зеркала" (1998 год, русский перевод - 2005 год): из почти четырех сотен страниц кондиционными оказалось примерно сорок - все остальное обрывки, наброски, фрагменты ненаписанного, эскизы и прочий рабочий сор, который если когда-то и публикуется, то в посмертном ПСС стыдливым десятым кеглем, где-нибудь в разделе "Примечания" к последнему тому.

В предисловии к упомянутой книге "Дым и зеркала" сам автор дотошно объясняет читателю, чему обязан своим появлением на свет тот или иной опус - словно бы шлейф бэкграунда может затушевать родовые травмы текста. Первотолчки, кстати, разнообразием не отличаются. Чаще всего друзья, знакомые или дети выпрашивают у Геймана какую-нибудь безделицу для тематических антологий, коллективных сборников, интернет-сайтов и пр., а безотказный автор всякий раз идет навстречу пожеланиям, совершенно при этом не напрягаясь. (Ну что, например, путного можно сочинить на скорую руку для благотворительной публикации в пользу движения "Люди за этичное обращение с животными"? Как ни старайся, ни за что не переплюнешь великого рассказа "Муму" и бессмертного стихотворения "У попа была собака"; а раз так, и стараться нет резона.)

Писательское имя, честно заработанное в романистике, становится своеобразной индульгенцией для малых текстов: вместо корзины те попадают в печать. После же того, как текст напечатан, выбрасывать его творцу жалко. В итоге набросок перекочевывает в авторский том - то есть в книгу с брэндом "Нилом Гейманом" на обложке, а читателю трудно поверить, что создатель этих неловких опусов и автор "Американских богов" - один и тот же человек.

Второй из геймановских сборников, появившихся на русском, - "Хрупкие вещи" (2006 год, переведен в 2008 году) - оказался, впрочем, еще хуже предыдущего: на рассказы кое-как смахивают два-три текста, остальные - взгляд и нечто без начала и конца, а порой и без середины. Писатель, собственно, и сам осознает, что его мелкие детища en masse - явная некондиция; когда вдруг одна из новелл кажется автору "подозрительно-элегантной, изысканно-острой и завершенной" (к слову, явный самообман), Гейман решает, будто он невольно увел сюжет у какого-то из читанных в детстве рассказов Генри Каттнера или Фредерика Брауна.

Почему хороший и популярный западный фантаст-романист бывает так отчаянно плох в малых формах? "Обычно я пишу рассказы, когда меня просят написать рассказ", - простодушно признается писатель. Раз автор известен, то для каждого написанного слова всегда найдется издатель: можно не стараться, не отделывать, даже не перечитывать - возьмут и в неудобочитаемом авторском варианте (тематических сборников больше, чем раскрученных авторов; откажешь такому хоть раз - потом вообще ничего у него не выпросишь; еще в позапрошлом столетии Пушкин запечатлел комическую фигуру Альманашника, пристающего к знаменитостям с просьбой "украсить мой Альманак своими драгоценными произведениями...").

И не надо думать, что Нил Гейман сильно отличается от своих коллег-фантастов. Другие тоже отдают в печать полуфабрикаты под видом законченных рассказов. Даже маститый Стивен Кинг в последние годы сочиняет малую прозу, похоже, лишь по инерции - либо, как и Гейман, поддается на уговоры альманашников; в одном из последних сборников Кинга "Все предельно" мы уже не отыщем рассказов, конгениальных его ранним блесткам вроде "Корпорации "Бросайте курить!", "Кадиллака Долана" или "Схватки".

Хороший роман легче написать, чем хороший рассказ; искусство развернуть фабулу на небольшом участке литературного поля с каждым годом все сильнее утрачивается. Так называемый "золотой век" англо-американской фантастики канул именно потому, что куда-то испарилась культура короткого, емкого и внятного рассказа.

Недаром Джон Кемпбелл, будучи редактором "Удивительной научной фантастики", дорожил сотрудничеством с Робертом Хайнлайном - и не потому, что тот уже заработал себе имя, а потому, что его тексты были как правило хороши (ныне они считаются образцовыми). "Когда нужно заполнить страницы нового номера журнала, как это приходится делать мне, хорошие рукописи - дар божий, - писал редактор своему любимому автору в сентябре 1941 года. - Ну, побудьте богом ещё немного, пришлите ещё что-нибудь, ладно? Я знаю одно: если Вы уйдёте - читатели взвоют" (пер. Л. Абрамова).

Роберт Шекли, Альфред Бестер, Уильям Тенн, Эрик Фрэнк Расселл, Клиффорд Саймак, Мюррей Лейнстер, Генри Каттнер, тот же Хайнлайн (у которого в СССР до 1990 года - времени выхода в Саратове романа "Дверь в лето" - не было ни одного отдельного издания) и другие были известны у нас, по преимуществу, как авторы отборной "малой прозы" (большинство их романов были переведены на русский много позже и вызвали несравненно меньше энтузиазма). Роберт Шекли, впервые посетивший нашу страну уже в постперестроечные времена, мог быть при желании избран почетным гражданином любого из российских городов - наши читательские воспоминания о его текстах 50-60-х не могли быть омрачены нашими впечатлениями от его позднейших литературных опытов: Шекли оставался сочинителем "Особого старательского", "Мятежа шлюпки", "Человека по Платону", "Абсолютного оружия" и прочих бесспорных мини-шедевров...

Для отечественной фантастики "золотыми десятилетиями" рассказа стали 60-70-е года плюс самое начало 80-х. Специализированных журналов фантастики у нас не было вплоть до перестройки ("Искатель", разумеется, не в счет), зато свои Кемпбеллы в СССР были. Хотя имена их известны старшему поколению, с удовольствием перечислю некоторые из них - для читателей, рожденных в 80-е. Это Бэла Клюева (издательство "Молодая гвардия") и Нина Беркова ("Детская литература"), это Роман Подольный (журнал "Знание - сила"), Ольгерт Либкин ("Химия и жизнь"), Рэм Щербаков ("Энергия"), Виталий Бугров ("Уральский следопыт"). Фантастики в СССР выпускалось - особенно по сравнению с читательской тягой к этому жанру - до смешного мало; издательские серии, где могли бы выйти авторские книги, были все наперечет: "БСФ" - в "Молодой гвардии", "БПНФ" - в "Детской литературе", кое-что в "Знании" (уже с большими проблемами), кое-что в "Мысли" (здесь не все было в порядке с квалификацией редакторов), кое-что в северной столице (Лениздату дозволялось), кое-что на периферии советской империи (как, скажем, книги Владимира Михайлова в Риге).

Рассказ в те годы напечатать было легче, чем роман, но на пути к читателю краткие тексты, написанные по всем законам прозы (завязка, кульминация, развязка), проходили придирчивый отбор, качественную редактуру, оттачивались до блеска. В "молодогвардейском" альманахе "Фантастика" вплоть до середины 70-х дурные и конъюнктурные тексты были редкостью. Достойным был уровень публикаций в "НФ" той поры, "Мире приключений", лениздатовских сборниках. Благодаря достойному контексту даже те рассказы, к которым можно было предъявить стилистические претензии, выглядели прилично. Отечественные фантасты, еще не выпустив ни одной авторской книги, уже замечались фантастолюбами во всех концах страны. Братья Стругацкие, которые с середины 60-х смогли по-настоящему развернуться лишь в формате повести (или небольшого романа), были все-таки исключением из правила. Авторские книги советских фантастов в трех случаях из четырех оказывались сборниками рассказов, притом замечательными. Достаточно назвать "Чудеса в Гусляре" Кира Булычева, "Проверку на разумность" Дмитрия Биленкина, "Случится же с человеком такое!" Виктора Колупаева, "Аксиомы волшебной палочки" Владимира Григорьева, "Тревожных симптомов нет" Ильи Варшавского... в список можно включить многие книги из тогдашней "Библиотеки советской фантастики".

Не оказывались в безвестности хорошие рассказы, даже если они не попадали в альманахи и оставались только в подшивках научно-популярных журналов. Виталий Бугров, скорбно назвав одну из своих библиографических работ "Погребенные в периодике", сгустил краски: в СССР слава могла настигнуть автора, напечатавшего всего пару-тройку отличных новелл в "тонком" журнале. Борис Штерн, например, напечатав в "Химии и жизни" рассказы "Чья планета?" и "Сумасшедший король", обрел высокий статус профи задолго до того, как в Киеве вышла его первая авторская книга. Ныне популярный Виктор Пелевин был замечен и отмечен сразу же после того, как в том же издании увидел свет его рассказ "Затворник и Шестипалый". Вячеслав Рыбаков, Владимир Покровский, Борис Руденко - все они, как мы помним, начинали с периодики...

Увы, все в прошлом. В начале 90-х годов, когда российские издатели алчно требовали крупных форм (даже Борису Штерну, рассказчику милостию Божией, пришлось вымучивать неподъемного "Эфиопа"), фантастический рассказ в нашей стране умер. На рубеже столетий малую форму попытались реанимировать: журнал "Если" потеснил переводных авторов, дав больше площади соотечественникам; в "АСТ" решили подхватить знамя альманаха "Фантастика", выпавшее из "молодогвардейских" рук в 1991 году. Но поздно. Медики знают, что если с реанимацией запоздать, изменения в мозгу, лишенном кислорода, станут необратимыми. Примерно то же случилось с "малой формой": старые добрые навыки оказались, по преимуществу, утраченными, новых не народилось. Романисты не смогли ужаться обратно, путь из котлеты обратно в фарш невозможен в принципе.

Деструктивную роль сыграли и сетевые конкурсы - пресловутая "Рваная грелка" (в рамках которой процесс сочинения рассказов обретал вид спортивных состязаний) сгенерировала столько несусветного мусора, что никто не сможет найти в нем жемчужные зерна - даже если они потенциально там и присутствуют. Прибавьте к этому редактуру, стремящуюся к нулю, эстетическую глухоту составителей, примат скорости и темы над стройностью и качеством.

"Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее - ее прошлое", - писал в 1921 году Евгений Замятин. Замените "русскую литературу" на "фантастический рассказ", и вы получите неутешительный диагноз. Возможно, лет через сто из груды шлака проклюнутся живые ростки, а пока лично я постараюсь современные рассказы больше не читать. Лучше уж перечитаю старые.

ЧТО Я ЛЮБЛЮ И ЧЕГО НЕ ЛЮБЛЮ

Признаюсь: идея и название этих заметок позаимствованы у автора "Денискиных рассказов", ныне слегка подзабытого детского писателя Виктора Юзефовича Драгунского. В одной из его новелл юный Денис Кораблев проводил мысленную инвентаризацию своих предпочтений (как со знаком "плюс", так и с противоположным знаком). Безусловно, инструментарий критика не может сводиться к простой бинарной оппозиции "люблю / не люблю"; с другой стороны, злобный критик - тоже читатель, которому не возбраняется порассуждать без экивоков о том, что ему по-читательски близко, а что неблизко в современной отечественной фантастике вообще. Итак...

ЛЮБЛЮ, когда в романе есть стройный сюжет: чтобы все, как в старом добром учебнике "Введение в литературоведение" - экспозиция, завязка, кульминация и, пожалте, развязка (желательно с катарсисом, если таланта хватит). Чтобы вначале перед героем возникала Проблема, а в финале герой, поободрав бока о положенные тернии, эту Проблему решал - не обязательно счастливо для себя или окружающих, но обязательно решал. И можно было ставить точку, а не многоточие. Дракон сражен. Планета спасена. Чокнутый Профессор отправился в тартарары. Чудо-юдо превратилось в Анджелину Джоли. Гамлет, хоть и на последнем издыхании, все же успел уважить просьбу папы-призрака и пырнул дядю-предателя. The End.

НЕ ЛЮБЛЮ, когда авторы - в расчете на сиквел (а также триквел и еще кучу квелых "квелов") - бросают и героя, и сюжет на полдороге, с особым цинизмом прерывая себя на полуслове. Точь-в-точь как древний телефон-автомат, сжирающий монетку в середине разговора. Мол, хочешь продолжения - покупай, голубчик, следующий том (где, впрочем, тоже все оборвется на полуслове, пусть и другом). Современные издатели, поощряя многотомные "серии" и "циклы", похоже, скоро вообще отучат современных фантастов сочинять законченные произведения. В погоне за денежкой авторы экономят на персонажах: герой в финале выживет не потому, что того требует фабула, а потому, что подписан договор на еще три романа с этим же молодцем - ну как такую дойную корову прирезать? Да и ценные злодеи на дороге не валяются; лучше, как говаривал Король из "Маленького принца", поберечь старую крысу: приговорить к смерти и помиловать - до новой книги... Тьфу на вас, жадюги!

ЛЮБЛЮ линейное развитие сюжета: от простого к сложному, от вопроса к еще более заковыристому вопросу, быстрее, быстрее, чтобы на поворотах ветер в ушах свистел (вариант: пули у виска).

НЕ ЛЮБЛЮ флэшбеков. Они от лукавого. То есть бывают случаи, когда флэшбеки оправданы и необходимы, но это редкость. Обычно читателю приходится спотыкаться через каждые три страницы о коряги плюсквамперфектов не потому, что у упомянутого выше Чокнутого Профессора вконец разладился хрономопед, а потому, что автору не хватает таланта (или хотя бы элементарного умения) толково разобраться хотя бы с одним из времен; вот и приходится мельтешить туда-сюда - авось читатель-дурак не заметит сюжетных дыр.

ЛЮБЛЮ хорошо прописанный фон. Если уж действие разворачивается в мире, про который никому, кроме автора, не известно, то будь любезен выдай побольше фактуры (описаний, интерьеров, смачных деталей - чтобы не в пустоте герои вращались). ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ, когда с этим местом действия читатель знакомится походя, невзначай, на бегу, на лету; когда общая картинка мира сама складывается из пазлов - обмолвок, намеков и прочего пестрого случайного сора.

НЕ ЛЮБЛЮ, когда фон начинает душить действие. За мучительные научпоповские отступления хочется лупить автора тупым твердым предметом (фолиант сгодится) по башке. Герою уже три страницы назад надо было бежать за артефактом или догонять злодея, а наш бедняга все еще тоскливо переминается с ноги на ноги возле какого-нибудь резонера (вариант: с толстым справочником в руках), дабы познакомить читателя с экономической географией (вариант: исторической биологией) Седьмого Измерения или Планеты Zet.

ЛЮБЛЮ, когда автор умен и успел прочитать некоторое количество неглупых и нетривиальных книжек. Очень мне нравится, когда книжки, прочитанные автором, совпадают и с моими любимыми: каждая скрытая цитата или литературно-историко-политическая ассоциация (если она, конечно, опознана) срабатывает для меня как гиперссылка, расширяя горизонты конкретного текста за счет аллюзий.

НЕ ЛЮБЛЮ, когда автор интеллектуально недостаточен и когда его гиперссылки упираются в банальности: популярные рекламные слоганы, юзерский плоский юмор и стократ перепаханные советские комедии 60-х годов. Еще больше НЕ ЛЮБЛЮ, когда автор, чувствуя свою интеллектуальную ущербность, берется нашпиговывать текст обширными цитатами - иногда даже по-честному закавыченными - из книги "В мире мудрых мыслей". Помните героя фильма "Рыбка по имени Ванда", мачо-цэрэушника (его замечательно сыграл Келвин Кляйн), который для солидности подкреплял свои поступки цитатами из Ницше? Так вот: наши фантасты, злоупотребляющие заемной мудростью, трогательно похожи на того самого киноидиота.

ЛЮБЛЮ, когда автор знает фактуру: двигателей машин, образцов вооружения и прочего железа. Впрочем, в художественном тексте это знание эквивалентно умелой имитации оного. Ошибка недопустима лишь тогда, когда фантаст перевирает (по своему невежеству, а не по прихоти сюжета) цитаты из классиков; если автор перепутает калибр патронов какого-нибудь станкового пулемета, я поверю ему на слово и, конечно же, не полезу в справочник перепроверять.

НЕ ЛЮБЛЮ, когда для автора тактико-технические данные упомянутого железа важнее сюжетных перипетий. Автор, который восторженно застывает у подножия какого-нибудь бронированного монстра и не сдвинется с места, покуда не опишет все его ребристые шпунтики и пупочки, - без сомнения, опасный сумасшедший, подлежащий госпитализации. К сожалению, душевная болезнь, которую герой "Хромой судьбы" Стругацких обозвал "инфантильным милитаризмом", уже подкосила множество нормальных - в предыдущей жизни - фантастов. Теперь они почему-то уверены, что читатель, нуждающийся в справке об устройстве базуки, полезет за ней в фантастический роман.

ЛЮБЛЮ, когда у автора есть убеждения, причем желательно либеральные, хотя сойдут и умеренно-консервативные - в западном понимании этих понятий. Да, конечно, приверженность писателя-фантаста идеалам liberte, egalite, fraternite и свободного рынка вовсе не означает, что его тексты окажутся окажется высокохудожественными (отрицательных примеров - тьма), но в сегодняшней России почему-то идейная оголтелость автора идет бок-о-бок с художественной недостаточностью его сочинений. Да и потом мне как читателю неприятно следить за приключениями какого-нибудь идейного отморозка, который исполняет тут обязанности положительного героя. (Талантливый Фредерик Форсайт, который в романе "День Шакала" заставил читателя сопереживать безжалостному киллеру, поступил весьма опрометчиво - с точки зрения морали).

НЕ ЛЮБЛЮ, когда авторы, тем или иным способом приобревшие известность, начинают вдруг страдать мессианскими комплексами и берутся учить жить своих читателей, полагая их своей паствой, а писательскую "башню из слоновой кости" - чем-то вроде университетской кафедры, думской трибуны или, упаси Боже, амвона. Были у нас времена, когда фантастика вынуждена была работать по совместительству еще и философией, и футурологией, и педагогикой, быть гласом вопиющего в политической пустыне. Времена те, по счастью, давно прошли, и литература - только литература. Доморощенные гуру, которые, отвлекаясь от фабулы, начинают вещать, вразумлять и объяснять нам, "как надо", выглядят дико и смешно.

ЛЮБЛЮ, когда современные фантасты знают о достижениях своих старших коллег по жанру и не пытаются в очередной раз изобрести трехколесный велосипед с атомным приводом. Машины времени (вместе с набором хроноклазмов), роботы, гиперсветовые ракетные двигатели уже придуманы и в пояснениях не нуждаются; ЛЮБЛЮ, когда авторы умеют тактично выстраивать свои сюжетные конструкции на чужом фундаменте, разумно экономя свои силы и мое время. Нет ничего зазорного в том, что писатель берет напрокат чужие гаджеты - если он может заставить работать чужие фант-придумки в таком режиме, в каком никто еще их прежде еще никто не испытывал.

НЕ ЛЮБЛЮ тупых плагиаторов, воображающих, будто читатель только что слез с дерева и ему можно втюхать чужое б/у (передранное в масштабе 1:1), выдав его за собственное ноу-хау - якобы выдуманное пять минут назад и еще тепленькое. Впрочем, я также НЕ ЛЮБЛЮ, когда авторы, страхуясь от возможных обвинений в заимствовании, забивают текст фамилиями коллег: мол, я не украл, господа, а взял погонять, вот, извольте, четкая сноска на Шекли, ссылка на Желязны, отсылка к Лему. Выглядит это все, словно школьный реферат на тему "Как я провел лето в библиотеке и что оттуда вынес". Придуманные пиарщиками выражения типа "русский Стивен Кинг" или "наш Уильям Гибсон" столь же бессмысленны, как и "американский Александр Бушков" или "китайский Олег Дивов".

ЛЮБЛЮ, когда развязка фантастического произведения по-детективному неожиданна. Когда оказывается, что автор долго и - что немаловажно! - умело пудрил тебе мозги, пряча разгадку совсем не там, где ты ее вознамерился найти, испытываешь безусловное уважение к человеку, который тебя грамотно и технично провел.

НЕ ЛЮБЛЮ, когда финал предсказуем уже с середины книги, и читатель с покорностью ждет, когда литера i будет, наконец, увенчана всем очевидной точкой-нашлепкой. НЕ ЛЮБЛЮ, когда вместо эффектной развязки, тщательно подготовляемой по ходу произведения (имеющий глаза - да увидит!), читатель получает очередной рояль-в-кустах или бога-из-машины. НЕ ЛЮБЛЮ, когда о неожиданных свойствах гаджетов читатель узнает за секунду до финала. НЕ ЛЮБЛЮ, когда авторы ошарашивают тебя ничем не мотивированным кульбитом: черное оказывается белым и пушистым, девочка - мальчиком, глина - золотом (почему так случилось? да по ко-ча-ну! мол, хозяин - барин, что хочу, то и ворочу).

ЛЮБЛЮ, когда автор умеет в литературе делать то, чего я не умею.

НЕ ЛЮБЛЮ, когда по прочтении текста невольно думаешь: "И я так смогу. Но зачем мне это надо?"

АД РЕЦЕНЗЕНТА