Вляп

Бирюк В

ВЛЯП

Часть 1. «Добре дошли»

Глава 1

Первое ощущение от всего этого — тошнота.

Нет, не так: меня рвёт.

Выворачивает.

Наизнанку.

Ещё чуть-чуть — и, кажется, прямая кишка вылетит носом. Спазмы следуют один за другим. Все тело сворачивает судорога. Болит живот, болят ребра, раздирается горло… И — паника: не могу остановиться, не могу вздохнуть — боюсь захлебнуться. Собственной блевотиной. А дышать уже нечем…

Что-то мне это напомнило… А, мои студенческие эксперименты насчёт допустимой дозы алкоголя. Говорят, смертельная доза — семь граммов чистого спирта на килограмм живого веса. А в портвейновом выражении?

Вот так правильно: воспоминание о собственной глупости отвлекло от рефлекторного текущего процесса. В желудочно-кишечном. Можно, наконец-то, плюнуть. Остатками желудочного сока. И сплюнуть такую липкую, тягучую… Слюни с соплями. И вздохнуть… Попытаться… Со всхлипом. Даже не верхушками лёгких — одними трахеями.

Как всегда, хочешь дышать — остановись, подумай о вечном. Например — о собственной глупости. И сразу появляется номерное дыхание — второе, третье… Нумерация доходит до произвольного размера, как и «дурость собственная».

Теперь я начал воспринимать окружающее.

Хоть как-то.

Кусками.

Сначала включилось зрение.

Темно. Но не как у негра в… в чём-то там. Не бывал, но не «как» — что-то различаю.

Перед глазами — белое. Мокро. Холодно. Сильно холодно. Стою на четвереньках. Весь в поту. А пот — уже холодный. Тело, пережив стресс с судорожным сокращением мышц, начинает успокаиваться. И остывает.

Диафрагма ещё пытается сократиться. И пресс болит. Или что там у меня вместо пресса…

Ага, а белое — это снег. И в нем мои руки. Мокрые и холодные. Голые. Кисти голые, а дальше какие-то… рукава.

Тут я упал. Получил пинок. В зад.

«Шаг вперёд — часто есть результат пинка в зад».

Меня — шагнуло. Поскольку — пнуло.

Меня — пинают?!

Факеншит! Проблююсь, встану и порву! Как Тузик грелку.

Ага. Потом. Когда встану. А пока… Воткнулся лицом в этот самый снег. Куда и блевал. Хорошо, что только слюной. Без всякого… кусочного и разноцветного. Не так как после «оливье». Или свёклы тёртой. С грецкими орехами…

А снег, оказывается, не только холодный, но и колючий. Царапает лицо. А ещё залепляет глаза и мешает дышать. Очень мешает.

Я снова задёргался, завозился, пытаясь одновременно и подняться, и вытереть лицо, и оглядеться. И тут же получил второй пинок. Теперь — в бок. Меня перевернуло, и прямо над собой, на фоне звёздного неба, я увидел…

Наиболее правильно назвать «это» — зверюгой. Высокое, мохнатое, лохматое… И рявкает. Прямо по Радищеву — «чудище обло, грозно и лайяй».

Откуда это вылезло? В смысле: эта форма проявления ассоциативного кретинизма? Я ж его «Путешествие из Петербурга…», которое на самом деле «обратно», лет тридцать не вспоминал. А уж эпиграф, который вообще от Тредиаковского…

Вообще-то, нужно было бы убежать. Позыв был. В форме скулежа и елозинья ножками. Но сил — ноль. Полное истощение. Или по скунсовой технологии — обделаться со страха? Я бы сам попробовал — чего организм-то мучить, если рефлекторно не получается. Но опять же — нечем. Хоть расслабляйся, хоть нет — уже и желудочного сока не осталось. И мой «комок нервов» — как грозовое облако — прошивается насквозь. Разрядами судорожной боли.

Мозги чётко заблокировались. Видеть — вижу. Но не понимаю.

«Видит око, да мозг неймёт».

Не воспринимаю. Поскольку и не пытаюсь. Поскольку этого не может быть. Ну не может этого быть. Ни-ко-гда.

Зверюга ещё разок басовито рявкнула, наклонилась, ухватила меня за грудки, и швырнуло в сторону.

И я полетел. «И мы полетели…». Не смешно. Кувыркаясь, стукаясь, набирая снег во все места…

Это был заснеженный склон. И меня несло по нему. Как хрен с бугра.

«Hillbilly — Билл с холма». Типаж из Аппалачей. Который с них постоянно сваливается. Головой вниз. Как я сейчас.

Кажется, я что-то скулил. Обычно в подобной ситуации я матерюсь. Экспрессивно и многоэтажно. Но сейчас… Ну просто не может этого всего быть!

Потом меня снова вздёрнули на ноги и дали пару оплеух. По лицу. Чем-то мокрым, холодным, жёстким. Несильно так. Меня и по жизни, и на тренировках били куда сильнее. Но не так… противно.

«Мокрым полотенцем по глазам».

После второй пощёчины я очень удачно приземлился на задницу. Тут я, наконец, утёрся, проморгался и смог увидеть. И увидел я лошадь. Третья узнаваемая вещь. После звёздного неба и снежного наста. Как я ей обрадовался! Как родной.

«Лошадка мохноногая Торопится, бежит».

Эта — не торопится. Не бежит. Стоит себе. Стоймя. Или про лошадь надо говорить «торчмя»? Причём лошадь была запряжена в сани.

Помню подумал: «вот это называется дровни». Ага, на картине «Боярыня Морозова» очень похожие нарисованы. Точно, я же репродукцию видел.

Насчёт «подумал»… Это из реконструкции. Типа поддержки собственного самоуважения. Хотя — какого…? Тогда никаких «подумал», «понял»…. Одни — «получил», «ощутил», «схлопотал». Иногда — «мелькнуло».

Так вот, «мелькнуло» — стоит знакомая лошадь. В смысле — понял: это — лошадь. Знакомо.

Гений я. Натуралист-натурал.

А рядом — другая мохнатая зверюга. Вроде предыдущей. Но не лошадь. Тоже — в шерсти, здоровенная… На задних лапах. Торчмя.

Тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Точнее, глаза как-то переключились. Или мозги заглазные включились? И я стал узнавать. То, что видел. Частично. Хоть как-то.

Вот такой информационный эффект от зрелища лошадки. И это — хорошо. Иначе «неврубизм» мог продолжаться долго. А там бы и вообще — «крышу снесло». Тем более, что все эти нарастающие непонятки вызывали… как бы это помягче… значительное недоумение, обоснованную тревогу и нарастающую панику. Попросту — постоянное охреневание.

Продлилось такое ещё час-другой — вполне можно было бы и «с глузду съехать». Нет узнаваемого — начинается паника. Всегда. У всех.

Дальше энурез, понос, инсульт, инфаркт, паралич. Можно ещё добавить шизофрению с паранойей. Или — ступор. Вплоть до комы.

Но лошадь включила «распознавание образов». И я распознал образы двух… мужиков.

Наверное.

Образины. Бородатые, в меховых мохнатых шапках, в шубах, мехом наружу. И о-о-очень большие. Ну очень…

Ощущение — до возмущения с раздражением. Я-то сам не из мелких.

«Спасибо матери с отцом, Что вышел ростом и лицом…»

Привык смотреть людям в глаза. А тут прямо великаны какие-то. Чувство как в толпе норвежцев: все вокруг на пару голов выше, а ты болтаешься где-то на уровне пояса. Все интересное происходит высоко, выше темечка. И ты попросту не допрыгиваешь.

И все остальное у мужиков по их размеру — и лошадь, и санки эти.

«Еурека», однако. Есть такое место. Технологический музей в Хельсинки с аттракционом: мир глазами ребёнка. Каждый посетитель может сам сходить пешком под стол. Ну, или попробовать пить из «папиной кружки» в полведра ростом. Познавательно…

Тут меня снова ухватили за шиворот и окунули в эти самые санки.

Вкинули.

Нет, всё-таки это дровни: сзади нет бортика. А внутри по полу солома рассыпана. Вот в эту солому меня мордой лица и воткнули.

Я дёрнулся, но руки подставить не сумел — мешало что-то. Зацепился что ли? За спиной рукавами? Дёрг-дёрг — никак. Хотя тут причина дошла относительно быстро: пока я оплеухи переваривал, меня, оказывается, и повязать успели. Интересно так захомутали: за локти. И теперь все эти бывшие носители зерновых, притаившиеся в донной части транспортного средства, абсолютно свободно лезли в глаза, кололи лицо и забивали глотку.

Я же не корова чтобы солому кушать! Моя глотка… реагирует рефлекторно. Как безудержный кашель переходит в рвоту — каждый и так знает. Попытался отодвинуться. Соблюсть гигиену, так сказать.

Чистоту в дровнях.

Тут лошадь пошла, меня сразу же подкинуло. Естественно, приложило об бортик. Естественно, лицом. Такое моё счастье. Кто-то из мужиков вякнул неразборчиво, повернувшись, ухватил меня снова за шиворот, и я оказался лежащим на спине, битым лицом к небу.

Теперь, уже много позже, могу честно признать — большую часть первых дней я постоянно находился в состоянии стресса. Более-менее полного ступора. Или проще — «Охреневания». Именно так — с большой буквы. То есть — глаза открыты, все вижу. Хотя с перспективой были… вопросы. Что ближе, что дальше — сначала соображал хреново. Нормальный глазомер восстанавливался месяцами.

А вот с пониманием смысла картинки… Были очень мощные проблемы.

Точно сказано: «видят, но не разумеют». Это про меня. И дело не только с распознаванием. Вычленить отдельный объект из панорамы… Типа: это дом или просто холмик? — довольно быстро стало удаваться. Вычленяется.

Хуже было с осмыслением — а что бы увиденное значило? Если это холмик, но в нём живут, то кто жители? Хоббиты? Сурки? Троглодиты?

Можете не пробовать — все варианты неверны.

Для осмысления нужен процесс мышления. Нужны мысли. Как минимум. А у меня первое время были только рефлексы. В голове — каша из обрывков междометий. Наиболее длинный связный кусок тогдашней моей мыслительной деятельности выглядел так: «Во, бл…!». А самый литературный пример выражения эмоций — «йиэё-моё!». Такое сплошное… «йотирование по площади».

Мужик зашипел, лошадка дёрнула, меня немедленно снова приложило лбом об бортик (как же эта дубина называется? слега? оглобля?) и мы — поехали. В памяти всплыло: «потрёхали рысцой».

Ещё один эффект с самых первых дней моего пребывания здесь — странные фокусы моей памяти. Типа вот этой фразы: «а не потрёхать ли нам рысцой?» Откуда это? — А фиг его знает! Всплыло…

Всякая хрень, попадавшаяся на глаза за время жизни, давно забытая — вдруг начала появляться и проявляться. Как старый негатив в «мокрой» фотографии. Иногда — интегрировано, большим блоком. Со всеми подробностями, включая вкус пломбира, который мы ели с девушкой, за которой я ухаживал в молодости. Я тогда очень успешно употребил фразу о Нгоро-Нгоро и особенностях использования слоновьего помёта. Пока девушка отвлеклась на совмещение полученной информации с собственным тезаурусом, я успел существенно продвинуться… в процессе ухаживания.

Но чаще фраза, картинка, формула или формулировка прорезывались в виде куска чего-то. Часто — непонятно чего. И самое скверное — этот процесс вспоминания был малоуправляемым.

Вдруг всплывает: «ортованадат итрия активированный европием». А куда, откуда, зачем…?

Позже я провёл немало времени, вспоминая всё вспоминаемое. Пытаясь собрать из разных кусочков что-то связанное.

Профессионалы называют такую прокачку — «массаж массивов». Актуализация информации. А куда ж без неё? Почти по Николаю Гумилёву:

«Вот я попал, и песнь моя легка, Как память о давно прошедшем бреде…»

Я лежал на спине и тупо смотрел на небо. Небо как небо. Очень чёрное. Очень звёздное. «Колючие звёзды». Наверное, надо было бы найти Большую Медведицу, определить направление нашего движения, засечь азимут и взять параллакс. Или наоборот?

Нашёл. Медведица. Большая…

Увы, в мозгах — полная пустота. В тот момент меня бы даже на роль древнего акына не взяли.

«Что вижу то и пою».

Видеть — вижу. А — что? Про что петь-то?

Чёрные, белые и серые пятна по сторонам начали раскладываться на составляющие. Глаза постепенно фокусировались. Стало ясно: мы едем по речной долине. Справа на невысоком обрыве — чёрный лес. Слева — тоже лес, но дальше. А между этими двумя чёрными полосами — белое пустое пространство. «Белое безмолвие». Безмолвие, но не беззвучие — скрипит. Снег…

Не могу сказать, как быстро до меня дошли эти простые мысли. Прежде на точность ощущения времени я обычно не жаловался. Однако здесь внутренние часы первым делом сломались. Напрочь. Хуже всего то, что у меня из памяти, из восприятия пропадали целые куски времени. Как при клиническом алкоголизме: помню, что что-то было, а ЧТО именно было — не помню.

«А где был я вчера — не найду днём с огнём. Только помню что стены с обоями».

Мучительное чувство.

Сани тащились, встряхивались, качались… От качки, скрипа полозьев, мелькания всего этого черно-белого пейзажа начало мутить. Чувствуя набирающие силу рвотные позывы, я завозился, примериваясь к низкому, скошенному назад, борту саней. Взгляд скользнул по ногам. И зацепился за необычную деталь.

Мои ноги были обуты в лапти.

Ме-е-е-едленно.

Повторим это вслух: я обут в лапти.