Фронтовая юность

— Понимаете, товарищ подполковник, — заговорил Рудь, — минометчики бьют по укрытиям, пулеметным гнездам и ячейкам противника. Трудно попасть? Ничего. Знаем повадку врага: падает где-то рядом мина, вторая, третья — начинают шевелиться. Вот тут-то наш брат снайпер вступит в дело. Целься, лови на мушку — и готово! Одним меньше — победа ближе!

— Да, идея неплохая, — подтвердил командир полка. — Одобряю. О деталях поговорим в штабе.

Все это время я стоял в траншее у входа на огневую позицию и присматривался к бойцам, с которыми предстояло делить походную жизнь. Сколько досталось им лиха, какие испытания уже выдержали, сколько еще предстоит пройти по тернистым военным дорогам, чтобы в жестоких боях отвоевать право на жизнь, на молодость! На многих из них легла печать войны: на лицах появились морщинки. Вон рядом с подполковником стоит худощавый боец со шрамом на левой щеке, немного поодаль, у ствола миномета, — сержант с забинтованной головой. И хотя все бойцы были в одинаковой форме, каждого отличало от товарищей что-то свое, неповторимое во внешности и характере. Невольно подумалось, как коротка была у нас юность, как незаметно шагнули мы в пору мужества. Нам выпала тяжелая доля — спасти Родину от порабощения фашистами.

Заканчивая разговор, подполковник представил меня бойцам.

— Значит, вместо лейтенанта Варакина будете, — заметил сержант Рудь. — Хороший был комсорг, боевой. Одним словом, наш…

И оттого, как было произнесено это короткое, но увесистое слово «наш», я почувствовал в нем другой смысл: а каким будешь ты, лейтенант?

Командир полка стал прощаться и, обращаясь ко мне, спросил:

— Вы со мной или здесь побудете?

— Останусь здесь.

— Правильно.

Додогорский ушел.

— Откуда к нам прибыли? — поинтересовался Отводчиков.

— Из госпиталя. В Москве лечили…

Капитан пододвинул ящик из-под мин, приглашая сесть.

— Ну, как там, в тылу? Трудно, поди?

Бойцы окружили нас плотным кольцом. Чувствовалось, что они хотят о многом порасспросить: на передовой позиции не так-то часто появляются люди прямо из столицы.

— Расскажу, усаживайтесь.

Беседа затянулась. Я старался удовлетворить любопытство минометчиков и подробно рассказывал о том, как выглядит Москва, как самоотверженно трудятся москвичи, как ухаживают за ранеными дружинницы, приходящие в госпиталь после работы на предприятиях, как преобразились, возмужали за эти годы люди, с каким нетерпением они ждут с фронта хороших вестей.

Бойцы жадно ловили каждое слово. Они интересовались, что идет в Большом и Малом театрах, что ставит МХАТ, какие новые фильмы появились на экранах.

— Спасибо, как будто дома побывал, — сказал Отводчиков.

— Как, вы, товарищ капитан, москвич? — раздалось несколько голосов.

— Нет, но в Москве бывал часто.

— Есть у нас в полку и москвичи, — проговорил сержант с забинтованной головой, свертывая цигарку, — во второй роте особенно, да и в разведке. Друг мой, Миша Чубенко, рассказывал, что жил на Мытной. — Подумав, сержант озабоченно добавил: — На задании сейчас Миша-то. Второй день ни слуху ни духу.

Люди заговорили опять о снайперах, о том, что в полку их пока маловато.

— Стрелком может быть каждый, а снайпером родиться надо, — авторитетно заявил Степан Рудь.

— Ты это брось, — заметил боец, старательно очищавший мину от смазки. Он был неказист ростом. Но сквозь гимнастерку вырисовывались могучие мускулы. Бросив ветошь, боец подошел поближе к Степану и, широко жестикулируя, продолжал: — Зазнаетесь. Мы, дескать, снайперы, попадем белке в глаз, комару — в ухо… Куда уж там другим с вами равняться! А я так скажу: и пулеметчик, и минометчик, и любой другой боец может и должен быть снайпером в своем деле. А что для этого нужно? Труд и упорство.

— Правильно, Рябоконь, — поддержал его капитан Отводчиков. — Трудом всего можно достичь.

В траншее появился пожилой боец с кипой газет, торчавших из холщовой сумки.

— Получайте, хлопчики-молодчики. Дивизионка. Сегодня опять про наших снайперов пропечатали.

Увидев сержанта Рудя, почтальон подошел к нему, подал газету:

— Сохрани, Степа, тут опять про тебя.

Газета еще пахла типографской краской. На первой странице крупным шрифтом было напечатано: «Бей врага так, как снайпер Рудь!»

— Это хорошо. Дивизия должна знать своих героев, — заметил я.

— Что дивизия! — с гордостью сказал Рябоконь. — О наших снайперах писалось во всех газетах страны и по радио передавали. — Порывшись в вещмешке, он достал аккуратно сложенную «Комсомольскую правду» и положил мне на колени. На первой полосе газеты красным карандашом были обведены строки из сообщения Совинформбюро:

«На Западном фронте наши части истребили до роты немецкой пехоты, разрушили 6 блиндажей и подавили огонь нескольких артиллерийских батарей противника. Снайперы Н-ского соединения за три месяца уничтожили до 2000 немецких солдат и офицеров. Снайпер старшина т. Юдин уничтожил 105 гитлеровцев, снайпер т. Коровкин — 51, снайпер т. Рудь — 47, снайпер т. Головачев убил 44 гитлеровца».

— Видите, даже фамилии указаны, — радовался Рябоконь за своих товарищей.

Из блиндажа донесся голос телефониста:

— Нового комсорга «Дунай» вызывает.

— Это из штаба, — пояснил командир батареи. — Наверное, замполит.

Я поспешил в штаб полка. Уже на ходу спросил у командира батареи:

— А кто у вас комсорг?

— Сержант Нурманов. Да он рядом с вами сидел.

— Тот, черноволосый?

— Он самый.

«Странно, — подумал я. — За всю беседу словом не обмолвился. Да и я хорош: разговор с минометчиками был, конечно, полезным, но знакомство с комсомольским активом надо считать делом первостепенным».

Штаб полка находился на восточном склоне холма. Здесь было несколько блиндажей. Все они чуть возвышались над поверхностью земли. Их потолки имели по нескольку накатов бревен, хорошо засыпанных землей, которая начала зарастать густой травой. Немного поодаль, в кустарнике, стояла палатка. Около нее, засучив рукава гимнастерок, две девушки стирали бинты. Увидев на мне новое обмундирование, одна из них крикнула подруге:

— Смотри-ка, Катя, лейтенант в театр собрался.

— Может, у него лишний билет есть? — в тон ей отозвалась подруга.

Отжав бинты, девушки развешивали их на веревке, протянутой между деревьями.

В это время из блиндажа вышел офицер. Он куда-то торопился. Связной, сопровождавший меня, сказал, что это заместитель командира полка по политической части майор Буланов. Я кое-что уже знал о нем. В политотделе слышал, в частности, о трагической гибели его семьи. В 1941 году жена майора с двумя детьми не сумела вовремя эвакуироваться и осталась на оккупированной территории, где-то в районе Киева. По доносу предателя гитлеровцы арестовали ее как жену коммуниста. Вскоре на глазах у матери они расстреляли мальчика и девочку, а ее в тот же день повесили. Майор, говорили в политотделе, очень тяжело переживал гибель своих близких. После получения страшного известия он поседел, осунулся и заметно постарел.

Подойдя ближе, я представился.

Буланов сдержанно поздоровался и негромко сказал:

— О том, что вы назначены в полк, знаю — есть приказ. Думал побеседовать с вами, но, к сожалению, сейчас не могу. Ухожу в батальон. Поговорим позже. А пока устраивайтесь, отдыхайте. Жить будете вместе с парторгом Елиным. Его блиндаж тут неподалеку. Впрочем, нам по пути.

Мы обогнули блиндаж замполита и только хотели спуститься в ход сообщений, как внимание Буланова привлекли развешанные бинты близ санитарной палатки. Увидев майора, девушки встали.

— Опять бинты развесили, товарищ Лидванская! Сколько раз говорить, чтобы расположение штаба не демаскировали?

— Слушаюсь, товарищ майор, — ответила девушка с офицерскими погонами на плечах и стала снимать бинты. Ее примеру последовала и вторая. Буланов справился у нее о здоровье бойца, раненного несколько дней назад. Я заметил на гимнастерке санитарки орден Красного Знамени и небольшой квадратик с красными и желтыми нашивками. Их было пять. Пять ранений!

Показав блиндаж парторга, майор ушел. Капитан, хозяин жилища, встретил меня на первый взгляд не очень приветливо.

Выслушав, кто я, он проговорил, не поднимая головы от бумаг:

— Что ж, располагайтесь. Спать будете вот на этих нарах. Впрочем, можете занимать и мои. Ночью я всегда там, — сказал он, махнув рукой в сторону передовой.

Парторг, наверное, не хотел меня обидеть, но его предложение пользоваться ночью двумя нарами вызвало чувство досады. «За кого он меня принимает: за курортника или временного постояльца?» — подумал я и ответил, должно быть, резковато:

— Спасибо, отоспался в госпитале.

Капитан отложил в сторону бумаги и, облокотившись на самодельный стол, продолжал:

— По медали и нашивке за ранение вижу, что уже воевали. А горячиться не надо — с дороги не грех и отдохнуть.

Пододвинув табуретку, он предложил сесть, потом достал из полевой сумки пачку табаку и папиросную бумагу:

— Закуривайте, давайте знакомиться. Елин Владимир Григорьевич.

И мы разговорились. Владимир Григорьевич с увлечением рассказывал о людях и делах полка, который недавно отметил свою первую годовщину, о задачах, которые решает личный состав батальонов и рот, знакомил с состоянием партийной и комсомольской работы. Постепенно передо мной раскрывался человек большой души, чуткий к людям руководитель партийной организации полка. Как оказалось, капитан Елин хорошо знал всех офицеров, многих сержантов и рядовых, их помыслы, склонности, достоинства и недостатки. Впоследствии я еще больше убедился в этом. Из госпиталей бойцы и офицеры слали ему письма, благодарили за внимание и заботу, просили дать рекомендации для вступления в партию или похлопотать о возвращении в полк после излечения. Елин считал своим первостепенным долгом ответить на каждое письмо. Вот и сейчас перед ним лежало десятка два писем-треугольников. Он взял одно из них, развернул и быстро прочел.

— Из госпиталя человек пишет. Просит похлопотать, чтобы детишек в детсад определили. Пятеро их у него осталось, жена работает на заводе. Надо помочь, написать в военкомат.

— Может быть, это лучше через штаб сделать? — заметил я.

— Конечно, так-то оно удобнее: передал другому — и с плеч долой. Только не советую так поступать. Дорожите тем, что люди к вам будут обращаться. И некогда, но просьбу человека надо выполнить. А перепоручать — значит просто отмахнуться. Я этого делать не могу — совесть не позволяет.

Во время нашего разговора Елин показал мне несколько фотографий. На многих из них были запечатлены моменты вручения молодым бойцам боевого оружия, принятия Военной присяги, торжественного марша. Рассматривая фотографии и слушая парторга, я все больше знакомился с историей полка, с его людьми.

Владимир Григорьевич показал отрывочные записи кем-то начатой истории части. Читая страницу за страницей, я узнал, что полк сформирован в мае 1942 года на базе 1-го отдельного стрелкового батальона 30-й отдельной стрелковой бригады. Его костяком были рабочие и крестьяне, призванные из Московской, Тульской и Рязанской областей. Боевое крещение полк принял в начале августа 1942 года на Калининской земле. Его усилиями были освобождены от гитлеровцев деревни Дубровка, Харино, Теленково, Жеребцово, Грибеево, Находово, Зеленино, Демкино, Горшково. Мужество и героизм проявили воины полка в боях за город Ржев, районный центр Холм-Жирковский. За освобождение Ржева командующий Западным фронтом в приказе объявил благодарность бойцам, командирам и политработникам, участвовавшим в боях, а генерал-майору Куприянову Андрею Филимоновичу, командиру 215-й стрелковой дивизии, полковнику Шульге Василию Павловичу, командиру нашей, 274-й, стрелковой дивизии, и генерал-майору Олешеву Николаю Николаевичу, командиру 371-й стрелковой дивизии, — персональные благодарности.

Но особенно заинтересовала меня короткая запись о славных делах разведчиков, которые в районе деревни Теленково захватили штабные документы и знамя 481-го пехотного полка 256-й немецкой пехотной дивизии. Одним из участников этого геройского подвига был Михаил Чубенко, о котором с тревогой говорили минометчики: «Вторые сутки нет ни слуху ни духу».

Владимир Григорьевич достал из полевой сумки карту. На ней красным и синим карандашом четко была нанесена линия фронта. В районе обороны, которую занимал наш полк, линия шла по берегам реки Бараненка до впадения ее в полноводную Вопь. В 17 километрах от нас находился город Ярцево.

Участок обороны полка составлял шесть километров. Елин сообщил, что за короткое время бойцы отрыли более 50 километров траншей и ходов сообщений, установили 7500 противотанковых и свыше 14 000 противопехотных мин, 4000 метров проволочных заграждений. Справа от нас стоял 711-й стрелковый полк 215-й стрелковой дивизии, слева — 963-й полк нашей 274-й стрелковой дивизии. Обе дивизии входили в состав 36-го стрелкового корпуса 31-й армии.

Как видно, полк уже имеет богатые боевые традиции. Но известен ли этот интересный материал молодежи?

— Кое-что рассказываем на политинформациях и во время бесед, — сообщил Елин, — но надо привести все записи в порядок, воссоздать историю полка так, чтобы вновь прибывающие воины могли знакомиться с ней как можно полнее. Не взяться ли за это дело комсомолу? А?

— Надо подумать.

— Вот и подумайте на первом же заседании бюро. Люди там боевые, задорные.

Перечисляя членов бюро, Елин назвал Лидванскую.

— Хорошая, боевая дивчина. Назначена начальником аптеки полка. Недавно ей присвоили звание младшего лейтенанта, скоро будем принимать в партию.

— А как зовут девушку с орденом Красного Знамени?

— Это старшина Гусева. В полку ее зовут просто Катей или сестричкой. Многих раненых спасла от смерти. В самое пекло лезет. Там, где жарко, там и она. Любят ее бойцы за бесстрашие. Да вот прочтите, какие стихи ей посвящают, — и протянул мне дивизионную газету «За победу». На второй странице жирным шрифтом было напечатано стихотворение:

В халате белом, в скромненькой косынке, Бесшумной поступью привыкла ты ходить. Твой нежный взгляд, тепло твоей улыбки Любую боль заставят позабыть. Ты знаешь всех… Ты каждому больному Всегда готова помощь оказать. Ты всем, кто слаб или взгрустнул по дому, Умеешь слово теплое сказать. При взгляде на тебя бойцов суровых лица Улыбками приветными цветут, И, отвечая на твою любовь сторицей, Сестрицей ласково зовут. Трудись, сестра! Не на последнем место В делах борьбы твой беззаветный труд! Победы близок час! В победных наших песнях Про славный подвиг твой не раз певцы споют.

Стихотворение и в самом деле трогало за душу. Это было второе литературное произведение, встретившееся мне за первый день пребывания в полку. Под стихами стояла подпись: «Сержант О. Гохман».

— Это, — пояснил Елин, — Ольга Гохман, из санроты. Но такие стихи о Кате подпишет любой, начиная с командира полка. Посмотришь на нее — птичка-невеличка, а недавно в плен фашиста взяла.

— Кто? Гусева?

— Ну да.

— Как же это случилась?

И только Владимир Григорьевич начал рассказывать, задребезжал телефон. Звонил майор Буланов. Он предложил парторгу срочно отправиться в первую роту, на участке которой что-то неладно. Елин пробовал уточнить, что там происходит, но замполит, кажется, и сам толком ничего не знал.

— Противник что-то затеял. Возьмите с собой комсорга, пусть оглядится.

В траншее нас нагнал помощник начальника штаба по разведке старший лейтенант Михаил Корнеевич Селезнев. На вопрос Елина, что произошло, он невнятно, скороговоркой бросил:

— Противник просочился к НП полка.

— Чепуха какая-то. Как это немец мог пройти через боевые порядки и очутиться в районе НП? — недоумевал Елин.

Мы прибавили шаг. Из-за леса донесся артиллерийский гул, и над головами зашелестели снаряды. На нейтральной полосе запрыгали шапки разрывов. Вдруг из-за дымового облака выскочила танкетка и на полном ходу устремилась в глубину расположения полка. Но что это? Наши стрелки и артиллеристы прекратили огонь, зато гитлеровцы неистовствовали, пытаясь уничтожить танкетку. В районе первой роты рвались снаряды и мины. Танкетка ловко перепрыгнула через бруствер траншеи и скрылась в овражке на стыке рот. Мы с Елиным поспешили туда. Каково же было наше удивление, когда из забрызганной грязью немецкой машины стали один за другим выпрыгивать наши бойцы.

— Чугунов! — что есть мочи закричал Елин. — Да это ж лейтенант Чугунов со своими орлами!

Так возвратились в тот день с боевого задания разведчики полка. Их было пятеро.

Пока мы бежали к месту происшествия, разведчики выволокли из танкетки немецкого офицера.

— Поймали волка, — шутил Чугунов, подмигивая собравшимся.