Помоги проекту - поделись книгой:
— Смотри-ка, вроде за водой идет, а сама все на наши окна поглядывает… Таясь, жена нашего председателя колхоза… Ну, Юхура-то Кельчина помнишь, сынок? Женился он у нас недавно… Это не к ней ты часом в Ванды ездил? Ну, перед фронтом? А то люди бают…
Сначала-то, сгоряча, Арсин даже не поверил, решил, что родители шутят, но вот снова подошла к окну мать:
— Бедная, и каждый раз вот так — на наши окна все смотрит, смотрит, будто сказать ей что нужно или спросить… А собака-то Юхурова, надо же! Таясь за водой — и она за ней. Как привязанная, ни на шаг не отстанет!
Арсин уже ничего не слышал, чувствуя, как рвется на части сердце, он готов был выскочить из-за стола, побежать к любимой, но тут в глазах у него помутилось, голова закружилась, и чтобы только не рухнуть на пол, он кинулся на койку, яростно скрежеща зубами. Чего угодно ожидал Арсин, к чему угодно готов был — только не к этому. Зачем он остался жив, зачем раньше времени вернулся домой, когда война еще в самом разгаре?.. Зачем, зачем, какой теперь во всем этом смысл?.. Он бил кулаками по оленьей шкуре и беспрестанно стонал. «А ребенок? — вдруг подумал он. — Как же ребенок? Или нету его?»
— Не виновата твоя Таясь, сынок, — подсела к нему мать. — Ведь мы еще в Месяц Коротких Дней получили из твоего воевавшего места бумагу… Мол, погиб ты в боях. Возле Калинина… города… Нам бумагу уполномоченный читал, я хорошо город запомнила. Помощника Сталина в Москве так зовут. Под Калинином, стало быть. — Мать вытерла слезу с одного глаза, с другого, вновь переживая смерть любимого сына. — А я и не поверила тогда! — Она говорила, а слезы все текли и текли по ее щекам. — Как поверить! Был человек и нету его! Только тонкое дерево с одного удара повалить можно. Щепочку, и ту, бывает, сразу не расщепить… Я так все и думала, что жив ты, сынок… Вот видишь, ты и вправду жив! — Она упала ему на грудь. — О, спасибо тебе, Опаль Турам-Всевышний! Не ошиблась я в своих предчувствиях… Спасибо, что сумел уберечь моего сына, моего мальчика. Вот он — перед моими глазами, живой! — Она села и, уже успокаиваясь, еще раз смахнула слезы краешком платка.
— Ну ладно, мама, ладно… И правда, живой я… — угрюмо сказал Арсин. — Ты мне лучше скажи, как Таясь узнала, что я погиб? А, мама? Как узнала-то?
— Как? — удивилась мать. — Да я же ей и сказала. Ведь она к нам приезжала. Сама приезжала, сынок, перед Новым годом. Вечером. Отец потом ворчал: бесстыжая, мол. А я ему говорю: какая же бесстыжая, если любит она нашего Арсина, бедная, ждать его обещалась… Ну вот, вечером она приехала — чтобы никто, значит, про то не узнал. Я как раз одна в доме была, отец с охоты еще не вернулся. Приехала, значит, на собаках из селенья Ванды. Долго ехала, в дом вошла — будто снежный сугроб… И какая-то она была такая… — Мать примолкли, подменивая нужное слово.
— Какая, мама? — нетерпеливо спросил Арсин. — Больная, что ли?
— Ну, такая, знаешь… Печальная, что ли… подавленная… Как самка чирка, у которой халеи утят сожрали. Вот какая…
— Ну, приехала она, — торопил ее Арсин, пытаясь представить себе эту картину. — И что спросила?
— Даже не раздевалась, снег только маленько у порога сбила… Верно ли, мол, что тебя война убила — так сразу спрашивает. Я из ящичка, что на полке в священном углу, бумажку казенную вынула, ей даю — знаю, что грамотная. Ну, ту бумажку, которая с армии-то пришла… Вот я ей и дала. Читай, говорю, дочка, я тоже послушаю, может, все же неправильная она, эта бумага…
— Дальше, дальше мама…
— А что дальше, сынок? Прочитала она, вся побледнела да как рухнет на пол, будто деревянная стала, и рыдать. В голос рыдала, меня не стеснялась нисколько. А я все думаю: бедный наш Арсин! Ездил он к тебе, про отца с матерью ради тебя забыл, а теперь вот в чужой земле лежит…
Арсин вдруг так рванул ворот гимнастерки, что оторвал пуговицу. Словно и не он только что ничком лежал — одним прыжком у окна оказался, вперился взглядом в ту сторону, куда ушла недавно Таясь.
А мать, подобрав скатившуюся к ногам пуговицу, с жалостью посмотрела на сына и повела свой рассказ дальше.
— Успокоила я ее, как могла, чаю заварила. Так, немножко хотела узнать, что у вас там с ней было, далеко ли зашло… А она будто ничего и не слышит: твердит только, что любила тебя, что не знает, как жить будет…
— И больше она ничего не сказала? — пытал Арсин, все еще глядя в окно. У него чуть было не вырвалось: «Не сказала, что ждет от меня ребенка?» Но все же удержался, не задал вопроса…
— Ничего больше не говорила, — закивала головой мать. — Так, так, сынок, все, как было рассказываю. Чаю попила, собак накормила и обратно поехала, прямо ночью…
— Ах, мама! Да как же ты не остановила ее? Не оставила ночевать? Ведь знала же, что люблю… Сама ведь говоришь: сердцем чуяла — живой я. Почему ж ты ей-то о том не сказала? Может, тогда и она дождалась бы меня…
— Сердце! Сердце, сынок, оно для нас только с отцом вещун, а для людей-то главное — бумага. А в бумаге прописано, что тебя убило. И печать стоит… Кто она мне, чтоб я ей сердце свое открывала?
Нечего было ответить Арсину, он только наяву будто увидел вдруг эту картину: приехала любимая у всех на виду, не побоялась, стоит перед матерью, как раненая важенка, и не может открыться ей… Кой, как больно сердцу!
— А как она все же за Юхура-то вышла? Что, родители ее на калым, что ли, позарились? На оленей? Ну да, у Юхура их много… Десятков пять, пожалуй, наберется. Вот и продали дочку…
— Этого не знаю, сынок. Чего не знаю, того не знаю. Про это не у меня, у ее родителей надо спрашивать. Они выдавали…
— Да она-то, что?! Что у нее — ни языка своего, ни сердца?
— Ну, не знаю, сынок, не пытай старуху. Возьми, да сам у ней и спроси. Хотя что теперь спрашивать, когда уж порог мужнин переступила…
И тут Арсин, все это время неотрывно смотревший в окно, увидел Таясь, взбирающуюся на невысокую горку. На горке она, видно, решила передохнуть — опустила ведра на снег и стала над ними, глядя на дом Арсина…
Вскоре начали набиваться односельчане — все, кто мог ходить, побывали в тот день у них в доме. Прослышав о его приезде, заходили поздравить с возвращением в родные места, задать вопросы, на которые только и мог ответить человек, побывавший там. Арсин словно был сейчас посланцем далекой и страшной войны, всех героев Красной Армии. Убеленные сединами отцы и матери, истосковавшиеся жены, отправившие на фронт мужей — все по очереди спрашивали его, не видел ли он их близких, не встречал ли на фронте, не знает ли, как воюют, не известно ли чего нового об их судьбе…
Что он мог им, однако, ответить, что объяснить? Как расскажешь про огромность войны, которую, даже побывав т а м, и умом-то вообразить невозможно? А что уж говорить про человека на ее тысячекилометровых просторах — война людьми крутит, как зимний ураганный ветер снежинками… Что мог рассказать Арсин? Только как они с односельчанами спешно проходили обучение в одном из военных лагерей под Омском, как затем их раскидали по вновь сформированным сибирским дивизиям…
Он думал, что люди ждут каких-то других рассказов — о том, какая она большая, какая страшная эта война, взявшая стольких молодых, здоровых мужчин. Но односельчане довольствовались и скупыми, стародавними вестями Арсина. Арсин, наверное, острее, чем они, чувствовал, что стал совсем другим; они были простыми, наивными, но это, как ни странно, вовсе не раздражало его, не утомляло, даже радовало… Они были такие же, как прежде, а значит, и мир оставался таким же, как прежде, а не тем, каким он узнал его, — огромным, многолюдным, плещущим кровью и смертью…
До глубокой ночи приходили и уходили люди. Не один чайник вскипятила за это время мать, и печка, их уютная, как и весь дом, старая печка, накалилась, будто яркий закат перед пасмурным днем. Он только тогда и понял, как невелик их бревенчатый дом, какой низкий в нем потолок, настланный из грубо обтесанных досок, когда настоялась в нем такая жара, что даже заслезились заледеневшие окна…
Да, чуть ли не все селение Порават побывало в этот вечер в доме Арсина, но что были ему все эти люди, если не приходила, мельком даже не заглянула его Таясь… Он говорил, объяснял что-то, как умел, а сердце его, словно аорта, проткнутая острым ножом, истекало кровью. Почему она не пришла? Не смогла? Разлюбила? Сердце распирало грудь, и тогда становилось тяжело дышать, кружилась голова, и только огромным усилием воли он сдерживал себя, чтобы не сорваться, не выскочить на улицу, не помчаться ошалело к дому Юхура, где жила теперь его Таясь, единственная на свете любимая женщина. Ах как бы хотел он, как прежде, крепко обнять ее, прижаться к ее сладким губам, сказать, чувствуя, как бьется ее сердце: «Таясь, ты же видишь, как я люблю тебя. Я тебе все прощаю. Только вернись ко мне. Останься со мной…»
Он рассказывал, отвечая на вопросы и даже улыбался, а думал все о своем, и от этих одолевавших его мучительных мыслей, у него мутнело в глазах; порой он переставал понимать, где находится — тесен был ему родительский дом… Скорее всего, Арсин и поддайся бы терзавшим его чувствам, выбежал бы на улицу, ища встречи с Таясь, если бы… Если бы не заявился, на ночь глядя, ее муж, председатель колхоза Юхур Кельчин…
По тому, как он смотрел на Арсина, можно было понять, что пришел он не просто взглянуть на вернувшегося с того света фронтовика, что знает что-то важное о нем, об их с Таясь отношениях. Правда, Юхур ни словом об этом не обмолвился, но когда кто-нибудь из соседей — в шутку ли, всерьез ли говорил, что теперь солдату можно и жениться, председатель прямо-таки впивался в его лицо ревнивым взглядом, будто собираясь сказать: «Не морочь людям голову, Арсин. Какая там женитьба! Я все знаю. Знаю даже то, что ты до сих пор мой соперник…»
От этих колючих бесцеремонных взглядов Арсину становилось не по себе. Правда, он старался не показывать этого, но то и дело ловил себя на том, что к месту и не к месту начинает вдруг натужно смеяться, невпопад говорить, ни с того ни с сего грубо отвечать на вопросы о том, что собирается делать дальше… Он еле дождался, когда Юхур наконец ушел…
Всю ночь проворочался Арсин на оленьей шкуре, до рассвета не сомкнул глаз, думая о Таясь, о том, что с ними будет дальше. Не красть же ее теперь, мужнюю жену?.. Или самому уехать куда-то, скрыться? Даже за тот краткий миг, что видел ее в окно, Арсин понял: Таясь в положении. Замуж она вышла, как сказали родители, месяца два назад и, стало быть, ребенок его, его — не Юхура… Эта мысль терзала Арсина, нестерпимо жгла душу.
«Что же ее теперь ждет? — уже в который раз тоскливо спрашивал себя Арсин. — Юхур ведь не может не знать, что она беременна, что это не его ребенок. Взял жену с позором… Что он теперь сделает, как поступит? Вряд ли простит… А Таясь? Что люди станут о ней говорить, что думать?»
Арсина снова бросило в жар. «Что же делать, что же теперь делать?» — лихорадочно соображал он. О себе он сейчас не думал. Думал о Таясь, о своей любимой — и так ей жизнь не в радость, а если еще пойдут о ней сплетни… Ух эти сплетни! Намертво прилипают они к человеку, подобно осетровому клею, марают его, уродуют жизнь, другой раз даже и убивают… Но разве заслужила Таясь такой участи, разве она виновата перед людьми?.. Нет, он должен что-то для нее сделать!
Протерзав себя всю ночь, но так ничего и не придумав, Арсин решил наконец, что должен встретиться с ней тайком, поговорить обо всем, узнать, чти думает она сама. Может, ей видится какой-то выход? По крайней мере, скажет, чем он мог бы помочь ей.
Случай такой представился в то же утро.
Арсин хоть и устал после долгой дороги, после встречи с односельчанами, разошедшимися далеко заполночь, глаз так и не сомкнул. На рассвете, заметив, как заиграли на заиндевевших окнах солнечные лучи, он, крадучись, чтобы не разбудить родных, накинул свой армейский полушубок и вышел на улицу.
Хорошо все-таки было дома, в родных краях! Лежала еще скованная льдом могучая река, сверкал под косым утренним солнцем синий снег, кое-где простроченный звериными следами… Вдруг он увидел, что за домом, совсем рядом, сидит на заиндевелых березах целая стая тетеревов, мирно поклевывающих мерзлые почки. Недолго думая, Арсин вернулся в дом, на ходу загнал в свою одностволку патрон и только собрался подкрасться к тетеревам поближе, как стая встрепенулась, затрещала крыльями, дружно снялась с места. От досады Арсин чуть было не побежал за птицами, ругая себя за неловкость, и тут вдруг до него долетел знакомый, похожий на звон колокольчика голос. Отыскав девушку взглядом, он осторожно отошел за угол дома. Таясь, встав пораньше, тихо скликала собак, чтобы запрячь их в нарту — видно, собралась в лес за дровами.
Он стоял, мучительно думая о том, что сделать сейчас, как поступить… Сердце бешено колотилось в груди. Помчаться к ней, пользуясь тем, что одна, поздороваться и если не обнять, то хотя бы договориться о встрече?.. Но тут другая, более здравая мысль пришла в голову. Если он сейчас подойдет к ней — об этом сегодня же будет судачить селение… Он мог навредить ей… Нет, он сделает по-другому. Ведь если она и впрямь собралась за дровами — а все здешние рубят лес за речкой Нарпенг Соям — он встретит ее там; туда ведь версты две, не больше. А если еще немного спрямить путь, да по утреннему насту — он примчится как раз вовремя — встретится с ней, переговорит обо всем вдали от людских глаз.
Таясь, кажется, тоже увидела Арсина: перед тем, как сесть на нарту, посмотрела в его сторону, а потом перевела взгляд на ведущую к лесу дорогу, как бы приглашая поехать следом.
Когда нарта Таясь, легко скользя по накатанной дороге, скрылась за молодыми березками, стоявшими на опушке леса, Арсин натянул широкие отцовские лыжи и, закинув за плечо ружье, заспешил в противоположном направлении — в сторону речки Полянг Соям. Если даже кто и наблюдал за ним, решил бы, что солдат торопится на охоту в густой лиственничный бор, где в эту пору водятся глухари.
Но как только последние дома поселка скрылись за зелеными молодыми елями, он резко повернул и, не разбирая дороги, напрямую побежал в сторону речки Нарпенг Соям. Отвердевший наст держал хорошо, и Арсин, расстегнувший свой полушубок, мчался легко и свободно, широко размахивая правой рукой, в которой держал солдатскую шапку-ушанку со звездочкой. В нетерпении он все убыстрял и убыстрял бег и пошел немного спокойнее только тогда, когда показалась знакомая просторная деляна, на которой лежали сложенные в небольшие ровные кучки ветви поваленных ураганом деревьев.
Еще издали он начал искать глазами, потом наконец услышал упряжку, а вскоре и увидел за низким осинником Таясь, нагружавшую нарту березовыми дровами. Заметив его, собаки сначала заскулили, потом громко залаяли.
— Шитам! Тихо! — прикрикнула она на собак и, заметив Арсина, застыла с березовой слегой в обнимку.
Не помня себя, он рванулся вперед, протянув к ней руки. Изо рта его вырывались клубы пара; и когда ему оставалось лишь несколько шагов, Таясь вдруг выронила свой груз и, словно ей враз отказали ноги, стала медленно оседать на снег.
Арсин успел подхватить ее и, бережно прижав к своей разгоряченной груди, тихо и нежно, как мать ребенка, погладил по бледным щекам, узкому лбу, по выбившейся из-под платка пряди слегка заиндевелых волос, по закрытым глазам, на которых проступили слезинки…
— Арсин, — еле слышно прошептала она, приходя в себя, и столько нежности, столько любви было в одном этом тихом слове; по ее щекам, словно переполнившая весеннее озеро талая вода, неудержимо хлынули слезы. Арсин и сам готов был расплакаться. Вся сила, все мужество понадобились ему, чтобы видеть, как горько и безутешно плачет любимая…
Наконец она совладала с собой, вытерла глаза уголком платка и тихо спросила, уткнувшись ему в грудь:
— Ну почему, почему ты не написал, Арсин? Ведь живой остался…
— Сначала у партизан был, в тылу у врага, — сбивчиво начал объяснять он, — какие уж там письма… А потом, когда в госпитале… не знаю даже… Сама ведь помнишь, плохо пишу…
Этот довод не удовлетворил ее.
— Ну и что? — с горечью выдохнула она. — Что из того, что плохо пишешь? Мог бы хоть одно слово нацарапать. Товарищей попросить. Чтобы мы тут знали, что ты жив…
— Мог, конечно, — сокрушенно вздохнул он. — Только как я свои слова другому-то передам? Ведь тебе же писать… Стыдно… А матери… честно говоря, и не подумал. Глупо, конечно… Хотел тебя, Таясь, удивить.
— Меня? Чем удивить? — Она недоуменно подняла заплаканное лицо.
— Хотел неожиданно заявиться. Как сказочный богатырь Ими Хилы…
— Вот и удивил, — печально сказала она.
— Дурак, конечно, да. — Он стиснул ее хрупкие плечи. — Но ведь я же, Таясь, надеялся… Мы ведь с тобой поклялись… на острове Шиян… Или ты уже все забыла?..
— Глупый… Разве можно такое забыть… Но твои же родители, Арсин, извещение получили…
— Да, Таясь, да! — перебил он. — Но ведь похоронки бывают и ошибочными. Скольких людей после боя погибшими считали. А они, как придавленная к земле трава, выпрямлялись, оставаясь в живых. Так и со мной было. Живой я, видишь?
— Но кто же знал, что ты живой? Господи, если б хоть слово написал, если б хоть как-то подал весточку!
Она осторожно высвободилась из его рук, села на нарту.
— Да, вот и удивил всех… — тоскливо прошептал Арсин. Что он теперь мог объяснить Таясь, что сказать в свое оправдание. — А все же ты мне ответь, Таясь… — начал он, снова схватив ее за плечи и вплотную приблизив к ней лицо, но тут же решимость его и кончилась. — Скажи, Таясь… — Он глубоко вздохнул. — Как все же ты за Юхуром-то оказалась? Неужели никто не знал о наших с тобой отношениях?
— Ну, Юхур-то, скорей всего, ничего не знал.
— И о том, что ты… что у тебя будет…
— Знаешь, может, кто-то о чем-то и догадывался. Но о том, что на самой деле было…
— Да разве ж ты не могла ему об этом сказать!
— Сказать! Как сказать, если родители без меня все решили… И калым обговорили. Юхур из своего стада десять важенок отдал…
— Но неужели ты ничего не могла возразить? Объяснить? — Арсин от возбуждения встряхнул ее за плечи. — Ты же могла не согласиться! Могла… ох… ведь ты же знала, что ребенок будет.
— А что мне оставалось делать, Арсин? — сказала она жалобно. — Ты войди в мое положение…
— И ты, значит, ничего Юхуру до свадьбы не сказала…
— А я его до свадьбы и в глаза не видела. Ты что, забыл, как у нас парней и девушек женят?
— Ну, не знаю… Все же как-то надо было сказать.
— Кому сказать, Арсин? И потом: сказать и остаться на всю жизнь опозоренной… — Таясь запнулась, сильно прикусила губу. — О ребенке я Юхуру сказала потом, уже после свадьбы…
— Правда сказала?
— В первую же ночь. Разве такое скроешь? Ребенок не ягодка, чтобы положить в туесок да выкинуть…
Арена смотрел на нее со странным чувством: и уважение, и изумление, и что-то еще, необъяснимое, было в его глазах.
— И ты ему так и сказала…
— Что сказала? — не поняла Таясь, которой передалось его возбуждение.
— Ну… ну что ребенок от меня?..
— Смешной ты. Арсин. Сам же по себе ребенок не появится… Он спросил чей — я и сказала…
— Сказала, значит… — Он утер рукавом полушубка внезапно вспотевший лоб. — Значит, теперь мой ребенок будет его ребенком? Так выходит, Таясь? Ребенком Юхура?
— Выходит так, Арсин, — поникла она.
Понурясь, Арсин снял руки с ее плеч, устало сел рядом с ней на нарту, вытащил из кармана трубку и нервно набил ее табаком.
— Ну, ты ему сказала, а он что? — Рука Арсина, державшая трубку, безжизненно повисла между коленей. — Что Юхур-то?
— Не знаю, Арсин, — покачала она головой в робко провела рукой по его макушке. — Ничего не знаю… До сих пор не могу его понять. Тогда сказал: сам, мол, узел завязал. Кого, мол, теперь винить…
— Не обижал он тебя?
Она помотала головой.
— Молодец Юхур, — одобрил Арсин. — Простил тебя вроде… А только как же теперь-то? Тогда ведь меня не было, а теперь я вернулся…
— Не знаю… Нахмуренный вчера от тебя пришел. Лицо, как чага березовая, черное, совсем со мной не разговаривал…
— Да-а… — печально вздохнул Арсин и вдруг, насколько позволяли нарты, отодвинулся от нее. — Знаешь что, Таясь?
— Что, Арсин, что? — с надеждой встрепенулась она. — Ну говори же!
— Нельзя нам больше встречаться. Всем троим плохо… Так уж вышло… Ты теперь себя с ним связала, провела поперек нашей дороги священный ручей… Через него не перешагнуть… Я родовой обычай нарушать не могу… А нарушу — презирать меня станут, отвернутся все.
— Но Арсин! — обвила она его шею руками. — Послушай, Арсин… Да, так вышло… Но я же тебя люблю, как любила. Пуще прежнего люблю! — Она вдруг прильнула к нему, осыпала его лицо жаркими поцелуям и.
Арсин, сердце которого заходилось от тоски и бессилия, от нежности к ней, снова обнял ее. Она прижалась к нему, кажется, плакала, но он, чувствуя в душе какую-то страшную муку, все же встал, натянул лыжи и, не оглядываясь, размашистым шагом двинулся в глубь леса…
Он не мог сказать, сколько времени тащился на отяжелевших камусах, куда шел. Опомнился лишь на берегу широкого Мелексимского сора, километрах в двадцати от прежнего места. Поднял голову: солнце уже приближалось к полудню… Никуда больше не спеша, ни о чем не думая, словно и голова и сердце враз превратились в труху, в нутро погибшего на корню дерева, он пошел назад, к дому…
На следующий же день он заявил родителям, что отправляется на весновку на остров Шиян. Сказал об этом и председателю колхоза Юхуру.
Юхур, не глядя на него, угрюмо кивнул головой — одобрил.
Поделиться книгой: