Суер-Выер. Первая часть, первая редакция

Матросы не обижали адмирала, а Суер-Выер по-отечески его жалел.

Один раз Суер велел боцману Чугайло переодеться Тришкой и подать адмиралу графин какао. Какао, как и Тришка, было поддельным — желуди да жженый овес, кокосовый жмых, дуст, немного мышьяка — но адмирал выпил весь графин.

— Где мое какаду? — распаренно расспрашивал он.

Суер-Выер велел нам тогда поймать на каком-нибудь острове какаду. Ну, мы поймали, понесли адмиралу.

— Вот ваше какаду, экселенс! — орали мы, подсовывая попугая старому морепроходцу.

Адмирал обрадовался, хлопал какаду по плечам — кричал на нас:

— Как дам по уху — тогда узнаешь!

Стали мы подкладывать лоцмана Кацмана, чтоб адмирал ему по уху дал. Но лоцман отнекивался, дескать, некогда ему, он фарватер смотрит. А какой там был фарватер — смех один: буи да створы.

Навалились мы на лоцмана, повели до адмирала.

Старик Мордасов размахнулся да попал в матроса Вампирова. Закричал неунывающий матрос и за борт выпал.

Такого уж даже сэр Суер-Выер не ожидал.

Глава четырнадцатая

Хренов и Семенов

Издали мы заметили клубы и клоки великого дыма, которые подымались над океаном.

— Это горит танкер «Кентукки», сэр, — докладывал капитану механик Семенов. — Надо держаться в стороне. Как бы «Лавр Георгиевич» не воспламенился.

Мы удерживали «Лавра» в стороне, но течение Куро-Пиво неукоснительно волокло нас к дыму.

Никакого танкера, к сожалению, не горело. Дым валил с острова, застроенного бревенчатыми избушками, крытых большею частью рубероидом. Из дверей избушек и валил дым.

— Что за неведомые сооружения? — раздумывал Суер, оглядывая остров в грубый лакированный монокуляр.

— Думается, рыбьи коптильни, сэр, — предположил мичман Хренов.

— Дунем в грот, — сказал капитан. — Приблизимся на расстояние пушечного выстрела.

Пока мы дули, дым отчего-то иссяк. Что-то, очевидно, догорело.

— Высаживаться на остров будем небольшими группами, — решил капитан. — Запустим для начала мичмана и механика. Хренов! Семенов! В ялик!

Пока Хренов и Семенов искали резиновые сапоги, из неведомых сооружений выскочило два десятка голых мужчин. Они кинулись в океан с криком:

— Легчает! Легчает!

Наши Семенов с Хреновым отчего-то перепугались, стали отнекиваться от сходу на берег и все время искали сапоги. Кое-как, прямо в носках мы бросили их в ялик, и течение Куро-Пиво подтащило суденышко к голозадым туземцам. Те, на ялик внимания не обращая, снова вбежали вовнутрь неведомых сооружений.

Спрятав лодку в прибрежных кустах, мичман и механик стали подкрадываться к ближайшему неведомому бревенчатому сооружению. В подзорную трубу мы видели, как трусливы и нерешительны они.

Наконец, прячась друг за друга, они вползли в сооружение.

Как ни странно — ничего особенного не произошло. Только из другого неведомого сооружения вышел голый человек, поглядел на наш корабль, плюнул и вошел обратно.

Глава пятнадцатая

Пора на воблу!

Этот плевок оскорбил капитана.

— Бескультурье, — говорил он. — Вот главный бич открываемых нами островов. Дерутся, плюются, голыми бегают. У нас на «Лавре» это все-таки редкость. Когда же, наконец, мы откроем остров подлинного благородства и высокой культуры! Когда!?

Сэр Суер помрачнел, нервно теребя на груди лакированный свой монокуляр.

Между тем дверь ближайшей избушки распахнулась, и на свет божий явились голый мичман Хренов и обнаженный Семенов. Они кинулись в океан с криком:

— Легчает! Легчает!

Группами и поодиночке из других сооружений выскочили и другие голые люди. Они скакали в волнах, кричали, и скоро невозможно было разобрать, где среди них Хренов, а где Семенов.

— Не вижу наших эмиссаров! — волновался капитан. — Старпом, спускайте шлюпку.

Спустили шлюпку, в которую и погрузились старые, опытные открыватели новых островов: ну, лоцман, Пахомыч и мы с капитаном.

Голые джентльмены, гогоча, ухватились за наши весла.

— Раздевайтесь скорее! — кричали они.

Слабовольный Кацман скинул бушлат.

— Хренов-Семенов! Хренов-Семенов! — беспокойно взывал капитан.

К нашему изумлению среди голых джентльменов оказалось несколько Семеновых и два что ль иль три Хренова. Они подплывали на вечный зов капитана и глядели в шлюпку красными тюленьими глазами.

Какой-то липовый Хренов выставил из-под волны нос и закричал:

— Неужто это Суер? А я думал тебя давно сожрали туземцы!

— Уйди в океан! — ревел старпом и отпихивал веслом неправильного Хренова.

— Так я же Хренов! — взвизгивал ложный Хренов. — Вначале зовут, а потом отпихивают.

— Тоже мне Хренов дерьмовый! — сердился старпом. — У нас уж Хренов так Хренов.

К сожалению, наш Хренов, который, наконец, появился, такого уж слишком мощного явления не представлял. Довольно скромный и худосочный Хренов, которого только в форме можно было принять за мичмана.

За Хреновым явился и Семенов.

— Высаживайтесь, кэп, — красноносо хрюкал он. — Не пожалеете. Здорово легчает!

— А нам пора на воблу, — объяснял Хренов.

— Пора на воблу! Пора на воблу! — подхватил и Семенов и, взмахивая лихими саженками, они дунули к берегу брассом.

Задумчиво мы глядели им вслед, и за нашею спиною грудью вздыхал океан.

Глава шестнадцатая

Остров неподдельного счастья

Могучий клич «Пора на воблу!» поддержали и другие голые люди этого острова.

— И на пиво! — добавляли некоторые другие раздетые.

Хренов и Семенов, сверкающие задницами на берегу, чрезвычайно обрадовались, услыхавши такое добавление.

— Пора на воблу и на пиво! — восторгались они.

— Кажется, они продали нас, — сказал Пахомыч. — За воблу.

— И за пиво, — добавил Кацман.

Мы подплыли ближе и увидели, что все голые люди, а с ними и наши орлы подоставали откуда-то кружки с пивом.

Какой-то Хренов, кажется, не наш, выскочил на берег, обвешанный гирляндами вобл. Эти гирлянды болтались на нем, как ожерелья на туземных таитянках. Он раздавал всем по вобле на брата, а остальные приплясывали вокруг него и кричали:

— Вобла оттягивает!

Наши Хренов с Семеновым, отплясав свое, костями воблы уже кидались в океан и носом сдували пену из пивных кружек.

— Оттягивает! Оттягивает! — ворковали они.

— Неужели это так? — говорил Суер. — Неужели стоит только раздеться и тебе выдают пиво и воблу? Ни в одной стране мира я не встречал такого обычая. Иногда я задумываюсь, а не пора ли и мне на воблу?

— И на пиво, сэр, — пискнул Кацман.

Мы оглянулись и увидели, что лоцман сидит в шлюпке абсолютно голый. Он дрогнул под взглядом капитана, и синяя русалка, выколотая на его груди, нырнула подмышку.

— Ладно, раздевайтесь хлопцы, — сказал капитан. — Мы еще не едали воблы на отдаленных берегах.

И он снял свой капитанский френч.

Мы с Пахомычем не стали жеманиться, скинули жилеты и обнажили свои татуировки.

Шлюпка пристала к берегу. Тут же к нам подскочили Хренов и Семенов и выдали каждому по кружке пива и по хорошей вобле. Славно провяленная, она пахла солью и свободой.

— Пиво в тень! — приказал капитан. — Вначале войдем в неведомое сооружение. Все по порядку.

Мы прикрыли свои кружки воблой и поставили в тенек, а рачительный Пахомыч накрыл все это дело лопушком.

На ближайшем неведомом сооружении висела вывеска:

Воронцовские бани

— Что за оказия? — удивился Суер. — Воронцовские бани в Москве, как раз у Ново-Спасского монастыря.

— И здесь тоже, сэр! — вскричал Хренов.

— Здесь и Семеновские есть! — добавил Семенов. — А в Москве Семеновские ликвидировали!

Тут из Воронцовских бань выскочил сизорожый господин и крикнул:

— Скорее! Скорее! Я только что кинул!

И мы ворвались в предбанник, а оттуда прямо в парилку.

Чудовищный жар охватил наши татуировки.

С лоцмана ринул такой поток пота, что я невольно вспомнил о течении Куро-Патко. Удивительно было, что наш слабовольный лоцман сумел произвести такое мощное явление природы.

— Что же это? — шептал он. — Неужто это остров неподдельного счастья?

Да, это было так. Счастье полное, чистое, никакой подделки. Жители острова парились и мылись с утра и до вечера. Мыло и веники березовые им выдавались бесплатно, а за пиво и воблу они должны были только радостно скакать.

Весь день мы парились и мылись, скакали за пиво и прятали его под лопушки, и доставали, доставали, поверьте, из лопушков, и обгладывали воблью головку и прыгали в океан. Пахомыч до того напарился, что смыл почти все свои татуировки, кроме, конечно, надписи «Помни заветы матери». А надпись «Нет в жизни счастья» он смыл бесповоротно. Счастье было! Вот оно было! Прямо перед нами!

В этот день мы побывали в Тетеринсних, Можайских, Гогородских, Донских, Дангауэровских, Хлебниковских, Оружейных, Кадашевских банях и, конечно, в Сандунах. Оказалось, что на острове имеются все московские бани.

— Откуда такое богатство? — удивлялся Суер.

— Эмигранты повывезли, — ответствовали островитяне.

К вечеру на берегу запылали костры и, раскачиваясь в лад, островитяне запели песню, необходимую для их организма:

В нашей жизни и темной,               и странной Все ж имеется светлая грань. Это с веником в день               постоянный Посещенье общественных бань. Что вода для простого народа? Это просто простая вода. Братства банного дух и свобода Нас всегда привлекали сюда. В Тетеринские. Воронцовские, Донские, Ямские, Машковские, Измайловские, Селезневские, Центральные И Сандуны. А Семеновские         ликвидировали, А Мироновские         модернизировали, Краснопресненские         передислоцировали, Доброслободские         закрыли на ремонт. Было много тяжелого, было, Но и было всегда у меня: Дуб, береза, мочало и мыло, Пиво, вобла, массаж, простыня. Тело — голое! Сердце — открытое! Грудь — горячая! Хочется жить! В наших банях Россия немытая Омовенье спешит совершить!

Они пели и плакали, вспоминая далекую Россию.

— Мы-то отмылись, — всхлипывали некоторые. — А Россия…

Я и сам напелся, и наплакался, и задремал на плече капитана. Задремывая, я думал, что на этом острове можно бы остаться на всю жизнь.

— Бежим! — шепнул мне вдруг капитан. — Бежим, иначе нам не открыть больше ни одного острова. Мы здесь погибнем. Лучше ходить немытым, чем прокиснуть в глубоком наслажденьи.

И мы растолкали наших спящих сопарильщиков, кое-как приодели их, затолкали в шлюпку и покинули остров неподдельного счастья, о чем впоследствии множество раз сожалели.

Глава семнадцатая

Мудрость капитана

Только уже ночью, подплывая к «Лавру», мы обнаружили, что, кроме мичмана, прихватили с собой случайно еще одного Хренова. Ложного.

Это Пахомыч расстарался в темноте.