Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил Шмелев
Фронтовая юность
Снова на передовой
…Я хотел бы, чтобы все знали, что не было безымённых героев, а были люди, которые имели свое имя, свой облик, свои чаяния и надежды… Пусть же эти люди будут всегда близки вам, как родные, как вы сами!
— И долго были в госпитале, лейтенант?
— Около пяти месяцев.
— Так-так… Значит, воевали на Северо-Западном фронте, под Старой Руссой, ранены в грудь, руку, ногу… Извлечено двадцать осколков, — говорил начальник политотдела дивизии полковник Гавриил Макарович Поршаков, просматривая мои документы.
В дверях показался боец. Он доложил, что прибыл командир 961-го стрелкового полка.
— Очень хорошо, просите зайти.
Пригибаясь, в блиндаж вошел подтянутый, выше среднего роста, плечистый офицер с крупными чертами лица. Пожимая ему руку, начальник политотдела кивнул в мою сторону:
— Принимайте нового комсорга полка.
— В самый раз прибыл, — проговорил подполковник, здороваясь со мной.
В его отрывистых, как команда, словах, в кратких паузах между ними чувствовалась неиссякаемая энергия. Взглянув на нашивку, которую носили тогда фронтовики, имевшие ранение, и боевую медаль, он еще крепче сжал мою руку:
— Будем знакомы. Додогорский.
Беседа командира полка и начальника политотдела дивизии продолжалась недолго, но из нее я почерпнул много ценного. Оказывается, Додогорский командует полком совсем недавно. Он доложил начальнику политотдела, что полк усиленно занимается боевой подготовкой: подразделения поочередно выводятся в ближайший тыл и там отрабатывают тему «Стрелковый батальон в наступательном бою», проведены сборы разведчиков, разведчиков-наблюдателей, саперов, химиков, бойцов штурмовых групп и разграждения.
«Значит, действительно в самый разгар подготовки к наступлению прибыл», — подумал я и посмотрел на сосредоточенное лицо начальника политотдела. Обдумывая что-то, он спросил Додогорского:
— Как поживает комсомол полка, Петр Викторович?
Подполковник, немного помедлив, развел руками. Этот жест был ясен без слов.
— А куда смотрит ваш заместитель по политчасти майор Буланов? Коль выбыл из строя комсорг полка, значит, и вся работа развалилась? Бюро-то ведь существует?
— Вот именно: су-ще-ству-ет, — ответил Додогорский. — Спрашиваете, куда смотрит Буланов? Так ведь у него не одна эта забота.
— Э, нет! За состояние партийно-политической работы в полку вы оба несете ответственность. За комсомол и с вас спрос будет.
— Не снимаю с себя ответственности, — отчеканил Додогорский. — Выправим положение. Не так ли, комсорг?
Незадолго до этой встречи я беседовал с помощником начальника политотдела дивизии по комсомольской работе старшим лейтенантом Виктором Сродниковым. Он сказал, что после тяжелых боев личный состав полка, в который меня назначили, значительно обновился, и дал несколько советов, с чего надо начинать работу. Об этом я и думал, пока начальник политотдела и командир полка разговаривали о делах, прямо меня не касавшихся.
Мои раздумья прервал начальник политотдела. Обращаясь к нам обоим, он сказал, что следует тщательно подобрать и проинструктировать комсоргов рот, провести с ними семинар, на котором рассказать о положительном опыте комсомольской работы, накопленном в минувших боях, подобрать работоспособный актив — членов комсомольских бюро, агитаторов, редакторов боевых листков.
На этом наша беседа закончилась.
Дорога в полк вела по редкому лесу через поваленные и изуродованные снарядами и бомбами деревья. Отвыкнув в госпитале от быстрой ходьбы, я еле успевал за командиром.
Ночью прошел дождь. В лучах утреннего солнца тысячами янтарных капелек искрилась трава. Земля отдавала теплом. Воздух благоухал весенним ароматом. Дышалось легко и свободно. На душе было так хорошо, как будто шел я не на передовую, а в деревню во время весенних каникул: все вокруг напоминало Подмосковье, где я провел свое детство. Вспомнились походы на рыбалку, по грибы и ягоды, костры, печеная картошка… Вдруг командир полка сказал:
— Осторожно!
Первое ощущение от этого предупреждения было таково, что перед нами искусно замаскированная мина. Подполковник нагнулся и стал что-то внимательно рассматривать; Наклонившись, я увидел, как через тропинку взад и вперед цепочкой бежали муравьи. Многие из них тащили хвойные иголки, кусочки прошлогодней сухой травы. Неподалеку находился большой конусообразный муравейник, на котором лежала срезанная осколками снаряда верхушка молодой березки. Из ее глубоких рваных ран сочился сок, обволакивая, словно бинтом, раненые места тоненького ствола. В стороне — воронка, наполовину заполненная водой, вокруг нее валялись разбросанные взрывом комья глины. На одном из них я заметил птичье гнездо и лежавшую в нем пичужку. Она-то и привлекла внимание моего спутника. Петр Викторович осторожно взял ее из гнезда и положил на широкую ладонь. Птаха боязливо вертела маленькой головкой, но, не имея сил спрыгнуть, успокоилась. Командир отнес ее к дереву и осторожно положил на траву.
— Поправляйся, — ласково сказал он и, обращаясь ко мне, неожиданно просто, как-то совсем по-домашнему, спросил: — Значит, Михаил, Миша? Чем занимался до войны?
— Учился в архитектурно-строительном техникуме.
— Закончил?
— Нет. Война помешала.
— А ведь и я не думал военным быть, но пришлось. В тридцать первом призвали в армию. Прослужил шесть лет, после увольнения в запас подался в Тулу. Работал плановиком, потом начальником цеха. В сороковом вновь призвали. Думал, ненадолго, а дело видишь как обернулось…
Додогорский служил в 172-й Тульской стрелковой дивизии, командовал взводом и ротой. Он участвовал в обороне Могилева. В период разгрома гитлеровцев под Москвой возглавлял подразделение связи. А с 3 марта 1943 года, когда наши войска освободили Ржев, Петр Викторович был назначен первым комендантом этого города. Однако служба в тылу его не удовлетворяла, и он настойчиво просился на передовую, туда, откуда, как он выразился, «только один путь — вперед».
Мы вышли на опушку. Взору открылось огромное поле.
— Вон там проходит наша передовая, — показывая в сторону высот, сказал подполковник.
Змейкой извивались траншеи. Справа виднелась небольшая река Бараненка. Стояла тишина. Казалось, что вся природа отдыхает. Вокруг ни души. В стороне от блиндажей и ходов сообщения, среди вытоптанного ржаного поля, черными впалыми глазницами зияли воронки от бомб.
— Видите, как перепахали гитлеровцы этот косогор, — проговорил командир и не без удовольствия рассказал, как люди полка ввели противника в заблуждение.
Оказывается, командование фашистских войск давно проявляет интерес к этому участку фронта. Почти каждый день сюда прилетают самолеты-разведчики. Ясно, что надо было ожидать либо налета авиации, либо массированного артиллерийского обстрела. Предвидя это, в полку многие задумывались над тем, как отвлечь вражеский удар от того места, где располагался личный состав. И в одну из ночей на косогоре, вдали от блиндажей и ходов сообщения, сделали из бревен, досок и фанеры макеты орудий. Для приличия их слегка замаскировали. Расчет оказался правильным. На следующий день снова появился самолет-разведчик. Летчик принял ложную позицию за настоящую. По его данным прилетели бомбардировщики. Сделав несколько заходов, они сбросили в район расположения макетов больше сотни крупных бомб. Но ни один блиндаж от них не пострадал, не было ни одного раненого.
— Любопытно, кто придумал оборудовать такую позицию? — поинтересовался я.
— Думали об этом многие. Не обошлось и без комсомольцев, — поняв смысл вопроса, сказал Додогорский. — Особенно дельные предложения поступали от минометчиков, а позицию оборудовали бойцы первого батальона и саперы.
— Кто комсоргом в этом батальоне?
— Лейтенант Экажев. Боевой паренек, только слишком горяч. Все сам норовит сделать. По характеру вспыльчив. Чуть что — к ответственности. Недавно вызвал на заседание бюро командира взвода лейтенанта Островского. Задает ему вопрос: почему взвод не выполнил норму по отрывке траншей? И, не разобравшись что к чему, предложил объявить выговор. Пришлось вмешаться, поправить…
«Разве в батальоне ему никто не может помочь?» — подумал я и только хотел спросить об этом подполковника, как он сам заговорил:
— Заместитель по политчасти там выбыл, парторг работает всего с неделю, а у комбата руки не доходят…
Наш разговор прервал нарастающий гул: со стороны противника на небольшой высоте появился самолет.
— Опять проклятый разведчик! — в сердцах проговорил Додогорский. — Повадился каждый день летать. Высматривает…
То тут, то там начали раздаваться пулеметные очереди, защелкали винтовочные выстрелы.
Мы шли по ходу сообщения к штабу полка.
— Фашисты опять что-то замышляют. И на земле, и с воздуха усиленно ведут наблюдение. Сегодня ночью их разведчики пытались проникнуть к нашим траншеям. Видимо, «язык» нужен. Да только наши начеку. Молодец Сахно, встретил непрошеных гостей как полагается.
— А кто такой Сахно? — спросил я.
— Старший лейтенант, командир роты. Из сержантов, еще комсомолец. Хотя и молод, но фронтовой опыт имеет достаточный. В полку около года.
Совсем рядом с нами резко хлопнул выстрел противотанкового ружья. Мы увидели, как светящаяся трасса устремилась к самолету и через какое-то мгновение воздушный разведчик, окутавшись пеленой густого черного дыма, упал на нейтральную полосу. Все произошло так быстро, что даже подполковник, видевший немало на своем веку, был удивлен.
— Вот это да! Чистая работа! — вырвалось у него.
Со стороны минометной батареи доносились крики «ура», веселый, возбужденный гомон.
— А ну, зайдем туда, — пригласил командир.
И вот мы на огневой позиции батареи. Первое, что бросилось в глаза, — порядок во всем, все тут делалось аккуратно, с любовью. Ниши, в которых хранились мины, выстланы ивняком. У входа в землянку на небольшом дощатом стенде — боевой листок. На деревянных столбиках — бак с питьевой водой, покрытый ветками березы. На позиции столпилось несколько человек. Около миномета без пилотки, с расстегнутым воротником стоял раскрасневшийся младший командир.
— Еще качнем! — обращаясь к бойцам, кричал сержант, но, увидев подполковника, скомандовал: — Смирно!
Навстречу вышел капитан.
— Товарищ подполковник, батарея занимает оборону… Поздоровавшись с бойцами, командир полка познакомил меня с капитаном.
— Знакомьтесь, Николай Артемьевич, — новый комсорг. А это — капитан Отводчиков, начальник артиллерии полка. Больше года назад назначен на эту должность, а минометную батарею до сих пор считает своим подразделением.
— Что поделаешь? — ответил капитан, здороваясь. — Ведь это же мое детище. Создавал ее еще под Москвой.
— Это хорошо, что так любите батарею, — заметил Додогорский и, склонившись к уху капитана, с укором сказал: — А на батарее семидесятишестимиллиметровых пушек давненько не были. Сходите туда.
Окинув взглядом стоявших бойцов, командир спросил:
— Кто стрелял?
— Младший сержант Каибов из ПТР, — послышались голоса.
— По самолету?
— Так точно.
— Молодец! А ну, рассказывайте, как дело было! Садитесь…
Пока бойцы усаживались на ящики из-под мин, а то и прямо на землю, младший сержант Каибов, заправляя гимнастерку, с укором говорил:
— Вот черти, все пуговицы пообрывали. Где теперь найдешь?
— Ничего, Каибов, по такому случаю для тебя каждый по штуке одолжит, — под дружный смех отозвался русоволосый боец.
— Ну, чего рты поразинули? — крикнул кто-то. — У человека, может, штаны на честном слове держатся, шагу ступить нельзя, а они — го-го-го!
Это вызвало новый взрыв смеха.
Стараясь скрыть улыбку, Петр Викторович подошел к Каибову, положил руку на его плечо, заглянул в искрящиеся задором глаза.
— Да все просто как-то получилось, товарищ подполковник. Вижу — летит. Смотрю: противотанковое ружье без дела лежит. Взял его. Примостился вот к этому бревну, прицелился, выстрелил и попал. Случайность…
— И попал! — рассмеялся Додогорский. — Послушать, так действительно все просто. А вот насчет того, что это случайность, — не согласен. Глаз наметан, сила в руках, вера в оружие — вот что принесло успех. Представлю вас к ордену.
— Служу Советскому Союзу! — отчеканил Каибов.
— Э-э, да тут весь наш снайперский букет собрался, — проговорил Петр Викторович, окинув взглядом сидевших бойцов. — По какому случаю?
— Пришли ко мне посоветоваться, как лучше гитлеровцев из земли выкорчевывать, — доложил Отводчиков. — Не стали, говорят, фашисты нос высовывать из траншей, сидят там, как суслики в норах.
— И то правда, товарищ подполковник, бояться нас стали, — проговорил, поглаживая ствол винтовки сержант (это был, как мне тут же подсказали, Степан Рудь). — С каждым днем счет пойманных на мушку все меньше и меньше. Вот Коровкин похудел. Говорит, зря хлеб едим.
Лукаво прищурив глаз, Додогорский испытующе поглядел на снайпера.
— Ну и что же? Разве плохо, что немцы стали вас бояться? Нам же лучше.
— Так-то оно так, да только мы — снайперы!
— Вот это верно. Снайпер не должен сидеть без дела, — согласился командир полка. — Выслеживать противника, бить его везде… Как это вы на слете говорили?
Рудь хотел что-то сказать, но его опередил Коровкин:
— Выступление было хорошее. А стихи, которые он тогда читал, наизусть знаю. — Коровкин сделал паузу, а затем с выражением продекламировал:
Наступило молчание. Каждый, должно быть, думал, что он сделал и делает для разгрома врага. Молчание нарушил сержант Рудь:
— Правильно, слова неплохие. Но много ли они стоят, если не подкрепляются делами?
— Что вы предлагаете? — спросил Додогорский.
— Надо бы нам действовать вместе с минометчиками.
— Это что-то новое! Как ваше мнение, капитан?
— Идея хорошая, — ответил Отводчиков. — Есть над чем подумать.
Поделиться книгой: