МоLох

— Что, в нашем банке, слава богу, пожар? — не удержался от ехидства Бобров.

— Хуже! Тебя Квашнин вызывает! Я весь банк обегала! Хорошо, охранник видел, как ты сюда шел!

— Именно меня вызывает? — похолодел Бобров.

— Именно тебя!

— Сейчас повысят, — сказал Свежевский.

— Скорее, уволят, — Миллер постоянно ждал увольнения. Его должность, в принципе, была не нужна.

— Допрашивать будут, накаркал, — уверенно сказал Протопопов.

— Ты идешь или нет? — нетерпеливо спросила Шурочка.

— С каких пор ты у Квашнина на побегушках? — Бобров, нехотя, поднялся на крыльцо.

— Да я для тебя стараюсь! Тебя сам Квашнин ищет, а тебя на рабочем месте нет! — заверещала Шурочка.

— Спасибо за заботу, — хмуро сказал Бобров и побрел в директорский кабинет. От этого разговора он ничего хорошего не ждал.

Сергей Валерьевич Шелковников очень любил себя. И кабинет для себя любимого он обустраивал с любовью. Его секретарша, по совместительству одна из любовниц, любовно поливала каждый день цветы на окнах и в висящих по стенам кашпо. Любовно наливала воду в кофемашину, с нежностью сметала пыль с директорского стола. И теперь Шелковников был из этого рая изгнан вместе со своей красивой секретаршей, которая ходила по банку, как неприкаянная. Они оба ютились у Мартина, у которого была своя секретарша, сушеная, под стать ему вобла в огромных очках, закрывающих чуть ли не все ее обезьянье лицо. Одно время по банку ходили слухи, что Светлана Сергеевна родная сестра Мартина, сводная, отцы у них разные, а мать одна. Поскольку Мартин плевал на слухи, сплетничать вскоре перестали.

Умная секретарша Мартина не пустила красивую дуру Шелковникова за свой стол, несмотря на то, что та по рангу была выше. Поэтому Леночка ютилась на диванчике в углу, а ноут, на котором она работала, лежал на ее шелковых коленках. Сам Шелковников довольствовался креслом также в углу, в кабинете у всесильного Мартина. Сергей Валерьевич постарался стать незаметным на то время, пока в банке царит Квашнин. Шелковников был человеком недалекого ума, но зато продвинутый аппаратчик. Сергей Валерьевич преуспел в подковерных играх, четко усвоил субординацию и, в общем, сидел в своем кресле прочно. Временные неудобства его не пугали.

Что до его кабинета, то там теперь царил разгром. Цветы засыхали, Леночка не решалась войти в свою бывшую вотчину с лейкой. Кофе машина непрерывно гудела, кофе Квашнин и его повар употребляли неимоверно много. Кофемашина вся была заляпана, полка, на которой она обосновалась, в кофейных потеках, повсюду валялись папки и отдельные документы, Квашнин то и дело выкладывал свои слоновьи ноги в огромных ботинках на стол. Оставалось только гадать, как ему это удается при его комплекции?

Такую картину застал и Бобров. Квашнин развалился в кресле, закинув ноги на столешницу, и ковырял во рту зубочисткой.

— Садись, — небрежно кивнул он Боброву на заваленное бумагами кресло. — Где ты шатаешься в рабочее время?

«Я не шатаюсь, а брожу», — следовало сказать Боброву, но он, молча, и аккуратно переложил бумаги из кресла на стол и сел напротив Квашнина. Тот посмотрел на Боброва с интересом и убрал ноги. Отрывисто спросил:

— Обедал?

— Нет. Не успел. Вообще-то я дома обедаю, мне только дорогу перейти.

Бобров пришел в ужас оттого, насколько он многословен. Будто оправдывается. Квашнин парализовал его волю одним своим присутствием.

— Поехали, пообедаем, — Квашнин встал.

И, не слушая, что ответит Бобров, направился к двери. И Бобров, опять-таки, молча, встал и поплелся за Квашниным. Казалось бы, сбылась его заветная мечта. Квашнин обратил на него внимание, он, Бобров, избранный. Заместитель Председателя Правления Банка зовет его пообедать вместе! Об этом в «Счастливом» мечтают все, а выбрали Андрея Боброва!

Но он почему-то не чувствовал себя счастливым. Напротив, на душе было муторно, внутренний барометр уныло повесил стрелку, показывая затянутое тучами небо.

Провожаемые напряженными взглядами сотрудников, они прошли через операционный зал. Бобров покорно сел в «Майбах», на заднее сиденье.

— Есть у вас в городе хороший ресторан? — полуобернулся к нему Квашнин.

Боброву опять-таки следовало сказать, что это не его город, он коренной москвич, который временно живет в Чацке. Но вместо этого Бобров угодливо замногословил:

— У нас не принято обедать в ресторанах, тем более в будни. Вряд ли вас сейчас хорошо накормят, Василий Дмитриевич, даже в хорошем ресторане.

Оставалось только угодливо захихикать. Совсем как Свежевский.

— И что нам делать? — задумчиво спросил Квашнин.

— С вами же повар приехал, — угодливо напомнил Бобров.

— Да, но у него появилось много другой работы. Ладно. Петя, давай в центр, — велел Василий Дмитриевич шоферу. — Туда, где был банкет. Расшевелим их.

Официанты и в самом деле были сонные, как мухи, настроившиеся на зимнюю спячку. Главный зал был пуст, в уютной гостиной сидела парочка. Наверняка приезжие. Квашнин без раздумья прошел в банкетный зал. За ним поплелись трое официантов.

— Фирменное блюдо у вас, какое? Биточки? — Квашнин положил огромные веснушчатые руки на меню и принялся допрашивать одного из официантов.

— Нет, стейк.

— Стейк какой?

— Просто стейк.

— Ага. Заднюю часть от филейной в Чацке не отличают. Потому что сам он — ж… а, — грубо сказал Квашнин. — И стейки здесь исключительно из говяжьей ж… ы. Хоть приготовить нормально сможете? Я люблю с кровью.

— Типа вообще не жарить? — официант нацелился карандашом в блокнот.

— Ядерный идиот, — констатировал Квашнин и перевел взгляд на тощего лохматого парня. — Ты. Как зовут?

— Артем.

— Артем, хочешь штуку чаевых?

— Конечно, хочу!

— А две?

— Две лучше, чем одна.

— Хороший ответ. Тогда лично займись моим стейком, — парень с готовностью кивнул. — А ты, Бобров, что будешь? — спохватился Квашнин.

— Суп.

— Суп с чем у вас? — для разнообразия спросил Квашнин другого официанта.

— Рыбный.

— А рыба откуда?

— Из магазина.

— На реке живете, а рыба из магазина?

— Так ведь май.

— Не клюет типа?

— Не клюет, — с сожалением сказал официант, готовый немедленно ехать на берег реки и ловить для ухи Квашнина рыбу. Если бы она в начале мая клевала.

— Ты займешься рыбным супом, — кивнул Квашнин. — И если он будет хорош, тебе тоже штуку. Что поделаешь? Гурман я, — сказал он Боброву, когда официанты исчезли. — Еда — одна из немногих радостей жизни, которая мне с моими болячками доступна. И я отношусь к ней серьезно. Хочу вкушать, а не жрать. Что молчишь?

— Я не компетентен ни в медицине, ни в кулинарии, — пожал плечами Бобров. — Лично мне все равно, что я ем.

— Другие радости жизни, понятно, — усмехнулся Квашнин.

«Он знает о кокаине!» — похолодел Бобров. «Так я ведь завязал!».

— Привет тебе от Карена, — небрежно сказал Квашнин в ожидании супа.

— Спасибо, мы созваниваемся, — соврал Бобров. Карену он не звонил давно, а тому звонить было незачем.

— Что заставило тебя простить нанесенную обиду? — тихо спросил Квашнин.

— Вы о чем? — Бобров невольно отвел глаза.

— Ты мог бы потребовал столько же, сколько и Карен. Может, чуть меньше, но не было бы нужды ехать в Чацк. Полагаю, Карен тебя запугал. Но доказать ничего не удалось. Хозяева банка сумели договориться. Я навел справки. Ты чист. Можешь вернуться в Москву.

Бобров молчал, не зная, что сказать. Его, похоже, покупают. А цена?

— Боишься, что с такой репутацией тебя никуда не возьмут? Это можно устроить. Мне нужны люди. Я уже понял, что ты — идеальный номер два. Исполнитель. Я в отличие от Карена, своих людей не кидаю, — Квашнин говорил негромко и почти без эмоций, но Бобров ему, почему-то верил. — Ты можешь заполучить домишко в Барвихе, высокую должность в моем банке, оклад плюс бонусы, как топ-менеджер.

— То есть, все то, что сейчас имеет Карен? Вы ведь мне его место сейчас предлагаете.

— Неглуп, весьма неглуп, — одобрительно кивнул Квашнин.

— И что я должен буду за это сделать?

— О цене договоримся, — небрежно сказал Василий Дмитриевич и откинулся на спинку кресла. — Главное, чтобы было твое согласие. И ты не был бы слишком разборчив в способах достижения цели, как прежде. И еще одно обязательное условие: ты не причастен к кражам в банке.

— Не слишком ли много условий? — вырвалось у Боброва.

— Так ведь и награда достойная, — рассмеялся Квашнин.

«Надо съесть кучу говна», — поник Бобров. «Даже если это говно виртуальное, все равно это говно. Неизвестно, что лучше. Свежевский бы согласился без раздумья».

— Ваш суп, — официант поставил перед ними огромную супницу и поднял крышку. Оттуда пахнуло рыбой и приправами. Квашнин оживился.

— А что, недурно, — сказал он, съев пару ложек. Что до Боброва, у него пропал аппетит.

Какое-то время они, молча ели. Но Бобров понимал, что разговор не окончен. Самое интересное в конце. Квашнин не просто так его приблизил. У Василия Дмитриевича есть какая-то цель.

Стейк Квашнину понравился гораздо меньше супа, и обещанные две тысячи он парнишке не дал. Раздав официантам по зеленой бумажке, Квашнин попросил принести кофе. Они обедали ровно час. Бобров напряженно ждал.

— Ты ведь раньше чуть ли не каждый день ездил к Зиненко, — небрежно сказал Квашнин, попивая каппучино.

— Я… Я хотел… — Бобров не смог сказать «жениться на Нине».

— Понимаю, за барышней ухаживал, — Квашнин тоже не стал уточнять, за какой именно барышней ухаживал Бобров. — А почему перестал ездить? Передумал?

— В банке проверка, — заметался Бобров. — Не до гостей.

— Если ты не причастен к кражам, тебе не о чем волноваться. Живи, как жил. Тебе у Зиненко по-прежнему рады. Анна Афанасьевна каждый раз волнуется: где же Андрюша? Что с ним случилось? Придется, видимо, мне предъявить Зиненкам Андрюшу, живого и здорового, — весело сказал Квашнин.

«Он хочет, чтобы мы вместе поехали к Зиненкам?!» — поледенел Бобров.

— Предлагаю вечером, в пятницу, отметить конец рабочей недели в гостеприимном доме Анны Афанасьевны, — продолжал радоваться Квашнин.

«Почему именно она, а не он, не Григорий Зиненко? Неужели его и впрямь подозревают?!»

— Что молчишь? — Квашнин смотрел на него и ждал ответа. И Бобров дрогнул:

— На пятницу у меня пока нет планов.

— А спасибо за заботу Василий Дмитриевич? — подмигнул Квашнин.

— Спасибо за заботу, — выдавил из себя Бобров.

— То-то.

«Я тряпка, ничтожество», — ругал себя Бобров, сидя в «Майбахе». «Я вел себя позорно. Меня унизили, а я унизился. Зачем он везет меня к Зиненками? Чтобы Нина нас сравнила? Значит, он уверен в себе. Это будет словесная дуэль. Не стреляться же нам с ним? Квашнин покажет Нине, какое я ничтожество. Он сегодня уже это показал. А я… Что я? У меня, как всегда, есть выбор…»

— Я же сказал, повышение, — завистливо прошипел Свежевский, когда Бобров с Квашниным опять прошли через операционный зал. — Ну почему не я? — простонал он.

Квашнин резко обернулся: кто это сказал? И просканировал взглядом с готовностью приподнявшегося Свежевского: вот он я, твой верный пес! Бобров закусил губу. Внутри был могильный холод. Он вдруг вспомнил про таблетку, выпавшую из Осиной руки.

«Надо ее найти», — подумал Бобров. «Она куда-то закатилась. Я обязательно должен ее найти. Иначе я не выдержу…»

…Леонид Байдашев, морщась, читал протокол осмотра места происшествия. В протоколе была куча грамматических ошибок. Об ошибках оперов Байдашев думал скептически: что с них взять? Это ведь Чацк.

Потом Байдашев принялся за каракули эксперта-криминалиста. Пробежал глазами выводы патологоанатома. Все эти документы, точнее, их ксерокопии, он получил без проблем. Взятки в Чацке брали охотно. Тем более что Байдашев умел находить нужные слова: «в интересах следствия», «мы же коллеги», «я сам «на земле» оттрубил», «надо объединить усилия».

Где деньгами, где лестью, а где и откровенным давлением. «У меня такие связи, что…»: многозначительная пауза. Прочитав весь этот мусор, как определил для себя качество оперативно-розыскной документации Байдашев, он, с одной стороны, огорчился, а с другой, воспрянул духом. Доказать, что это было ограбление, ничего не стоит. По главной версии следствия потерпевшая накануне рокового дня взяла из банковской ячейки все свои деньги, и об этом узнал убийца.

Около полуночи, согласно выводам экспертизы, тот пришел в квартиру Надежды Сергеевны Липкиной. Оная квартира находилась на первом этаже. Никто ничего не слышал. Не было криков, потерпевшая сама открыла убийце дверь. На все про все у него ушли считанные минуты. Похоже, что он торопился. Но действовал, тем не менее, аккуратно и четко, и отпечатков не оставил. Все дверные ручки были протерты, и вообще, создалось впечатление, что на генеральную уборку убийца потратил гораздо больше времени, чем, собственно, на убийство. С орудием он тоже заморачиваться не стал. Пользуясь темнотой, тут же, в тесной прихожей, накинул на шею потерпевшей удавку. Прочный капроновый шнурок нашли в ванной комнате, в раковине. Шнурок был… мокрый. Его, похоже, мыли. Но с собой его убийца не забрал, помыл и оставил на месте преступления. Возможно, что там же, в раковине он мыл и руки. Отпечатков, соответственно, в ванной комнате не осталось.

Задушив Липкину, убийца аккуратно обшарил платяной шкаф. Создавалось ощущение, что он прекрасно ориентировался в квартире, и знал, где лежит то, зачем он пришел. Беспорядка было немного, скорее, от спешки.

Как говорится в известном фильме: «без шуму и пыли». Но в отличие от героев фильма, убийце все удалось.

Оставалось установить круг знакомств потерпевшей. Мотив понятен — деньги. Время и место действия тоже. Женщина жила одна, первый этаж, соседки — две почти восьмидесятилетние бабки, одна наполовину глухая, другая слепая. Ночью обе спали. Да и стены в старой кирпичной пятиэтажке были толстые.