Слава героям

Командующие Ленинградским и Волховским фронтами генералы Леонид Александрович Говоров и Кирилл Афанасьевич Мерецков были награждены орденами Суворова I степени.

НА СИНЯВИНСКИХ ВЫСОТАХ

В середине войны один из работников Генерального штаба, приехавший в Ленинград, несколько удивился тому, что при Говорове почти не произошло перемещений командно-штабных кадров. Тот же коллектив штаба, что был до Говорова, те же командармы, многие командиры дивизий.

Генерал-лейтенант Гусев был бессменным начальником штаба фронта с осени 1941 года. Человек веселый, общительный, он, пожалуй, являл собой хорошее подтверждение тезису о единстве противоположностей, если говорить о характерах его и Говорова. На замечание генерала из Генштаба Гусев, в свою очередь, спросил с улыбкой:

— Вспоминаете, как раньше менялись командиры? А у нас нет такой нужды. Семейка у нас подобралась подходящая, зачем же ее разрушать? Леонид Александрович умеет воспитывать…

По-разному шло это воспитание. Еще весной и летом сорок второго Говоров установил определенный критерий эффективности инженерных работ в войсках: минимум потерь при артиллерийско-минометных налетах немцев. Не один командир дивизии получал нагоняй от Говорова, если нельзя было на его участке пройти в полный рост от командного пункта в передовую траншею. В итоге на сотни выпущенных снарядов противника приходилось часто лишь несколько раненых.

Летом 1943 года, когда шло гигантское сражение на Курской дуге, ленинградцы вели тяжелейшие бои, которые лишь условно именовались в сводках «боями местного значения».

Поселок Красный Бор, город Любань, Синявинские болота… Там ленинградцы и волховчане снова приковывали к Северо-Западному направлению десятки немецких дивизий, лишая гитлеровское командование возможности маневра — переброски их на другие фронты. Но об истинных причинах боя, который приводил порой к огромным потерям, а видимых результатов не давал, часто не знали не только солдаты, но и генералы.

А. В. Батлук, командир 120-й стрелковой дивизии, дравшейся за Синявинские высоты, рассказывал:

«…Если зимой торфяные болота там хоть немного замерзали, то летом был какой-то кромешный ад… Однажды трясина мгновенно засосала орудие на четыре метра в глубину! И все-таки его вытащили. На тропках между торфяными ямами гибли под огнем санитары вместе с ранеными. Укрыться некуда, все просматривается и простреливается немцами. Жара, болотные испарения, дым от пожаров вызывают рвоту; обмундирование солдата преет крайне быстро. Часто нам казалось бессмысленным повторять лобовые атаки высот. Но, видимо, этого требовала обстановка на других фронтах. Говоров тогда принял решение: пока не выберемся из болот на высоты, ограничить участие каждой дивизии в таких изнурительных боях десятью — двенадцатью сутками. Мы называли это «поурочной системой Говорова». Но она сохранила боеспособность всех дивизий для главного удара при полной ликвидации блокады».

Был и такой случай. В первых числах августа в землянку Говорова на берегу Ново-Ладожского канала недалеко от Рабочего поселка № 2 вошел майор и представился:

— Командир сто шестого инженерного батальона…

— Здравствуйте, товарищ Соломахин, — приветствовал его командующий. — Мне доложили, что вы предлагаете ночную атаку своим батальоном высоты у Синявина. Это серьезно продуманное предложение или горячая затея?

— Товарищ командующий! Дневные атаки высоты пехоте до сих пор не удавались. Немцам с высоты виден каждый наш шаг. А саперы привыкли к ночным действиям. Наш батальон атакует высоту ночью и затем передаст ее пехоте.

— Коротко, но не все ясно, — промолвил командующий, разглядывая Соломахина. Плотная фигура, близко посаженные черные глаза под очками. Немолод. Спокоен.

— Как вы готовитесь к атаке?

— Мы построили в районе Колтушей точную копию немецких укреплений на Чертовой высоте и уже несколько ночей тренируемся, готовимся к траншейному бою. Каждый взвод знает наизусть свой отрезок траншеи, где расположены ходы сообщений, где «лисьи норы». Через болото на дистанцию броска в атаку мы поползем. Артподготовки нам не надо.

— Вы лично пойдете с батальоном?

— И комиссар. И весь штаб, товарищ командующий.

— Вам известно, что на этой высоте находятся артиллерийские наблюдательные пункты противника? Они корректируют оттуда огонь по железнодорожным эшелонам, идущим в Ленинград.

— Да, известно. А обороняют эту высоту около двух рот противника. Мы уничтожим их!

Последние слова Соломахин сказал жестко и холодно, уверенно глядя на командующего.

— Хорошо. Разрешаю этот бой. Вашу подготовку проверю.

…Это был жестокий рукопашный бой в темноте, в узких траншеях, «лисьих норах», блиндажах. Отточенная лопата и нож заменяли штык. Сама атака заняла двадцать минут, но ползли саперы по болоту три часа. Рота гитлеровцев была истреблена полностью, высота занята. То, что не удавалось нескольким полкам при поддержке артиллерии и авиации, сделал один батальон саперов.

Днем Говоров передал по радио через штаб приказ Соломахину, отбивавшему контратаки немцев, о награждении его орденом Суворова III степени, а всех командиров рот — орденами Красного Знамени. Орденами и медалями были награждены и бойцы батальона.

После вывода батальона Соломахина из боя Говоров вызвал комбата и внимательно выслушал его рассказ о ночном штурме.

В музее А. В. Суворова и сейчас стоит макет атаки Чертовой высоты 106-м инженерным батальоном.

РАЗГРОМ

Туманная с изморозью ночь на пятнадцатое января сорок четвертого года. Ночь как будто такая же бессонно-настороженная, как и два года назад по всей полосе искалеченных южных окраин Ленинграда — от изрубленного снарядами Шереметьевского парка до развалин Пулковской обсерватории и одиноких печных труб на Средней Рогатке. В здании штаба фронта в Смольном так же, как всегда, горит свет, хотя этого снаружи не видно, окна темны.

Да нет, конечно, сегодня другая ночь! Раньше перед рассветом лишь одиночки снайперы пробирались поближе к немецким траншеям с пачкой патронов.

Сегодня в густом тумане, чуть звякая оружием, к Пулкову идут и идут с приглушенным гулом колонны гвардейских дивизий генерала Симоняка и расходятся по глубоким траншеям в сотне метров от врага. Разведчики и саперы даже слышат частые тревожные команды гитлеровских офицеров: «Ахтунг!..»

Вчера с Ораниенбаумского плацдарма начала наступление 2-я Ударная армия генерала И. И. Федюнинского. Сегодня навстречу ей наносит главный удар 42-я армия И. И. Масленникова.

Еще вчера горожане внимательно и подолгу вслушивались в грохот артиллерии, догадывались: началось! Как бесконечно долго ждали этого дня!

С этого дня крупные наступательные операции ленинградцев следовали одна за другой. За разгромом немцев под Урицком и Ропшей были разгромы в Гатчине, подо Мгой, Лугой, Нарвой, в Эстонии. В каждой из крупных операций виден и почерк войск, прошедших огни и воды легендарной эпопеи, и командования армий, фронта. В деятельности Говорова в этот период еще рельефнее проступали его реальный, глубоко продуманный расчет, внимание к личной практике солдата и командира на поле боя, умение совершать быстрый маневр при изменении обстановки.

Сложная и скрытная переброска целой армии через Финский залив на Ораниенбаумский плацдарм потребовала и точнейших математических расчетов, и сложнейшей организации взаимодействия войск с флотом. Снова Говоров создал огромную плотность артиллерии на участках прорыва — более ста пятидесяти орудий на каждый километр фронта. Снова долго и упорно тренировал все рода войск в штурмовых действиях. Снова лично бывал на самых главных участках. На Ораниенбаумский плацдарм шел на тральщике через залив, обратно летел в тумане, коротко говоря летчику: «Мне надо быть сегодня в городе, надо вам как-то отыскать аэродром…»

Характерна стремительность действий войск при прорыве финского укрепленного района на Карельском перешейке летом сорок четвертого. В этой операции огромная масса артиллерии (3-й корпус прорыва полковника Н. Н. Жданова) совершила быстрый маневр на Приморский фланг противника. А в первых числах сентября стотысячная 2-я Ударная армия, совершив марш из-под города Нарвы на юг вдоль Чудского озера, скрытно переправилась через трехкилометровую межозерную протоку — Теплое озеро — и нанесла по врагу внезапный удар в Эстонии…

Завершающие сражения за город Ленина вели войска нескольких фронтов, весь советский народ. Среди многих полководцев Советской Армии, заслуживших глубокое уважение народа за ум, доблесть в ленинградской эпопее, имя Говорова занимает видное место. Ему в январе 1945 года было присвоено звание Героя Советского Союза. Он руководил войсками Ленинградского фронта до конца войны. День победы застал его уже на берегу Балтийского моря у Либавы, где двадцать дивизий группы армий «Север», именуемые к тому времени Курляндской группой войск, разгромленные и прижатые к морю, подняли белый флаг полной капитуляции. Там на сборный пункт пленных явились битые под Ленинградом генералы Гитлера: последний, еще не отстраненный командующий группой армий генерал-полковник Гильперт со своим начальником штаба Фёрчем и всем штабом, командующие 16-й армией генерал горно-стрелковых войск Фолькамер фон Кирхензитенбах, 18-й армией — генерал пехоты Беге, более сорока генералов всех родов войск…

На опросах в Литве гитлеровских пленных Л. А. Говоров недовольно, словно экзаменатор, двигал по своей привычке локтями на столе, если немецкие генералы увиливали от ответов на четкие и ясные вопросы о действиях подчиненных им войск.

В таких случаях он коротко и сердито говорил:

— Генерал может идти, его военный путь закончен…

Фашистские генералы были очень удивлены тем, что маршал Говоров знает численность и состояние их армий и дивизий намного детальнее, чем они сами.

„Я СДЕЛАЛ ТО, ЧТО СМОГ“

Зима. Начало 1955 года. Подмосковный санаторий «Барвиха». Из окон комнаты, где лежит смертельно больной главнокомандующий войсками ПВО страны Говоров, ему видны лишь запорошенные снегом родные березы.

Он понимает близость конца, видит безрезультатность лечения, но тяжелее всего переживает свою вынужденную бездеятельность, чего никогда не мог терпеть. Не все, не все завершено из того, что он хотел сделать, создать. Он не может, не умеет бесцельно думать даже сейчас. Взгляд останавливается на книгах, журналах, которые лежат рядом с постелью. Здесь и последние материалы о зарубежной технике ракетных войск, и книги по философии. Лидия Ивановна, жена, знает, что бесполезно уговаривать его не читать. Он погладит ее руку, потом спросит о младшем любимом сынишке-баловне, которому только одиннадцатый год: «А где наш малой? Приведи его ко мне…» — и снова возьмется за книгу.

Девятнадцатого марта Леонид Александрович долго метался в полубессознательном состоянии, потом пришел в себя, весь как-то собрался, попросил Лидию Ивановну причесать его и позвать старшего сына. Он хотел, чтобы они записали под его диктовку письмо Центральному Комитету, кандидатом в члены которого его избрали на партийном съезде. Но видя, что это выше их сил, Говоров потребовал немедленно вызвать своего адъютанта А. В. Романова. Напрягая всю силу воли, чтобы не потерять сознание, он передал благодарность партии, которая открыла ему дорогу в большую жизнь, оценила его ум и талант, воспитала народным героем, сказал, что должен был бы сделать больше, но сделал то, что успел, смог.

Леонид Александрович что-то говорил еще родным. И лишь через десять минут, когда адъютант доложил ему, что передал по телефону продиктованное, Говоров потерял сознание.

И. Франтишев

КОМБРИГ ХРУСТИЦКИЙ

Герой Советского Союза В. В. ХРУСТИЦКИЙ.

Генерал Симоняк, заложив руки за спину, не спеша ходил по избе. Был он высок ростом, широк в плечах. Не глядя на собеседника, хмуро спросил:

— Не слышал, подполковник, как о ваших танках говорят?..

И не ожидая ответа командира танковой бригады Хрустицкого, явно подражая кому-то, сказал:

— Та це ж рази танки? Их не то что из пушки — из рогатки подобьешь.

Комбриг неопределенно пожал плечами. Он не собирался расхваливать боевые машины, которые не считал совершенными. Действительно, танки Т-60 казались карликами рядом с такими исполинами, как КВ или Т-34, способными сокрушать прочнейшие вражеские укрепления. Но были у его «малюток» и свои преимущества, о которых тоже не следовало забывать.

— Кажется, Суворов говорил: там, где пройдет олень, пройдет и русский солдат, а там, где оленю дороги нет, все равно солдат пройдет… За точность слов не ручаюсь, товарищ генерал, а смысл именно такой.

— Это вы к чему, подполковник?

— А к тому, что наш танк как русский солдат… И Неву стрелой проскочит, и в торфяных болотах на левом берегу не завязнет…

— Уверен в этом?..

— Головой ручаюсь.

— Побачим, — пробасил Симоняк. — На войне по-всякому бывает.

Он пригласил комбрига к столу. Оба склонились над картой, расчерченной красными и синими линиями. Уточняли буквально каждую деталь переправы через Неву и боя на переднем крае неприятельской обороны, хотя оба знали, что нельзя все предусмотреть и дело может обернуться совсем не так, как они планируют.

Да, война есть война. Пять раз уже пробовали наши войска прорвать кольцо блокады. Не получалось. Фашисты будто клещами впились в приладожскую землю.

И сейчас бой предстоит трудный. Вести его надо будет на таком участке, который дает много преимуществ противнику. Наши позиции от неприятельских отделяются шестисотметровой шириной Невы. По ее левому обрывистому берегу и проходит немецкий передний край. К нему не подберешься незаметно. И люди, и танки будут двигаться по открытому льду на виду у противника.

— Сколько минут? — прикидывал Симоняк. — Пожалуй, не меньше шести-семи…

— Танки пройдут быстрее, — сказал Хрустицкий. — Но забираться на берег им будет тяжелее, чем пехотинцам.

— А вы подумайте, как облегчить… Подумайте.

Они говорили о трудностях и заранее искали возможности их преодолеть. Оба как будто остались довольны друг другом. Прощаясь, Симоняк сильно пожал руку новому знакомому.

— Значит, каждый танк пойдет, как русский солдат?

— Надеюсь, товарищ генерал…

* * *

Машина, подпрыгивая на ухабах, бойко мчалась по шоссе. Перед ветровым стеклом суетливо метались пушистые снежинки.

— В штаб, товарищ подполковник? — спросил шофер.

— Нет. На то самое озерко, где были вчера…

Свернули на проселочную дорогу, которая петляла по мелколесью. На поляне Хрустицкий увидел прикрытые брезентовыми чехлами стволы тяжелых гаубиц, в другом месте — целый городок из шалашей, — прибыла какая-то стрелковая часть. Между густых елок стояли тяжелые танки…

К Неве стягивались войска для участия в операции «Искра», накапливались силы для удара, который должен был соединить Ленинград с Большой землей. Все, с кем Хрустицкий встречался в последние дни, с тревожным волнением ждали начала исторического боя, готовились к нему. Этим же жила и 61-я танковая бригада, которой командовал Владислав Владиславович. Ни днем, ни ночью экипажи не знали покоя. Упорно учились одолевать крутые склоны и холмы, перебираться через глубокие противотанковые рвы и зыбкие болота.

Машина, резко затормозив, остановилась на берегу озера. Хрустицкий направился к стоящей неподалеку группе офицеров. Среди них комбриг разглядел и самого главного танкиста фронта — генерала Виктора Ильича Баранова. «Приехал проверить, готовы ли к наступлению», — мелькнула мысль.

Комбриг, на ходу расправляя кожаную куртку, подошел к генералу.

— Здравствуй, — сказал ему, не поворачивая головы, Баранов.

Внизу словно на громадном блюде с крутыми, выпуклыми стенками разыгрывался «бой». Оставляя в глубоком снегу извилистые борозды, пробивались к противоположному берегу озера танки-малютки. Стрелки в серых ватниках норовили от них не отставать.

Два головных танка пересекли озеро. На какое-то мгновение они задержались перед почти отвесно поднявшимся на их пути берегом. И потом решительно полезли вверх. Брали крутой подъем накренившись так, что издали казалось: вот-вот они перевернутся и скатятся на лед.

У Хрустицкого перехватило дыхание. И он, не таясь, вздохнул с облегчением, когда оба танка, осилив подъем, углубились в лес.

— Кто это у вас такие лихие акробаты? — раздался глуховатый голос Баранова.

— Сейчас фамилии не смогу назвать, — ответил Хрустицкий. — Теперь у нас многие акробатами стали. Если не все…

— Думаешь, поверю? — усомнился Баранов.

В прошлый свой приезд он остался недоволен подготовкой танкистов. Хрустицкий, пунцовея от досады, выслушивал его замечания: и это не так, и то не этак. Танковые экипажи неуверенно действовали на пересеченной местности, не решались углубляться в лес, сбивались с заданного маршрута.

Но это было месяц назад. Баранов увидел, как на «вражеский» берег стали лихо подыматься танки батальона Александра Паршева. Взбирались они еще быстрее и увереннее, чем те, которые одолевали крутизну первыми.

После отбоя отправились в штаб. Хрустицкий ехал с генералом в одной машине.

— Хочется небось мое мнение знать? — спросил Баранов. — Не скрою — понравилось. Но главная проверка впереди — бой. С Симоняком договорился?

— Был сегодня у него.

— Это хорошо. Несогласованные действия в прошлом много нам бед доставили. Помнишь, что под Лиговом случилось?..

Как мог Хрустицкий забыть тот бой? В нем участвовали Родин и многие боевые друзья, вместе с которыми он воевал под Лугой.

На тяжелых танках КВ они прошли через немецкие позиции, а пехота отстала. Немцы воспользовались этим, подбросили свежие силы на свой передний край. Наши машины попали в ловушку. Ни снарядов им доставить нельзя, ни горючего. Сколько жертв понесли, чтобы вызволить уцелевшие танки и их экипажи!

С первой блокадной зимы разошлись у Хрустицкого с Родиным пути. Далеко он теперь. Где-то на Волге… Командует корпусом. И хорошо, рассказывают, воюет. Генералом стал, звание Героя Советского Союза ему присвоили…

Хрустицкий вздохнул. Это не ускользнуло от Баранова…

— Вспомнил?..

— Да, товарищ генерал. И еще о Родине я подумал, Алексее Григорьевиче. Ударить бы и нам так здесь, на Неве, как там, на Волге.

— Вон чего захотел… Время еще не пришло. Сейчас у нас и цели, и силы ограниченные. Вспыхнула бы искра да поярче. Затем, глядишь, и пламя раздуем.

Подъехали к штабу. Баранов, выбравшись из машины, сказал:

— Веди, комбриг, показывай, что вы тут напланировали.

* * *