Мир тесен

XII

Оля потеряла счёт времени. Она день и ночь сидела у сына в палате, часами не меняя позы, реагируя только на стоны Бори да на приход врача или сестры.

У головы Бори, у его бледного заострившегося лица, сидел большой Борис. С Ольгой они за это время не сказали друг другу ни слова. Когда мальчик первый раз пришёл в себя, он очень обрадовался, увидев отца:

— Ты больше не уйдёшь?

— Никогда, сыночек никогда! — горячо откликнулся Борис. В ту минуту он даже был готов усыновить второго, ещё не родившегося Олиного ребёнка, только бы Боря остался с ним.

Оля терпела присутствие Бориса как необходимость. Всем её существом владело одно желание — любой ценой вырвать сына из рук смерти.

Борис часто тайно разглядывал раздавшуюся в кости, покрупневшую Олю, ее огрубевшее, покрытое коричневыми пятнами лицо, искал в своей душе прежние чувства к ней и не находил их. Перед ним сидела чужая женщина, ее присутствие раздражало его, поднимало в груди тяжелую волну озлобления на весь белый свет. «Все у меня не как у людей. Сын нашелся… горе такое… Я бы ни за что не отдал его, но она отнимет… видно, придется согласиться… а если нет? Нет, нет, я ни за что не отдам его, я буду бороться! Я не виноват, что все годы он рос без меня, не виноват!»

Они учились на первом курсе сельскохозяйственного института. Им было по восемнадцать лет.

Стоял серый промозглый день с дождем и ветром. Оля, Борис и еще двое их сокурсников возвращались из института в общежитие. У ворот базара, прямо на асфальте, сидел одноногий старик в ватных штанах и мокрой от дождя грязно-белой сорочке, в длинном вырезе которой синела голая грудь. Рядом с нищим лежала засаленная суконная фуражка. Оля и его товарищи положили в фуражку по монете. У Бориса не было ни копейки. Он на секунду замешкался, а потом снял свою новую стеганку, надел её старику на плечи и пошел прочь. Видно, от растерянности нищий даже не поблагодарил его.

— Дурак! — сказали ему в один голос приятели. — Он же пропойца, этот нищий! Он пропьёт стеганку.

Борис улыбнулся им в ответ. Незаметно для ребят Оля горячо пожала его руку…

Ему вспомнился ненастный вечер со снегом и дождём. Они гуляли с Олей по улицам города.

— Сегодня особенный день, подумай, вспомни, — просила Оля.

Они проходили мимо винницы.

— Тогда, может, зайдём, отметим? — усмехнулся Борис.

— Что ты?! — испугалась Оля.

— Недаром тебя на курсе зовут «восемнадцатый век»; винница же пустая. Если юбилейная дата, надо отметить!

— Не смейся.

— Ну, ты как хочешь, а я замёрз, пойду выпью стаканчик. Я сейчас. — Борис вошёл в винницу. Подняв воротник своего лёгкого пальто, спрятав озябшие руки в карманы, Оля осталась ждать его на улице.

Он вернулся, выпив залпом три стакана сухого вина.

— Ну, теперь дело пойдёт веселее. Что сегодня: день рождения твоей бабушки или ты впервые надела туфли на шпильках?

— Какой ты грубый, — вздохнула Оля. — Помнишь, в прошлом году мы возвращались из института, шли через базар, у ворот, прямо на асфальте, сидел одноногий нищий и дрожал от холода, ты снял свою новую стеганку и надел ему на плечи…

— Была такая глупость. Я всю зиму мерз в пиджачке, под майку газетами обворочивался.

— Глупость? — удивилась Оля. — У тебя в тот миг были такие глаза, такие глаза, как у святого!

— Прямо Христос, — рассмеялся Борис. — Но все-таки почему этот день для тебя единственный и неповторимый?

— Ты не догадался, — Оля отвела со лба вьющуюся прядь и сжала виски, — ты ничего не понял?

«Она же любит меня! Любит… Вот почему ведёт себя так странно — молчит, вздыхает… Дурак, как я раньше не догадался!» Он остановился и крепко обнял Олю, пытаясь её поцеловать.

— Ты пьян! — отшатнулась она. — Пьян и хочешь поцеловать меня первый раз?!

— Ах, я неприятен вам пьяный? Вы не можете разрешить себя поцеловать простому смертному студенту? Вы ждёте принца и алые паруса? — Он повернулся и быстро пошёл прочь.

— Боря! Пожалуйста, не сердись, Боря, я не хотела тебя обидеть. — Оля догнала его, взяла за руку.

Борис вырвал руку.

— Оставь, мне надоела твоя святость. Пусти. Святоша, «восемнадцатый век», морально устойчивая! — И ушёл.

Целый год они не разговаривали. Он часто ловил на себе её печальные взгляды. Его веселил и злил её постный страдальческий вид. Его тогда интересовали девчонки, с которыми всё было просто, легко.

Они заканчивали третий курс института. После летней сессии их послали на практику в один совхоз.

Скучно было в селе, а Оля от степного ветра так похорошела, что ни один человек не проходил мимо, чтобы не оглянуться. Однажды вечером они сами не заметили, как по широкой пыльной улице ушли в степь. Звенели кузнечики, так звенели, что, казалось, крикни во всю мочь, и всё равно за их звоном никто не услышит твоего голоса.

Земля остывала, и замлевшие днём травы пахли сильно и пряно. Они подошли к полотну железной дороги, сели на насыпь. Оля была первым человеком, с кем он мог легко и долго молчать. Она сама положила голову на его плечо, тихонько поцеловала рукав его белой рубашки, подняла лицо, прижалась к его колючей щеке.

Любил ли он Олю? Или был под обаянием её любви, её женской прелести? В селении все были уверены, что они «живут». Но это была неправда. Борис с каждым днем становился всё раздражительнее и злее. Ему казалось, что она водит его за нос, собирается женить на себе.

Однажды директор совхоза предложил Борису рассчитать: можно ли, не переделывая помещения, установить электродойку на дальней ферме. Борис согласился, работы там было дней на пять. В тот же вечер он ушёл на ферму. Оле нарочно ничего не сказал: «Пусть помучается, побегает, поволнуется». Первые двое суток Борис провел на ферме легко, а потом стало скучно. Всё, что ещё вчера казалось милым, начало угнетать его. Утром четвертого дня проснулся, открыл глаза, и сердце замерло — прямо на него смотрели сияющие Олины глаза. Никогда в жизни не был он таким счастливым, как в ту секунду. Ему стало сладостно и жутко… прошла секунда, другая, третья, и Олины сияющие глаза растаяли в прозрачном, чуть розовом воздухе. Он даже головой встряхнул — сам себе не поверил. Кругом было пусто. Рыжий теленок взбрыкивал через двор. До позднего вечера раздумывал Борис: идти или не идти к Оле. Ферма уже опустела, доярки разошлись по домам. Наконец он решил, что надо идти. Пошёл в сторожку погасить керосиновую лампу, только прикрутил фитиль, а сзади:

— Борис!

— Оля! Пришла…

— Борис, что случилось? Все у меня спрашивают, куда ты делся, а я знаю меньше всех! — И, припав к дверному косяку, она заплакала громко, как маленькая. Он бросился к ней, обнял, стал гладить по плечам, по голове, бормотать какие-то слова утешения.

— Я сегодня уже ни есть, ни работать не мог-г-гла! — всхлипывала у него на плече Оля. Потом утихла.

Они сели на топчан, застеленный старым, засаленным байковым одеялом, и долго молчали.

— Я чем-нибудь провинилась перед тобой, да? Ты меня больше не любишь? — спросила она вдруг очень серьезно.

Чувство радости, охватившее Бориса, когда он увидел Олю, за эти минуты успело притупиться, смешалось с тщеславным и холодным ощущением власти над нею.

— Это ты меня не любишь, — сказал Борис. — Когда любят, то ведут себя не так. А это жалкая игра в любовь. ЗАГСа ждёшь?

Даже в тёмной сторожке он различил, какой неестественной бледностью покрылось её лицо.

— Уже поздно, пойдём, я провожу тебя в селение, — стараясь быть «каменным» сказал Борис.

— Нет, я останусь с тобой, я никуда не пойду.

Он обрадовался, но в ответ равнодушно пожал плечами.

…Оля, Оля! Он не знал, что одна ночь может так преобразить человека, так изменить весь его облик. Утром он увидел перед собой ту и не ту Олю. Глаза её углубились, опоясались тёмными кругами и так засверкали, что в них было неловко и страшно смотреть. Теперь он понял, что это не пустые слова, когда про какого-нибудь человека говорят: «Его глаза жгли огнём». Оказывается, так бывает на самом деле. Каждый раз, когда он встречался с Олей взглядом, её глаза обжигали его.

Волосы у неё как-то закурчавились за одну ночь, стали, казалось, тяжелее и гуще, а черты лица тоньше и одухотворённее. Она была неестественно бледной. Как побледнела тогда в сторожке, так краски и не возвращались к её лицу. Некрашенные нежные губы, белые зубы и лёгкое дыхание, напоминающее запах молодых початков кукурузы. Этот чуть уловимый аромат кружил ему голову. На губах Оли блуждала улыбка. Что бы она ни делала, что бы она ни говорила, губы продолжали улыбаться чему-то своему, о чем только знали они одни.

Уже высоко поднялось солнце, а он всё лежал и лежал в траве. Лежать в траве было так сладостно, так приятно… Рядом сидела новая Оля, которую он разглядывал с тайной неловкостью и страхом. Слишком необыкновенной была она. Оля смахивала с лучистых глаз капли слёз, что одна за другой повисали у неё на ресницах, и улыбалась.

Хорошо, что ночью они не остались на ферме, а ушли в степь. На этом настояла Оля. Ушли на их насыпь, возле бегущих, блестящих под светом луны рельс.

Вот недалеко по рельсам прогромыхал пассажирский поезд. Оля замахала капроновой косынкой. Молодая, похожая на Олю девушка, высунувшись в окно, ответно помахала ей белым платочком. Как две сестры они обменялись приветствиями. В небе кружил коршун, заливались жаворонки и молчали уставшие от трудной ночи кузнечики. Большая лёгкая стрекоза со стеклянными крыльями села Оле на колени. Борис потянулся схватить стрекозу.

— Зачем она тебе, не тронь её, милый! — сказала Оля, легко и твёрдо отвела его руку, приподняла платье и вытряхнула её. Стрекоза закружилась и пропала.

— Как дико, что надо куда-то идти, что-то делать, как это нелепо. Нет, сегодня мы никуда не пойдём, отпразднуем здесь наше обрученье, нашу свадьбу, — решительно сказала Оля.

— Жарко будет, куда денемся? — улыбнулся Борис. — Посмотри, какая зыбь вокруг солнца. Видишь, уже сейчас небо почти белого цвета — будет пекло.

— Ну и пусть. Давай проведём целый день сегодня в степи. Пролежим здесь в траве, она защитит нас от солнца. Встретим и проводим все поезда, что сегодня пройдут мимо, все облака, которые проплывут над нами, всех птиц, которые пролетят, и все цветы, что сегодня расцветут. Мы пригласим их на свадьбу, они будут нашими гостями… Бог с ней, с работой. Пускай дадут нам по выговору, переживём, — беспечно засмеялась Оля.

Она сделала над его головой шалаш, связала травы своей косынкой. Нарвала лопухов, которые огромными зелеными зонтами на белой подкладке росли вдоль железной дороги, и сделала из них крышу над его головой. Чудесно спалось ему в степи под лопухами, под охраной Оли. Она не спала, она все смотрела и смотрела в небо, смотрела и улыбалась. Проснувшись, он горячо обнял Олю, стройную с такой прохладной атласной кожей, пахнущую землей, лебедой и молодыми початками кукурузы.

Окончилось лето, а с ним и студенческая практика. Они вернулись в город. Оля похудела, стала молчаливой, над губой и на лбу появились коричневые пятнышки. Однажды Борис спросил о своей догадке. Оля молчала.

— Мы не можем сейчас связывать себя, что же ты молчишь?

— Я хочу ребенка.

— Обалдела?!

— О, какой ты грубый! Я все заботы возьму на себя.

— Возьму на себя. Подумаешь, героиня! Жанна Д’Арк! Всё это слова, одни слова… На что мы жить будем? Ты посмотри на наших сокурсников, на всех этих женатиков! На кого они похожи! Сейчас нам рано. Ты знаешь, какое мне предсказывают будущее. Я же занимаюсь, как вол, а что тогда?

— Как занимался, так и будешь заниматься. Я брошу институт, пойду работать. Я не покушаюсь на твое будущее, я мечтаю…

— A-а, — перебил её Борис, — мечтаю, мечтаю… Курчатов сказал: «Делайте в своей работе, в жизни только самое главное. Иначе второстепенное, хоть и нужное, легко заполнит всю вашу жизнь, возьмёт все силы и до главного не дойдёте». Понимаешь? — Все силы, всю жизнь возьмёт, все сломает, и я так и останусь подававшим надежды мальчиком!

— Моя тётя говорит, что у каждого ребёнка своя судьба, все вырастают, для всех хватает места под солнцем.

— Твоя тётя! Эта вечная твоя тётя. На все вопросы жизни у тебя эта тётя. Знаешь, ты сейчас похожа на человека, который накинул другому петлю на шею и говорит: «А насчёт табуреточки не беспокойтесь, я её сам выбью, не затрудню вас, не беспокойтесь, я от вас ничего не потребую!»

— Если я петля, то не будем больше об этом говорить. Никогда не будем.

— Ну, не обижайся, извини, — Борис положил руку на её плечо, — прости, я глупость сказал. Но сейчас ведь главное учиться. И тебе и мне. Ну и холод… — Он поднял воротник пальто. — Пойдём в кино?

Целый час они сидели в холодном фойе, ждали начала сеанса и молчали. Потом в полупустом и холодном зале они смотрели фильм. На экране было лето. Чёрное море, лунный берег и двое полуголых влюблённых.

— Что же делать будем? — неожиданно спросила Оля.

Он ничего не ответил.

Её стала бить мелкая, непреодолимая дрожь.

— Пойдём отсюда, на улице я скорее согреюсь. — Оля встала и пошла по чёрному залу навстречу полуголым влюбленным. Ему пришлось идти следом — на улицу, в холод и мрак. Густой, мокрый снег слепил глаза, бил по щекам, забирался за воротник. Он проводил Олю до её общежития и они молча расстались.

На ноябрьские праздники он уехал домой, прощаясь, сказал Оле:

— Придумай что-нибудь…

Он нарочно задержался дома на несколько дней, а когда приехал в город, то узнал, что Оля забрала документы из института и уехала к тётке. Ни адреса, ни фамилии Олиной тёти Борис не знал.

Первый раз в жизни — до пронзительной боли в груди, до тяжелого давящего шума в голове — он почувствовал себя отчаянным, пропащим негодяем. Ему хотелось бежать на вокзал…

Но чем дольше он шёл по улице, ведущей к вокзалу, чем сильнее обдувал его холодный ветер, тем большую власть забирал разум над его кающимся сердцем.

…В те первые дни там, у тётки, Оля не сумела, как надеялась, сразу найти работу где-нибудь в учреждении, и ей пришлось поступить чернорабочей на железную дорогу. Лопатой, похожей на трехтонку, она сыпала на насыпь свинцовый гравий, била тяжелой киркой — изо дня в день, изо дня в день. Руки горели от волдырей, её мутило и шатало… А дома, в маленькой, душной комнате умирала Олина тетка, болезнь её была неизлечимой.

Рядом в коридоре жила старуха. Звали её тетя Катя. Тётя Катя и Олина тётка были давнишние враги. Они воевали непримиримо из-за всего: из-за не так поставленого шкафчика, веника, пролитой воды. В маленьком коридорчике у них было две электрических лампочки: каждая зажигала свою. А когда они обе были в коридорчике, горели сразу две лампочки. «Принципиально», — говорила тётя Катя. Когда Оля приехала, наблюдательная старуха сразу поняла, в каком она положении, и чтобы ещё сильнее досадить своей соседке, в болезнь которой она не верила, на весь коридор бурчала.

— Шляются тут всякие, ребёночков нагуливают, а потом в роддомах их оставляют. Надо же!

Однажды зимним утром тетка скончалась. Обмыть и обрядить её старуха-соседка не пришла. Помогли незнакомые люди.

Через несколько дней после похорон она вдруг заявилась к Оле. В комнате царили беспорядок и запустение: Оля не могла заставить себя взяться за уборку — не было ни сил, ни желания. Только кровать умершей прикрыла темно-красным засаленным одеялом, натянув его поверх подушки, примятой головой покойницы. Возле кровати так и стоял ободранный стул, на котором лежали лекарства, разбитые ампулы морфия, кусочки ваты, и здесь же стакан воды и булочка. Какая-то старая женщина, кажется, сослуживица тётки, сказала Оле:

— Пусть стоят эти вода и хлеб сорок дней — так положено.

— Пусть, — равнодушно согласилась Оля, даже не поинтересовавшись, зачем это нужно.

Оля простудилась, у неё был грипп. Она лежала, скорчившись, на маленьком диванчике и никак не могла согреться. В открытую настежь форточку залетал снег, по комнате кружились снежинки.

Переступив порог, старуха поморщилась, потом подошла к окну, закрыла форточку. Оля подняла голову.

— Здравствуй! — сказала соседка.

— Что вам нужно? — враждебно спросила Оля, сбросив пальто, которым была укрыта. — Что вам нужно! Идите вон! Слышите, вон! — Она откинула со лба вьющуюся прядь и в отчаянье сжала виски.

— Значит, говоришь, вон? Надо же! Одобряю, хвалю. Такую подлюгу, как я, гнать в три шеи — заслужила. Но сперва выслушай, вникни в мои слова, а потом гони. У нас с покойницей была старая вражда. Я чистоту люблю, только и делаю, что стираю всё, настирываю, глажу всё, наглаживаю. Бог здоровья дал — вот другим и не сочувствовала. А тётка твоя, царство ей небесное, все с книжками да с книжками. Свой метр в коридоре не мела, не мыла, а я ей что, обязанная? И воду разливала, и лампочки путала — то свою, то мою включит, а потушить забудет. Ей всё равно, ей эти копейки, что за свет платить, ништо, у ней зарплата была, и по бюллетеню сто процентов получала, а у меня пенсия. А то ишо в моё ведро своей кружкой — вёдра перепутает. Так что из-за всего этого во мне такая злоба кипела, что она стонет, бывало, а я себе думаю: «Притворяешься, с книжками своими не расстаёшься». Надо же! А теперь мучаюсь… ночами покойницу вижу: стонет, пальцем мне грозит. Прости меня, Оленька, что не пришла тебе помочь, обмыть её, обрядить, обед поминальный приготовить, полы вымыть. Прости!

Оля молчала.

— Христа ради, прости! — тетя Катя рухнула вдруг перед Олей на колени, ловя и целуя её руки.

— Встаньте! — Оля вскочила с дивана. — Встаньте.