Помоги проекту - поделись книгой:
«Вот и хорошо, — подумал он. — Глубоко — значит, олени только вплавь смогут переправиться, а вплавь сейчас, да с детенышами — они вряд ли полезут… Да-а. Хотя, конечно, если приспичит — полоска воды в бросок аркана для них не преграда…»
Арсин стащил с головы капюшон малицы, откинул его назад, чувствуя, как приятно холодит вспотевший лоб свежий ветерок, прошелся цепким изучающим взглядом по тальниковому мысу, вытянувшемуся вниз по течению реки, по его совсем пологим на оголовке берегам.
«Кой, кой! Шибко опасное место, — тревожно думал он. — Олени переправиться могут…»
Опыт старого таежного охотника подсказывал ему, что олени вряд ли без особой необходимости будут спускаться к реке с обрыва, на котором он сейчас стоял; а вот с лежащего в воде тальникового мыса, где забереги совсем еще слабые, переправиться на другой берег им вряд ли что помешает… И исход тогда только один: окончательная потеря стада…
Он должен, пока не вздулись и не разлились широко забереги, сделать все, чтобы удержать животных на острове. Потом, когда поднимется вода, олени сами никуда не денутся. Эта пора, по тому, как прибывала вода, наступит дня через три…
Важенок, конечно, какое-то время будет сдерживать начавшийся отел. Но какое? Не зря же природа тысячелетиями приучала оленей к суровым северным условиям, вырабатывала в них исключительную выносливость и жизнестойкость. Не успев появиться на свет, олененок начинает жадно сосать вымя, а уже через час-другой бойко семенит за матерью, готовый следовать за ней, как говорится, в огонь и в воду…
«Я должен обязательно караулить их здесь, — приказал себе Арсин. — Не пускать на тальниковый мыс, пока вода не поднимется».
Приняв решение, он направился в сторону того самого раскидистого кедра, росшего неподалеку, — не было случая, чтобы приехав на остров, он не побывал здесь. И всякий раз, когда Арсин приближался к этому могучему дереву, в памяти его вновь и вновь всплывало все, что было связано с кедром…
Он нежно погладил теплый ствол, ища взглядом буквы «Т» и «А», вырезанные им в тот далекий вечер. Арсин специально резал их на восточной стороне ствола, чтобы лучи утреннего солнца каждый раз согревали буквы, словно бы вливая тепло и силу в их с Таясь Большую Любовь. Он провел кончиками пальцев по затянувшимся, уже еле заметным следам и подумал: «До чего же неумолимо время… Даже дерево и то не смогло сохранить давний след. А что ж говорить о человеке, подверженном стольким испытаниям и потрясениям?..»
Он окинул взглядом густую крону дерева, широко раскинувшего могучие ветви, послушал еле слышный шелест хвои на слабом весеннем ветру и вдруг спросил у великана, привалившись к его стволу: «Ты-то помнишь ту далекую весеннюю ночь? Нашу первую с Таясь совместную ночь под твоей теплой крышей?.. О, какая она была!»
Много всего произошло в жизни за прошедшие годы, много ярких впечатлении легло в душу, и все же та ночь занимала в ней свое, особое место. Словно радужными сполохами полярного сияния озарилась вдруг его память…
Случилось это тем же годом, только ближе к осени, в начале Месяца Вылета Глухарей. Уже совсем близко подступило время, когда они, как и поклялись, должны были соединить свои судьбы. Оставалось дождаться лишь окончания летней путины…
Но еще раньше страшная беда, подобная невидимому, все сметающему на споем пути половодью обрушилась на страну, на всех людей, и, конечно же, на Арсина с Таясь. Огромная, смертельная война в один миг перечеркнула все их планы, все их мечты и надежды.
Война обрушилась на жителей северных хантыйских солений по-особому. За всю их многовековую историю никогда еще не призывали ханты на войну. До этого лета они знали о войнах лишь из древних сказаний, легенд, в которых сражались стрелами, копьями, а участвовали в битвах представители одного рода или одного племени… А эта война, подобно гигантскому ковшу, выгребала из селений молодых, здоровых мужчин — надежду и опору женщин, детей, стариков, ибо в условиях сурового Севера только мужчина, какой бы он ни был, был опорой, кормильцем семьи. И в душах оставшихся дома поселялся страх — страх за свой завтрашний день, за завтрашний день своего маленького народа — страх, усугубленный не только новыми словами «всеобщая мобилизация», но и начавшими вскоре доходить с фронта первыми вестями о смерти, ранении или безвестной пропаже вчера еще таких крепких, таких падежных мужчин…
В середине лета пришла повестка старшему брату Арсина, Еке. Уехал Ека на фронт и до сих пор нет от него никаких известий — жив ли, нет ли, никто не знает… А теперь вот призывают и самого Арсина… Через два дня за ним и другими его сверстниками должен был прибыть колесный пароход «Ваули Пиетомин».
Мать Арсина плакала все эти дни, никак не могла унять свое сердце. Он жалел мать: одного сына на смерть отдала, теперь второй уходит, жалел отца, который от тоски не находил себе места, только себя совсем не жалел: понимал, какая идет война — не зря же уполномоченный из района по фамилии Храпов рассказывал призывникам о том, с каким озверелым, с каким страшным врагом придется сражаться. Внутренне Арсин начал готовиться к отправке на фронт сразу после того, как ушел Ека. Понимал, что и его, конечно же, война не обойдет стороной…
Оттого-то мысли его и чувства сейчас более всего занимала Таясь. Правда, Арсин еще не говорил о ней, о своем решении с родителями, но после той памятной весенней ночи любовь к девушке, подобно раздуваемому ветром костру, с каждым днем разлуки разгоралась все сильнее и сильнее. А не виделись они уже месяца три, хотя селения их разделяло не более полсотни верст по воде. Летом, к слову, только по воде и можно было попасть к ней. Только ему никак не удавалось выкроить время на эту поездку — ведь чтобы добраться до ее селения на гребях, а потом вернуться, надо было потратить не менее двух суток, а где их взять в летнюю путину, когда дорог каждый день, каждый час? Ворвавшаяся в двери каждого дома беда поневоле отодвигала многие личные дела, откладывала их, как говорится, до лучших времен.
Но теперь, получив повестку, Арсин не мог, не имел права не встретиться с девушкой.
Двое суток было в его распоряжении, всего только двое суток! Но для Арсина, впервые познавшего сладость и мучения Большой Любви, когда, кажется, нет на свете ничего непреодолимого, и это время было настоящим богатством.
Наконец он решился открыться родителям. Он рассказал им, ничего не тая, о своей любви, о том, как провел с любимой девушкой ночь на Шияне, об их мечте пожениться. Сказал и о том, что обязательно должен перед отправкой на фронт съездить в селение Ванды и повидаться с ней…
— Кой, сынок, да ты никак сума сошел? — всплеснул руками отец. — Кто так делает?! Разве можно с невестой заранее встречаться? Все вековые обычаи нарушил, все наши заветы! Ем, ем[2]!
— Виданное ли дело! — горько покачала головой мать. — Как же ты мог девушку обесчестить? А еще говоришь — любишь! Подумай, какой позор для нее! Ты уйдешь, неизвестно, что с тобой будет… говорить даже страшно… А она тут… Кто ж ее после возьмет? Одумайся, сынок, пожалей ее…
— А что свою мужскую честь позоришь, — перебил отец, — об этом ты знаешь? Показываешь себя перед всеми, как посар, распутник. Никуда не поедешь, вот что тебе скажу!
— Нет, чтобы последние деньки дома побыть, — поддержала его мать, заливаясь слезами, — так он еще и сбегает неизвестно куда! Словно не мы тебя вырастили, словно мы тебе не родители. Последнюю радость отнять у нас хочешь. Кто знает, вернешься ты еще или нет с этой окаянной войны, ох, страшно даже подумать… Вон, от брата до сих пор весточки ждем — жив ли, нет ли — ничего не знаем… Так хоть ты не откажи и последней радости — дай эти два денька полюбоваться тобой на прощание. Не езди, сынок!
— Погляди только, как братишки да сестры на тебя смотрят! Тоже хотят с тобой побыть… Нет, никуда ты не поедешь!
Арсин посмотрел на насупленного отца, на плачущую мать, на братишек с сестренками, которые влюбленно таращились на него. Жалко их всех, любит он их, а все равно — не может не повидать перед фронтом свою Таясь. Он только вздохнул в ответ и молча натянул свой суконный гусь, сушившийся в чуме после рыбалки. Весь вид Арсина говорил о такой твердой решимости, что отец не выдержал, дрогнул, сказав лишь:
— Ну что ж, сынок. Большой уже, раз на огненную войну берут… Что я могу, если вижу — ноги твой назад не воротятся, мысли от уговоров не перестроятся. — Старый Марат полез в затылок, в поседевшие длинные волосы. — Что с тобой делать? Езжай. Теперь уж нету времени разбираться. Вернешься — после поговорим. Только правильно мать толкует: девушку не позорь. И назад не опаздывай. Сам знаешь, время какое…
— Ладно, отец, — только и ответил Арсин, торопливо укладывая в кожаный мешок полбуханки хлеба, большой кусок сахара и банку питательной рыбной варки. — Спасибо тебе, — добавил он, выходя на улицу.
…В тот день хлестал с самого утра непрекращающийся дождь, бушевал на реке штормовой Кев Вот — ветер с Урала, но Арсин, не раздумывая, столкнул на воду свою высоконосую колданку и, налегая на греби, пошел через широкую Игорьскую Обь — с тем, чтобы потом двигаться подветренным берегом Большой Оби.
Разгулявшиеся волны трепали легкую лодчонку, долбили, словно огромными кулачищами, в тонкие борта, пытались опрокинуть колданку, наказать смельчака, рискнувшего выйти на реку в такую погоду.
Щурясь под холодным секущим дождем, Арсин не спускал глаз с пенящихся крутолобых волн, греб изо всех сил, стараясь привести колданку к Мелексимскому острову. Волны то утягивали его в свои провалы, и тогда берега почти скрывались с его глаз, то вздымали его наверх, и задравшийся нос колданки, казалось, путался в подолах низко нависших, несущихся куда-то зловещих облаков. У Мелексимского острова он, перевалив наконец Игорьскую Обь, вошел в Чебурасскую протоку, крутые, обрывистые берега которой сплошь поросли тальником. Вода здесь была сравнительно спокойной — лишь изредка докатывались со стороны Большой Оби всплески высоких воли. Зато сильнее стал ветер — резко налетавшие его порывы трепали колданку, пытаясь развалить ее на части, то и дело разворачивали нос. Холодные крупные капли дождя хлестали, словно упругими прутьями, по лицу, по слипшимся волосам, по насквозь уже промокшему суконному гусю. Но Арсин все греб и греб, не давая себе и малой передышки. Справа остался Гусиный Остров, издали похожий на гигантского, ощетиненного ерша. В затишье, с подветренной стороны песчаных мысов, отсиживались перед дальнем дорогой на юг многочисленные стаи уток — в основном, шилохвости, свиязи, соксуны; завидев приближающуюся колданку, они поднимались на крыло, закрывали собою небо: временами, оглушая его своим гоготом, вздымались из-за мыса вспугнутые стаи осторожных гусей-гуменников, чернозобых казарок…
Хотя Арсин и прихватил с собой на всякий случай одноствольную курковку шестнадцатого калибра, теперь он лишь жадно провожал глазами поднимающиеся птичьи стаи…
Наконец лодка миновала Чебурасскую протоку и вошла и Большую Обь у острова Осетровый. Река, резко сужаясь (с почти трехкилометровой ширины метров до четырехсот), сделала здесь крутой поворот на север, и Арсин легко перевалил через нее. Сплавившись до Малой Оби, начал подниматься правым берегом вверх по течению. Он отмахал уже верст сорок, и за все это время останавливался передохнуть лишь дважды. В последний раз — на острове Осетровом, где у самого берега густо росли кусты тальника, в которых можно было укрыться от сильного штормового ветра. Арсин развел здесь костер, вскипятил чаю, подкрепился вяленой рыбой и как следует обсушился, благо что дождь к тому времени кончился.
Самая трудная часть пути была позади. Теперь ему оставалось совсем немного. Впереди уже просматривался в тусклых лучах появившегося между туч солнца вдававшийся в таловый берег залив рыбацкого селения Ванды. «Через час буду на месте, — обрадовался Арсин, входя в затишье вытянутого в длину, как горностай в прыжке, острова Халепугор. — Отдохну малость. Теперь-то почти приехал», — думал он, снимая с уключин легкие кедровые греби и укладывая их в колданку.
Пристав к толстой коряге, торчащей у самого берега, он привязался за толстый, покрытый почерневшим от воды мхом, кривой сук.
Все время он думал о том, как встретится с Таясь, что скажет ей… Не шел из головы утренний разговор со своими родителями. Они, конечно, по-своему правы. Но обычаи — обычаями, а он ведь и в мыслях не допускал, что посмеет опозорить, обесчестить любимую. Что из того, что он молод — разве он не понимает: нет для хантыйской девушки позора более унизительного, чем иметь ребенка без мужа? Редко какая девушка, переступившая запрет, выдерживала потом насмешки и оскорбления односельчан. А уж чтобы после этого кто-нибудь взял ее в жены — такого, наверно, вообще не бывало…
«Как лучше встретиться с Таясь: тайком или в открытую? — думал Арсин. — Конечно, самое лучшее, если бы можно было, как получилось весной, повидаться тайком, чтобы родители пока ничего не знали, не корили потом Таясь за «позор»… «Интересно, рассказала она о нашей поездке на остров родителям или нет? А может, им уже доложил кто-нибудь из Вырвоша — там же не могли не видеть, что лодка тогда направилась совсем не в Ванды… Хотя, она ведь могла сказать родителям, как тогда и договаривались, что мы с ней просто катались под парусом по реке…
Нет, с той поездкой на остров, наверное, ничего страшного не произошло. Но вот сейчас… Как он встретится с ее родителями, что им скажет, как объяснит свое появление? И как они себя поведут, отпустят ли ее поговорить, погулять с ним? Ведь если он жених, то его дело плохо: по хантыйским обычаям девушке строжайше запрещено встречаться с ним. И на девушку позор ложится, и на ее родителей. А если он не жених — тогда с какой стати она должна с ним встречаться? Н-да, сломаешь тут голову… «Черт их, эти древние обычаи, повыдумал, — страдал Арсин. — Давно уж Советская власть на земле, а старики все за прежние порядки держатся!»
У него голова шла кругом — что изобрести? В койне концов Арсин решил, что если кто-то поинтересуется, объяснит свое появление случайностью: попал, мол, в Ванды проездом — решил перед отправкой на фронт забрать из находящейся тут, неподалеку родовой избушки кое-какие вещи. Не бог весть что, конечно, но кто его вздумает проверять? Самое главное для него — хоть как-то увидеться с Таясь, договориться с ней о месте свидания…
В конце концов он решил положиться на случай. Неужто не повезет в такой-то день?!
Арсин отвязал колданку и снова налег на греби. Звонко зажурчала рассекаемая стремительной лодкой вода. Ослабевший западный ветер задувал теперь почти сзади, к хотя Арсин поднимался вверх, против течения, плыть было легко.
И чем ближе становилось селение Ванды, тем сильнее волновался Арсин: как-то все будет…
Садящимся черным глухарем с гигантскими распластанными крыльями опускались на землю, на реку, поблескивающую холодным серебром, осенние сумерки, в которых начало понемногу тонуть лежащее впереди селенье. Налегая на греби, Арсин то и дело оборачивался, мечтая увидеть там, впереди, хоть какое-то живое существо. Вот уже промелькнула за правым бортом уткнувшаяся в берег пузатая просмоленная бударка, вслед за ней две перевернутые колданки; послышался собачий лай.
— Ел! А ну, пошел! — вдруг зазвенел на берегу колокольчиком девичий голосок, а потом послышался скрип ведерных дужек. — Ты чего зря лаешь!
Арсин вздрогнул и, развернув колданку, впился глазами в сумрак — туда, откуда донесся такой знакомый, такой долгожданный голос. О, он различил бы этот голос из тысячи других! С той незабываемой весенней поры этот звонкий колокольчик звенел в его ушах днем и ночью.
— Таясь!.. — громким шепотом позвал он, подняв над водой весла. — Это ты, Таясь?!
Девушка, видно, остановилась, стараясь угадать, что же взбудоражило ее пса, и тут же подбежала, услыхав Арсина. На согнутой руке у нее висели два оцинкованных ведра, поскрипывали при каждом движении.
Арсин сделал несколько резких взмахов и, не дождавшись, когда колданка уткнется в глинистый берег, выскочил, чавкая броднями в топкой жиже, заспешил к ней.
Подбежав к Таясь, он схватил ее за обе руки.
— Как хорошо! Как хорошо, что ты здесь оказалась! Что ты пошла по воду, как кстати, — шептал он, целуя ее в губы, в щеки, в глаза. — А я-то плыву в ломаю голову, как выманить тебя из дома…
В своем возбуждении он и не заметил, что она как-то сдержанно воспринимает его восторги.
— Выманить? Я что — зверь лесной? Или случилось что-нибудь? — Она отстранилась и пристально вгляделись в его взволнованное лицо.
— Да нет, Таясь, нет, ничего не случилось. Очень хотел тебя видеть, а все же неудобно перед родителями… Сама понимаешь…
— Ах, вот ты о чем… Еще не приехал, а сердце, значит, как у зайца — уже в пятках…
— Ну зачем ты так, Таясь… Мне обязательно, обязательно надо было повидаться с тобой перед… — Он осекся, не зная, говорить ли ей про фронт сейчас, портить ли радость их встречи. — Понимаешь, — быстро забормотал Арсин, глядя, как она меняется в лице, — раньше никак не мог…
— И ты, значит, на фронт, — сказала она, будто не слыша его.
— Да, Таясь, — вздохнул Арсин. — Повестка пришла…
— На фронт, значит, — повторила она с окаменевшим лицом. — У нас полселения призвали. А на старшего моего брата уже извещение пришло. Погиб в боях под Смоленском. — Таясь вдруг опустила черные длинные ресницы, постояла так и сказала, не открывая глаз, одними губами: — Ну что ж тут поделаешь, Арсин, надо. Родина в беде. Смертельной… — И вдруг, не смахивая слез, широко распахнула глаза и судорожно схватилась за рукава его суконного гуся. — Ты мне обещай, что с тобой ничего не случится! Обещай, что вернешься! Живой вернешься, слышишь, Арсин?! — повторила она, и шепот ее вошел в него, как крик.
— Не надо так, Таясь, — встревоженно посмотрел по сторонам Арсин. — Увидят еще… Услышат…
— Ох, да перестань ты! — Она все еще держала его за рукава гуся. — Темно. Кошачьи глаза надо иметь, чтобы хоть что-то увидеть. Да хоть бы и увидели — мне теперь все равно, все равно!
— Ну что ты, Таясь! — прижал он ее к груди. — А если родители… Тогда как?.. Они спрашивали тебя тогда?.. Ну, весной…
— Отец не спрашивал. А мать… До нее, похоже, дошло от кого-то. Ну, да я отговорилась…
— Вот сидишь! Давай отойдем куда-нибудь. — Арсин крепко обнял ее за узкие плечи.
Видя, как Таясь вдруг засмущалась и стыдливо опустила глаза, он, поняв все по-своему, начал успокаивать ее как в тот раз, весной, когда они плыли на лодке:
— Ты не бойся. Таясь, я тебе ничего плохого не сделаю. Радугой небесной клянусь.
— Я верю тебе, Арсин. — Все еще плача, она ласково погладила его встрепанные волосы. — Я верю тебе…
— Спасибо, Таясь… Так хочется побыть эту ночь вместе с тобой… Я ведь, если честно, из-за этого только и спешил сюда. Сама ведь знаешь, куда еду. Может, и не вернусь…
— Что ты, что ты, Арсин. Не говори так, не думай об этом. — Она закрыла его рот ладонью. — Ты вернешься, живой вернешься…
— Конечно, живым хочется. Чтобы снова тебя увидеть…
— Вот и не говори о смерти!.. Ты подожди чуток, Арсин… Сейчас зачерпну воды, отнесу ведра и снова приду…
— Только ты побыстрей, Таясь, ладно?.. Мне ведь завтра обратно надо…
— Как обратно?! Зачем обратно?! Поживи, побудь у нас в селении… Я что-нибудь придумаю…
— Нельзя! Завтра к вечеру «Ваули Пиетомин» подойдет. Обязательно надо быть на месте. Сама знаешь, время какое…
Таясь тяжело вздохнула, оглянулась в сторону селения и, кусая губы, сказала:
— Знаешь что? Поедем в твою избушку? Это же недалеко, правда? Печку растопим. Поговорим обо всем. Целую ночь вместе… — И она снова смущенно опустила ресницы.
— Таясь, колокольчик мой! Я ведь даже боялся заикнуться об этом… Поедем, да?
— Да, — тихо кивнула она в ответ. — Ты только поднимись на всякий случай чуть повыше…
Не успел Арсин подняться саженей на двести, как увидел Таясь — запыхавшаяся, она стояла на берегу у крутого обрыва в своих летних из оленьей кожи чувячках и легкой ягушке. Она спрыгнула к нему в колданку, И Арсин налег на греби…
…Отрываясь от сладостных воспоминании, он глубоко вздохнул, раскурил трубку и выпустил густую струю дыма. Все так же держась за теплый ствол кедра, он обошел его вокруг, окидывая могучую крону снизу вверх. Кедр был для него сейчас словно живой человек, и как с живым человеком Арсин мысленно разговаривал с ним в эти минуты.
«О, могучий кедр, свидетель нашей клятвы! О, наше священное дерево. Ты ведь знаешь все, что случилось в ту далекую ночь под твоей могучей кроной. Ты, конечно, помнишь все наши с Таясь слова — не могли они исчезнуть бесследно, наверно, и сейчас живут в мягких иглах твоей хвои. Подскажи мне, могучий кедр, те слова. Я раньше тебя постарел. Мог кое-что и забыть. А ты все еще крепок и еще, пожалуй, простоишь сотню лет, а может, и целых две. Подскажи, священный кедр, поделись со мной, дерево нашей с Таясь клятвы…»
Он прилег на вытаявший из снега высокий куст багульника и прикрыл глаза, вслушиваясь в шепот кедровой хвои, а перед его внутренним взором явственно вставала та далекая осенняя ночь…
А что было той ночью? Топили печь, пили чай из одной деревянной чашки, разузоренной красивым орнаментом, поочередно передавая ее друг другу… Целовались на нарах… У него, как от хмеля, кружилась голова, и как во хмелю, Арсин медленно расстегнул пуговицы на вороте ее платья… Он целовал ее груди, ощущая на своих губах их упругую девичью свежесть и какую-то невыносимую муку, заполнявшую тело; последним усилием воли он заставлял себя думать лишь об одном: «Нельзя, нельзя переходить границы дозволенного… Я же клятву ей дал…»
Он только обнимал ее все крепче и крепче, но вдруг Таясь как-то обмякла, податливо прильнула к нему всем телом, и когда он почувствовал, что уже не в силах владеть собой, готов переступить все запреты, услышал ее прерывистый шепот:
— Арсин, слышишь, Арсин, — как в бреду выдыхала она, с трудом оторвавшись от его губ. — Я хочу женщиной стать, Арсин… Матерью хочу стать… Ребенка хочу… Только от тебя хочу… только от тебя… Слышишь, Арсин… — Из груди ее вырвался то ли всхлип, то ли стоп. — Не думай ни о чем, Арсин, ты же ни в чем не виноват, верно? Ты ведь не изменял своей клятве, пусть я буду виновата, раз я не могу иначе… Не могу! Вдруг больше тебя никогда не увижу…
И обвив руками его шею, она еще теснее прижалась к нему всем телом, целуя его и шепча какие-то безумные, ласковые слова. Потом вдруг откинула голову, посмотрела на него долгим запоминающим взглядом.
— Только не здесь, Арсин… К дереву клятвы пойдем. К старому кедру. Помнишь, весной ты клялся под ним, что не тронешь меня до свадьбы? Вот и считай, что у нас с тобой нынче свадьба… Пойдем к дереву клятвы, объявим ему об этом… Я сама скажу…
Как во сне, Таясь спустила ноги с нар и, крепко держа его за руку, вышла из избушки. В темноте, под яркими ночными звездами шли они, слившись воедино, к тому самому кедру, на котором он весной вырезал две буквы: «Т» и «А»…
3
Арсин еще долго бы, наверное, пролежал с зажмуренными глазами на кусте багульника, если бы не близкий крик лебедей. Он расслышал даже взмахи их крыльев, открыл глаза и увидел птиц, пролетевших над самым кедром; теперь они плавно снижались на озеро, слегка подтопленное талыми водами, здесь, на этом озере, лебеди каждый год вили свое гнездо…
— На старое место вернулись, — говорил сам с собой Арсин. — Хорошо, хорошо, семь мудрецов старины. Шибко хорошо, когда и человек, и бегающий зверь, и крылатый клочок родной земли имеет… Покричите-ка еще, милые! Что-то голоса вроде не такие, как у прошлогодних… Плач какой-то, что ли, слышится.
Осторожно, чтобы не спугнуть птиц, Арсин сел, привалясь спиной к стволу кедра и посмотрел на озеро, оттаивающая вода которого поблескивала поверх льда рыбьими чешуйками.
— Кей! — огорченно вскрикнул он. — Да вас трое теперь!.. Так ведь не бывает, четвертый должен быть… То-то мне голоса незнакомыми показались — новички прилетели. Кей, кей! А от прошлогодней пары, выходит, только самец остался. Где же твоя подруга, верный лебедь? В каких краях потерял? Человек ли виноват, хищный ли зверь? Болезнь ее где-то свалила или другой у тебя отобрал? — И он, прикусив губу, не договорил, а только сделал очередную затяжку из своей трубки. — Эх, жизнь… Сколько всяких радостей и несчастий обрушивает она на нас. И не знаешь, когда угомонится…
Разговаривая с лебедями, Арсин невольно вспомнил и свою дальнейшую, уже после фронта, жизнь… А причиной этих его воспоминаний был одинокий лебедь, оставшийся без верной своей подруги…
…После тяжелого ранения Арсина комиссовали, путь на фронт ему был заказан, и теперь он душой и сердцем рвался в родные края, где оставил свою Таясь, свою любимую женщину. На фронте Арсин не получил ни одной весточки ни от родителей, ни от нее, однако у него и сомнений не возникало в том, что Таясь носит под сердцем его ребенка. Пока воевал — не загадывал, боялся спугнуть счастье, сглазить, а уж потом, после ранения, только о том и думал, как вернется, как сразу по возвращении женится…
В родной Порават он попал в начале Месяца Первых Весенних Ручьев — приехал на оленях из Салехарда. Пока добирался — все успел обдумать насчет дальнейшей жизни: приедет — и первым делом, прямо на следующим день, махнет на оленях в селение Ванды…
О, как Арсин ждал этих минут все последние дни! Только ими и жил, только о них и думал…
Но в родном селении ожидало его известие: Таясь была замужем!
А узнал он об этом так.
Родители едва не лишились рассудка, когда он вошел в дом — ведь они давно считали его погибшим…
Он сидел в своей гимнастерке за праздничным домашним столом, когда мать незаметно для него подозвала к себе отца: подойди, мол, выгляни в окошко. Отец подошел, подышал на стекло, сказал вполголоса, будто самому себе:
Поделиться книгой: