Помоги проекту - поделись книгой:
Арсина же нисколько не смущало, кто и что подумает о нем или о Таясь, или о них вместе. Для себя он уже решил, что сделает дальше. «Сейчас или никогда, — твердо сказал он себе. — Сейчас или никогда…»
Высадив подругу в Вырвоше, Арсин вдруг переложил руль и погнал лодку на другую сторону реки, к протоке Рынги, хотя селение Ванды находилось здесь, на левой стороне Малой Оби.
— Что ты делаешь? — всполошилась Таясь. — Ты что, с ума сошел?! Куда меня везешь-то?
— Не бойся. Таясь, — не к месту улыбнулся Арсин. — Скоро узнаешь.
— Что узнаю? — не на шутку рассердилась она. — Ванды вон где, — она махнула рукой в сторону левого берега, — а ты куда правишь? Там же таловый берег, ни одной живой души нет!
— Живой души нет, — попытался засмеяться Арсин, но смех от волнения у него получился какой-то неестественный, сдавленный, — зато избушка есть.
— Какая еще избушка, господи! Я ведь здешняя, лучше тебя наши места знаю.
— Здешняя-то здешняя, а места лучше не знаешь, — опять хохотнул Арсин. — Можем даже поспорить.
— О чем это спорить?
— Ну, что есть здесь избушка. Охотничья…
— Ну и что из того, что есть? Зачем она мне? Мы что, охотиться с тобой будем?
— Охотиться, конечно, не будем… — потупился Арсин. — Просто я хочу тебе избушку показать…
— Да зачем она мне? — еще больше рассердилась Таясь. — Я что, по-твоему, избушек не видела? А ну, поворачивай давай лодку! — Она встала было, чтобы ринуться на корму и вырвать у него весло, но бударку в этот момент накренило, и Таясь вынуждена была снова сесть. — Ну прошу тебя, Арсин. Нехорошо так, ведь люди Вырвоша все видят, что они обо мне подумают? — Таясь глянула на него так, что у Арсина все внутри перевернулось, как на Оби во время внезапно налетевшего грозового шквала. «Наверно, и правда нехорошо делаю», — подумал он, уже готовый повернуть лодку назад. И чуть было не повернул, но посмотрел на девушку еще раз и, заметив мгновенно скользнувшую по ее лицу улыбку, каким-то внутренним чутьем, свойственным, наверное, лишь влюбленным, понял: все эти суровые слова о приличиях — только слова, а сердце ее хочет совсем другого… И это вновь придало ему уверенности.
— Да ты не бойся, Таясь, — уже весело прокричал сквозь ветер Арсин. — У меня ничего плохого и на уме-то нет. Только покажу тебе мою охотничью избушку. Только поговорю с тобой…
— И в дороге можно было поговорить, — все еще не сдавалась Таясь. — При чем тут избушка?
— В дороге нет… Ты пойми, Таясь… Важный разговор у меня. Не могу вот так, на ходу. Приедем… и там поговорим, ладно?
— А здесь чем плохо? Или боишься, что убегу? В воду прыгну?!
— Ну зачем ты так, Таясь… Я ж тебе плохого не делаю. И не сделаю никогда — клянусь глазами небесного Турама-Всевышнего… Радугой небесной клянусь.
— Клянусь, клянусь, — насмешливо повторила она, вроде бы успокаиваясь. — Смотри, коль обманываешь — покарают тебя боги. Громовой пулей сразят.
— Да ну, Таясь, я серьезно, а ты… Громовой пулей… Я же не маленький, писать научился, грамоту понимаю. Уполномоченный района сказал — бригадиром звена поставят…
— Ну и что из этого? Мне зачем про то говоришь?
— Ну… так. Чтобы знала. — Арсин резко повернул лодку влево, и волны сразу заплескали в борт, обдавая их брызгами. — Вот заболтался — чуть мимо не проскочили!
— Что чуть не проскочил? — прокричала она, вытирая лицо.
— Здесь, Таясь, протока Пертанг-Посл. Знаешь?
— Слыхала от отца. Только тут не наши угодья.
— Верно, Таясь. Здесь пораватские охотятся и рыбачат, — Арсин оживлялся, чувствуя себя все более уверенно. — Такая хитрая протока — как будто хвост ящерицы среди тальниковых кустов. Еще версты две проедем — и будет речка Кельчи-Ас. А уж там, на островке Шиян, и наша избушка. Прошлой весной с отцом рубили…
Поросшие талом берега смыкались за ними, и теперь Таясь больше не протестовала, не выговаривали ему — видно, окончательно смирилась с решением Арсина; сидела молча, разглядывала склонившиеся к самой воде кусты тала и рябины, готовые вот-вот покрыться зелеными листьями.
Протока то и дело петляла; почти из-под самого носа лодки лениво взлетали то кормившиеся у прибрежного мелководья шилохвости, то широконосые красавцы соксуны. Утки почти не боялись их бесшумно скользившей бударки, целыми стаями проносились со свистом, едва не задевая парус. Эх, как в другое бы время взыграла в Арсине неуемная охотничья страсть! Но сейчас ему было не до уток, не до охоты…
Теперь, когда избушка была совсем рядом, когда лодка их скользила в таком таинственном, таком уединенном месте, словно специально созданном для объяснений в любви, он вдруг с ужасом понял, что не знает, как заговорить с девушкой о главном, как заставить непослушный язык начать, как вызвать Таясь на откровенный разговор. Какими-то дурацкими восклицаниями, жестами он привлекал ее внимание к каждой новой поднятой ими на крыло утиной стае, а сам думал о том, что теперь, почти добившись своего, оробел так, что, видно, ничего уже с собой не сможет поделать… Язык, казалось, совсем перестал его слушаться, засох, подобно бересте, содранной с сочного дерева и опаленный огнем.
Молчала и она, глядя куда-то вдаль. Арсин облегченно вздохнул, когда протока закончилась, и лодка въехала в реку Кельчи-Ас. Сразу же, посредине реки, километрах, наверное, в полутора от берега, завиделся остров Шиян, казавшийся издали огромным, мчащимся по волнам кораблем.
У острова Арсин осторожно направил лодку к узкой курье, почти не заметной постороннему глазу.
Мелкий тальник, затопленный водой, царапал борта лодки и упруго распрямлялся за кормой. Метров через двадцать курья резко расширилась, здесь она уже была в несколько бросков аркана… Наконец лодка уперлась в коренной берег острова, поросший кедром и лиственницей.
За кедровником, через ветви молодых берез и рябин проглядывала избушка, покрытая светящейся на солнце берестой…
— Вот мы и приехали, Таясь. Можешь выходить.
— Зачем? — удивленно-насмешливо подняла девушка свою черную бровь. — Избушку посмотрела — теперь можно и обратно ехать.
— Как это обратно! — как можно веселее сказал Арсин и положил кормовое весло. Не глядя на нее, он деловито спустил парус и выскочил на берег. Девушка по-прежнему сидела на скамье и, судя по всему, не собиралась покидать лодку. — Ты только посмотри, как тут красиво! — заторопился Арсин. — Если остров пересечь, такой вид на Малую Обь — дух захватывает. А дичи здесь сколько! Рыба в озерах просто кишит. Зимой горностаи, зайцы, песцы — к самой избушке подходят, порог лижут! Вот какое это место, Таясь!
— Вот ты и оставайся охотиться. Всего тебе хватит — и уток, и рыбы, и зайцев. А мне домой пора. Я скажу — за тобой потом приедут, — и, схватив неожиданно греби, Таясь резко отпихнула лодку от берега.
Арсин оторопел — чего угодно ожидал, только не этого. А когда опомнился, увидел, что Таясь, сильно отгребаясь, уже отогнала лодку на глубину.
— Таясь! — в отчаянии закричал Арсин. — Ты что делаешь. Приставай к берегу. Я же, я…
Таясь в ответ еще сильнее налегла на весла. И тут Арсин, окончательно придя в себя, хищной росомахой сделал с десяток длинных прыжков по берегу и у крутого обрыва, где расстояние до лодки было не более длины двух хореев, ринулся в ледяную курью. Он верно рассчитал свои силы и вскоре вцепился в лопасть греби; чувствуя, как заходится от холода тело, как тянет вниз отяжелевшая малица, он подтянулся рывком и закинул левую руку на борт лодки.
— А теперь греби! — улыбнулся он прыгающими губами. — Греби, греби! И меня заодно потянешь, как п-п-плотоматку…
Таясь, видно, по инерции, сделала еще несколько взмахов и только тогда оставила греби.
— Ну, и что дальше? — сердито спросила она. — Не перегрелся еще? Давай, залезай да поехали в Ванды.
Но Арсин и не думал лезть в лодку, висел, вцепившись в борт, молча смотрел на нее. Тогда она, ни слова больше не говоря, не глядя на него, снова налегла на весла. Лодка стояла на месте. Таясь опять в сердцах бросила весла, хотела сказать что-то резкое, но вдруг увидела его совсем посиневшие руки, пепельно-сизые губы и наконец опомнилась.
— Ох, Арсин! — жалостливо выдохнула она. — Ты же, наверно, замерз! Помереть хочешь, да?! — Таясь перепрыгнула через рыбный ящик и, вцепившись обеими руками, стала тянуть его в лодку. Но сил у нее не хватало, а он уже окоченел настолько, что почти ничем не мог помочь девушке. Тогда она что есть мочи дернула Арсина на себя… и он тяжелой намокшей коряжиной свалился на дно… С малицы, с бродней ручьями текла вода…
Хотя Арсина и била лютая дрожь, пронзавшая тело до самых костей, он сейчас был наверху блаженства: ведь это Таясь, любимая девушка, держала его за правую руку, терла ему виски, то и дело спрашивая перепуганно:
— Ты жив, Арсин?! Жив? — Она все встряхивала его, и, чуть не плача, громко повторяла: — Глупый какой! Я же не хотела… Я совсем не так думала… Подожди, сейчас к берегу пристану, костер разведу… Потерпи, Арсин.
Она кинулась к гребям; лодка уткнулась — теперь уже в пологий берег — всего, наверное, метрах в сорока ниже первого места.
Таясь тут же выкинула якорь.
— Сейчас, Арсин, сейчас, — суетилась она, — Держись за меня, вылезти тебе помогу. — Она ухватила его за руку, перекинула ее через свое плечо.
И окоченевший Арсин, забыв обо всем на свете оттого, что она чуть не плачет, волнуется за него, от ее заботы, не зная в своем счастливом восторге, как отблагодарить, крепко притянул Таясь к своей мокрой груди и, сперва неумело, осторожно коснулся застывшими губами ее горячих губ, а потом впился в них долгим поцелуем. Он не знал, сколько тянулось это сладостное мгновение, от которого едва не потерял сознание; он пришел в себя лишь когда услыхал ее взволнованный голос:
— Задушишь, Арсин… Отпусти, тебе же сушиться надо…
Жарко было сейчас Арсину, будто и не купался он в ледяной курье; словно молодой лось вскочил он на ноги, схватил Таясь И на руках осторожно вынес ее на берег. Не останавливаясь, зашагал по прошлогодней траве в сторону избушки; он шел, а с малицы его все стекала и стекала вода.
Арсин не торопился — ему не хотелось, чтобы они кончались, эти минуты; он делал шаг или несколько шагов и снова жадно приникал к ее влажным горячим губам, ощущая как гулко бьется ее сердце. Своего сердца Арсин не слышал, оно словно растворилось в переполнившем его счастье…
И только у порога избушки, немного, кажется, придя в себя, он опустил Таясь на землю. Лицо ее, чудилось ему, сияло и переливалось, будто озаренное теплым летним солнцем. Но, заглянув в ее голубые, такие счастливые сейчас глаза, Арсин снова не удержался, приник к губам девушки.
— Ну Арсин… Ты же простынешь! Давай скорей печку топить, тебе же обсушиться надо! — опомнилась наконец Таясь.
Мягко от него отстранившись, она легко, по-хозяйски, повернула наружную вертушку и вошла внутрь избушки. Арсин, будто во сне, шагнул за ней, глядя — всю бы жизнь глядел! — как сноровисто разводит она огонь, как суетится возле печи.
Арсину ничего не оставалось делать, как начать стаскивать с себя наполненные водой и разбухшие, словно бревна, брезентовые бродни, насквозь промокшую малицу. Когда в избушке стало совсем тепло, Таясь вышла, чтобы он остался один и смог высушить холщовую рубаху и брюки из толстого поизносившегося шевиота. Стоя нагишом у печки, он растирал себе грудь, плечи, живот, с удивлением ощущая, как сильно бурлит в нем горячая кровь… Кровь бродила в нем, как сок в весеннем дереве, таинственная, скрытая в ней ранее сила не давала ему покоя.
Теперь он опять весь дрожал, но уже не от холода, нет, от избытка этой прежде неведомой силы. Он ни на минуту не забывал, что она, любимая, здесь, рядом, и, не зная, куда себя деть, в нетерпении поглядывал на свою исходящую паром одежду; он готов был схватить ее — пусть сырую! — натянуть на себя и бежать на улицу, туда, где слышался звонкий голосок Таясь: она напевала какую-то песенку, и песенка эта, как и ее глаза, лучилась счастьем… Сила, толкавшая его к ней, была так велика, что и какое-то мгновение Арсин, не умея совладать с собой, чуть не сорвался с места, но тут вдруг раздался ее голос:
— Арсин, слышишь, Арсин! — звенела она под дверью. — А я тебе чаю на костре вскипятила. Целую горсть чаги всыпала. Крепкий будет чай, вкусный! Все болезни от тебя отгонит. Так что давай, сушись поскорее и выходи чай пить…
Этот ласковый, счастливый голос вмиг отрезвил его.
«Какой я дурак! — шепотом ругал он себя, в нетерпении щупая влажные брюки. — Кто только лишил меня разума! Любимую девушку опозорить хотел, обесчестить!.. Да еще в присутствии Священного идола — всесильного духа Орла!.. Какой дурак!»
Он пошел в дальний угол избушки, где подвешена была на оленьей жиле фигурка идола рода Сюлись, Священный Орел, весь почерневший от копоти, давал по словам отца, удачу в охоте, охранял в отсутствие хозяев избушку.
— О, прости Священный Орел, — глядя на идола, шептал Арсин. — Это какая-то враждебная сила хотела украсть мои ум. Прости, Священный идол. Не трону Таясь до свадебной ночи. Не трону, клянусь тебе, Священный Орел! — И, как учил отец, трижды перекрестился, поворачиваясь по ходу солнца. А закончив обряд, сказал: — Спасибо, Священный Орел, за то, что вернул мне разум. — Он бережно обтер идола тряпочкой, висевшей на вбитом в стену деревянном колышке, и, вернувшись к печке, снова потрогал малицу.
Нетерпение Арсина было так велико, что он не стал дожидаться, когда одежда высохнет полностью. К тому же ему хотелось, чтобы Таясь видела, какой он закаленный мужчина — пусть знает, что ему нипочем купание в весеннюю пору. А главное все же заключалось в том, что ему не терпелось как можно быстрее оказаться с ней рядом; эти минуты после недавних поцелуев, что прошли поврозь, казались ему бесконечными; его взбудораженное существо каждой своей частичкой неудержимо рвалось к ней, к Таясь.
Распаренным после жарко натопленной избы, Арсин выскочил на улицу. Сжавшись в комочек, положив подбородок на колени, Таясь сидела у костра, на котором пыхтел паром закопченный чайник, смотрела в огонь. Услышав стук двери, она обернулась — и у Арсина снова перехватило дыхание. Он улыбнулся ей и торопливо заскочил в избушку — захватить из оставленного отцом припаса несколько баранок, два небольших черных сухаря. Заодно снял с полки алюминиевые кружки, кинул в каждую по куску колотого сахара.
О, каким вкусным, каким сладким был этот чаи, с каким наслаждением он его пил, с еще большим наслаждением беспрестанно нахваливая свою Таясь:
— О-о! Вот это чай! И как ты только такой заварила! Ну до чего ж хорош! Всего меня оживил!..
Она смотрела и смотрела на него все с той же ласковой, словно слегка удивленной улыбкой — будто никак не могла поверить, что все это происходит именно с ней…
А потом они, взявшись за руки, долго бродили по острову. Арсин показал ей, где во время весеннего прилета уток находились его охотничьи скрадки, сводил на сухую высокую гриву, сплошь заросшую мощными кустами черной смородины. Ягод здесь бывало столько, что и осенью, и долгой холодной зимой висят на ветках целые гроздья. Они ходили его любимыми тропками, любовались лиственницами и кедрами, и то и дело останавливались… И тогда Арсин крепко обнимал Таясь и целовал ее, целовал…
Наконец он вывел девушку к тому месту, где находился сделанный еще дедом каскан. Сначала Арсин хотел объяснить Таясь, как действует эта старинная снасть для ловли уток, но потом передумал, решил, что лучше будет, если он удивит ее, не расскажет, а покажет на деле.
— Испытаем наше счастье? — предложил он.
— А что это такое? — недоуменно спросила Таясь. — Я, наверно, никогда такой штуки и не видела…
— Конечно, не видела, — улыбнулся Арсин. — Каскан — это ведь занятие мужчин. Ну что, попробуем?
Таясь кивнула а ответ. Арен и тут же подбежал к стоявшему неподалеку раскидистому кедру, снял с сучка под кроной брезентовый мешок, вытащил из него сеть, аккуратно разложил ее на поляне, между двумя высокими шестами. Таясь с интересом смотрела, как привязывает он сеть к шестам… Когда все было готово, он обернулся к ней:
— Вот, смотри, как им пользуются, капканом. — Он взялся рукой за тот шест, что был ближе к ним — шест стоял внаклонку, сеть лежала на земле. Но стоило Арсину потянуть шест на себя, как вся сеть тут же поднялась над землей метра на три-четыре. — Видишь, вот по этой просеке в тальнике утки летят на поляну, а мы их раз! И в сеть. Просека специально прорублена. — Арсин снова продемонстрировал, как пользоваться старинным орудием лова.
— Ой, как интересно! — простодушно всплеснула она руками. — Давай посидим, и вправду попытаем счастья…
Они уселись на поперечной слеге, прибитой к двум стоящим рядом деревьям, прижались друг к другу, дожидаясь, когда полетят просекой птицы.
Понемногу спускались на землю слабые весенние сумерки, и когда солнце едва коснулось дальних, слегка заснеженных отрогов Полярного Урала, воздух стал наполняться шумной разноголосицей птичьих стай. Трубя летели на ночлег гуси, спешили куда-то свиязи и шилохвости, белобокие касатки и хохлатые чернети…
А вдоль узкой просеки, перегороженной лежащей наготове сетью, то и дело низко проносились с резким характерным криком чирки.
— Ну давай же, давай! — нетерпеливо подсказывал девушке Арсин, но Таясь никак не могла сосредоточиться и вовремя вздернуть сеть перед летящей дичью. Да и как ей было сосредоточиться, если левая рука Арсина гуляла по ее плечу, а другой он крепко сжимал ее правую руку, держащую шест… Наконец, не забывая шутливо отбиваться от него, Таясь изловчилась и вздернула ловушку — правда, с трудом, невысоко. И тут же в ней запутались два чирка-трескунца, вытянули сеть небольшим мешком. Таясь испуганно опустила шест, и сеть легла на землю, надежно накрыв запутавшихся птиц. Забыв обо всем, они побежали смотреть добычу; перепуганные чирки лежали среди желтом травы и не шевелились. Арсин, показывая девушке свое умение, тут же сунул руку под сеть, вытащил из нее краснобрового чирка-самца и уже хотел было свернуть ему шею — так обычно убивают уток, добытых живьем, — но Таясь вдруг жалобно крикнула:
— Что ты делаешь, Арсин! Не надо! Не надо их убивать, давай лучше выпустим! Пусть живут…
Арсин на минуту задумался — жалко было добычу, потом махнул рукой.
— Главное, что мы их поймали, верно, Таясь? Значит, счастье нас с тобой не обошло стороной!.. Теперь, конечно, можно и выпустить.
Он осторожно передал краснобрового красавца Таясь, вытащил из сети самку. Поглаживая чирка, который царапался, рвался на свободу, Таясь снова сказала:
— Пусть живут! Пусть любят друг друга, пусть принесут нам счастье за то, что мы сохранили им жизнь… Ты согласен, Арсин?
— Еще бы! Какая же ты умница, Таясь! — Он обнял ее свободной рукой. — Пусть радуются, что попались в руки влюбленным, и несут эту радость по всей земле… Так я говорю, Таясь?
Таясь стояла, потупившись, смущенно молчала. Он уже готов был расстроиться, как вдруг она сама припала к нему губами, и этот счастливый ее поцелуй сказал Арсину все… Они и не заметили, как взлетели с их разжатых ладоней вольные птицы…
— Да-а, — тихо вздохнул Арсин, лежа на своем излюбленном месте, на комле толстой ели. — Ах, какое было время! Какое время!.. Узнать бы — летают ли еще те чирки, птицы нашей любви? Хотя где там, столько лет прошло. У них и так век недлинный, а тут еще охотничья дробь или когти хищного коршуна… Тропа жизни темна, кто ведает, где она оборвется…
Воспоминания о той оставшейся в памяти, самой радостной ночи взволновали Арсина, и вот, через четыре с лишним десятка лет, его вновь, словно молодого, тогдашнего, потянуло к тому месту, где под старым раскидистым кедром просидели они всю ночь… Здесь, под этим кедром на берегу озера, они тогда поклялись, что осенью соединят свои судьбы навечно, и что клятву эту может нарушить лишь случайная смерть…
Им и в голову не приходило подумать, как к этому отнесутся родители, им казалось, все будет так, как они решили. Ведь в молодости всем влюбленным кажется, что все в жизни просто, что весь мир существует только для них…
Вдев ноги в кожаные крепления, Арсин направился на лыжах к берегу озера, к старому раскидистому кедру.
Сразу же за избушкой, метрах в ста от нее, паслись наголодавшиеся, истосковавшиеся по ягелю важенки. Они легко расправлялись с потерявшим утреннюю свежесть настом, и комья снега из-под им копыт, словно перепуганные куропатки, отлетали далеко в сторону.
Проходя мимо кормившихся оленей, Арсин на всякий случай время от времени негромко покашливал — давал животным заранее знать о своем приближении.
Но оленям сейчас было не до него. Важенки лишь ненадолго поднимали головы, смотрели на человека, втягивали своими чуткими ноздрями, покрытыми налипшим зернистым снегом, воздух, снова начинали разгребать снег луновидными острыми копытами. Только у нескольких важенок его появление вызвало беспокойство — эти нежно облизывали только что родившихся на свет беспомощных оленят.
«Вот и отел начался, — тревожно подумал Арсин. — Хотя как же иначе? Есть корм, нет корма, раз время приспело — никакой силой его не оттянешь…»
Он шел и лишний раз убеждался, что стадо успело совсем освоиться на его острове. Надо было на всякий случай обойти его еще раз — удостовериться, что все олени на месте. Дойдя до того ложка, за которым хвойный лес сменялся рябиной и талом, Арсин увидел, что олени пока вполне довольствуются ягельным пастбищем, что они даже и не собираются пробовать траву муксутун, стоящую в тальниках, или мелкий трубчатый хвощ на берегу озера.
— Пока ничего, пока терпимо, — разговаривал он сам с собой вслух. — Еще на денек, пожалуй, ягеля хватит. А вот что дальше будет…
Эта мысль — «что дальше»? — тревожила старика, давила на него черной тяжестью. «Где же, черт их задери, хозяева стада? Почему не являются? Времени ведь порядком прошло. Пора бы им и подъехать…»
Поднявшись на прибрежный взгорок, омываемый уже Горной Обью, Арсин долго смотрел на синевший в полутора верстах от него левый коренной берег, по которому проходили маршруты касланий оленьих стал в сторону Полярного Урала. Он вглядывался в черневшие там, вдали, отдельные тальниковые кусты, а особенно пристально — в вывороченные рекой корни деревьев: не обнаружится ли чего похожего на оленью упряжку: но там не было видно ни бегущих оленей, ни другого какого живого существа. Вздохнув, Арсин перевел взгляд ближе к своему острову, внимательно вгляделся в узкие забереги, прикидывая глубину свинцовой воды. Получалось, по его соображениям, что глубина тут, в заберегах, стала уже порядочной — ноги важенок, пожалуй, дна уже не достанут…
Поделиться книгой: