Новогодняя коллекция детектива. Сборник

– Ты слышала? – спросила влетевшая в комнату Лена Зайцева. – Победоносцева назначили замом генерального. Ну как? А?!

– Что? – переспросила Лада. – Андрея?

– Ну конечно, Андрея, – кивнула Лена. – У нас другого нет! Михаландреич в обмороке лежит. Можешь пойти посмотреть.

– Да что мне смотреть! – с досадой сказала Лада.

Она давно знала, что они проиграли, а те, другие, победили.

– Ильина, зайди к Терехиной! – крикнули из коридора. – Она тебя видела и вызывает!

– Иду! – крикнула в ответ Лада.

Не отрывая руки от замусоленной куртки, Александра звонила в дверь Машиной квартиры. Ей казалось, что дверь никогда не откроется. С ее одежды текла грязная вода. Палец, которым она жала на звонок, стало покалывать. Тогда она отпустила этот дурацкий звонок, снова прижалась к куртке – неужели это он? – и заколотила в дверь ногой.

– Не сходи с ума! – сказал ей человек, к которому она прижималась, боясь отпустить его хоть на секунду.

– Маня! – заорала Александра. – Маня, открой!

– Сань, это ты? – спросила за дверью изумленная Александриным буйством Маша. – Подожди секундочку…

– Открывай! – заревела Александра, наваливаясь на дверь.

Неожиданно легко дверь поддалась, и Александра головой вперед влетела в квартиру, волоча за собой человека в синей куртке.

– Ты что? – закричала Маша и попятилась. – Что случилось?! Что с тобой стряслось, Санька?!

– Вот! – сказала Александра и заплакала. – Вот, Мань…

Человек в синей куртке стоял в темном углу, бессильно опустив большие руки. И молчал.

– Да вот же он! – прорыдала Александра, размазывая по щекам грязь. – Это же он! Ты что? Не узнаешь, дура?!

Маша перевела взгляд с одного на другую, сделала шаг назад и неловко, некрасиво упала в обморок.

– Ну, ты, наверное, и сама все понимаешь. – Вика указала Ладе на стул. – Теперь прикрывать тебя некому, это нам хорошо известно. Так что больше я тебя видеть не желаю. Хочешь, в суд на меня подавай, хочешь, в Министерство труда. Мне вполне хватило и той суки. Ее подруг я тут не потерплю. Тебе понятно, солнышко?

– Вполне, – отозвалась Лада и добавила, понимая, что терять ей все равно нечего: – Котик.

Вика недоуменно уставилась на нее, а потом рассмеялась:

– А ты храбрая девочка! Сложись все иначе, ты могла бы вполне успешно на меня работать.

– Вик, – сказала Лада и закурила Викину сигарету, – я взрослая, обеспеченная маменьки-папенькина дочка. Не тешь себя надеждами – даже если я год просижу без работы, с голоду не умру. Более того, моя работа или неработа на бюджете моей семьи никак не отражается. Я не Потапова. И только полные идиотки, вроде твоей подстилки Кати Бергер, добровольно согласятся с тобой работать, и смотреть тебе в рот, и ждать, когда ты их облагодетельствуешь.

– Интересно! – весело сказала Вика. – Похоже, я тебя недооценила. Все думала – и что это Михайлов Василий Андреевич в ней нашел? А оказывается, не только титьки, но и характер имеется.

– Ты хочешь сказать, не только характер, но и титьки? – уточнила Лада, рассматривая Вику. Бесшабашная храбрость кипела и бурлила в ней, переполнявшая ее ярость требовала немедленного выхода, но она взяла себя в руки. – Так что все о'кей, – сказала Лада. – Из твоей программы я, конечно, уйду, но ты-то с кем останешься? С Катей Бергер, которая в материале про британский королевский дом написала «прынц»? У тебя ведь даже титек нету, один папашка героический. Но они все только до поры до времени героические, правда?

– Ах ты, дрянь, – начала Вика – с ней давно, можно сказать, никогда так не разговаривали. – Мерзкая, паршивая, глупая…

В дверь робко постучали.

– Да! – гаркнула Вика, как император Николай Палыч на плацу перед Преображенским полком. Лада даже вздрогнула.

– Простите, – пробормотала только что помянутая Катя. – Там Ильину к телефону…

Зная, что Вика не выставит ее, она осторожно вдвинулась поглубже. Остренькие глазки перебегали с одной дамы на другую – ей до смерти хотелось выяснить, что происходит между ними.

– Это Потапова звонит, – пояснила верная Катя и сделала постное лицо, как будто проговорилась случайно.

– Пардон, – сказала Лада, величественно и неторопливо поднимаясь. – Я только отвечу на звонок.

Но Вика еще не уничтожила свою собеседницу и потому не могла позволить, чтобы Лада Ильина закрыла за собой дверь.

– Говори отсюда! – приказала она. – Я разрешаю. А ты уйди! – заорала она на Катю.

Слегка перетрусив, Лада взяла трубку:

– Алло!

Трубка разразилась целой какофонией звуков. В ней кто-то что-то кричал – явно не одна Александра, – кто-то плакал, и Лада долго не могла ничего понять.

– Да что случилось-то? – крикнула она наконец под пристальным Викиным взглядом.

Выслушав ответ, Лада Ильина швырнула трубку на аппарат и резко повернулась. Кресло упало, колесико отвалилось от пластмассовой ноги и покатилось по ковру. Лада в нетерпении ногой распахнула дверь в коридор и помчалась в комнату «Новостей», сметая все на своем пути.

– Ты что?! – грозно крикнула ей вслед Вика. – Вернись!!

Но Лада даже не оглянулась.

Зато оглянулись сотрудники, толпившиеся в коридоре. Оглянулись и замерли, не веря своим глазам, восхищаясь тем, что можно не услышать приказания начальницы.

– Что случилось? – растерянно спросил Вася Куренной, выбежавший из своей каморки на шум, который производила Лада в комнате «Новостей».

– Михаландреич! – не отвечая, заорала Лада так, что ее слышал весь коридор. Роняя чужие вещи, она искала на вешалке свое пальто. – Махаландреич!!

В дверях столпились любопытные.

– Ты что? – спросила Лена Зайцева, но Лада отмахнулась.

– Михаландреич! – еще громче завопила она.

– Ладка, что случилось? – протискиваясь к ней, повысил голос Куренной. – Ты меня слышишь? Нет?

В толпе у порога возникла лысина шеф-редактора, журналисты посторонились, пропуская его.

– Что стряслось, Ильина? – деловито спросил он, усаживаясь за свой стол. – Что ты вопишь на все «Останкино»?

– Вешнепольский вернулся, Михаландреич!! – проорала Лада ему в лицо, не попадая руками в рукава наконец-то найденного пальто. – Он жив, и он вернулся, Михаландреич!!

Она побежала к двери – все расступились, – вернулась, поцеловала ошеломленного шеф-редактора в лысину и пропала.

В два часа ночи Филипп увез уже переставшую что-либо соображать Александру домой. От счастья, водки, слез и позднего времени она как бы потерялась немного, плохо представляла себе, где она и что вокруг происходит.

В машине она бессвязно что-то бормотала, принималась петь и лезла к Филиппу с поцелуями, мешая вести машину.

– Успокойся! – сказал он, возвращая ее на место. – Или вместо дома мы окажемся в Институте Склифосовского.

Он очень тщательно выговорил эту фамилию – Склифосовский. Александра захихикала и завалилась в другую сторону, на стекло.

– Сиди смирно! – прикрикнул Филипп, и тогда она начала петь.

Он засмеялся, не зная, что ему с ней делать, и немного ревнуя к высокому большому человеку, из-за которого она пришла в такое состояние.

Когда Филипп приехал, он сидел на диване, а три подруги, расположившись вокруг него, преданно, не отрываясь, смотрели ему в лицо и ревели. Одна начинала, другая подхватывала, и завершала хоровое выступление третья. Маша держала его за руку и не отпускала, даже когда он пробовал вытащить руку, чтобы налить им водки.

Знакомясь с Филиппом, он улыбнулся летящей короткой улыбкой, совершенно преобразившей его сожженное загаром очень усталое лицо. Он будто извинялся перед чужим человеком за близких ему людей, устроивших такой кошачий концерт, и Филипп почувствовал ревность, зависть и еще что-то неопределимое.

Стоило просидеть полгода в какой-то дыре, чтобы тебя встретили так, как встретили его эти девчонки…

– Вы Сашкин муж, да? – спросил этот человек. – Я Вешнепольский. Иван.

Филиппу тоже налили водки, и он покорно выпил, удивляясь тому, что этот человек так откровенно любим и нужен всем трем «дамам», которых Филипп привык считать своими.

Он ничего не понял из их бессвязных рассказов о том, как Александра встретила Ивана на улице, как они шли потом до Машиного дома, как колотили в дверь и как Машка – дура! – упала в обморок.

Филипп видел, что Ивану до смерти хочется остаться вдвоем со своей Машей, но он держался, принимая их истерическую радость и еще не веря, что жив и здоров и – с ними! Благодарный им за столь буйный прием, он молча улыбался и тискал Машину руку, иногда прикрывая глаза, как будто от боли…

Иван проводил их до машины, именно он. Маша, повисшая на его руке, в счет не шла. Она ничего не видела и не понимала, кроме того, что держится за эту большую, загорелую, любимую руку…

– Мне бы с вами поговорить, – обратился Иван к Филиппу, прощаясь. Уже погруженная в машину, Александра стучала в стекло и неистово махала рукой, как будто уезжала в Антарктиду. – Я отосплюсь, немного сориентируюсь в ситуации и позвоню.

– Пожалуйста, – с удивлением сказал Филипп.

«Что он может обо мне знать? – мелькнула у него мысль. – Сегодня мы видели друг друга первый раз в жизни».

– Вы… поосторожнее, – посоветовал Иван, обнимая Машу за плечи. – Черт знает, что здесь творится. Я завтра же позвоню. А Сашка пусть дома посидит.

– Вам что-то известно? – спросил Филипп довольно холодно.

– Сегодня днем я вытащил ее из-под машины, – сказал Иван. – Вылетела, как из-под земли, и пропала. Ни номеров, ничего… Не думаю, что это случайность.

У Филиппа екнуло сердце, по позвоночнику прошел холодок.

– Да, – согласился он, – это не случайность. Вот что, Иван… Вы завтра, когда… выспитесь, позвоните мне на мобильный. Договоримся о встрече.

– Мне бы нужно кое-что выяснить, – морщась, проговорил Иван.

– Нет, – твердо сказал Филипп, – не нужно. Сначала поговорите со мной.

Тон у него странным образом изменился. Теперь он говорил так, что Иван Вешнепольский, журналист и солдат, обожженный боями и пленом, не стал ему возражать.

– Доедет? – спросил Филипп, кивая на Ладу, заводившую мотор «Хонды» на другой стороне.

– Доедет, – улыбнулся Иван. – Она часто ездит, не приходя в сознание.

И они расстались до завтра.

Александра на соседнем сиденье перестала петь и сообщила Филиппу, что сегодня вернулся Иван Вешнепольский.

– Я знаю, – сказал Филипп. – Ты мне лучше ответь, как я тебя на пятый этаж потащу? Лифт-то опять не работает…

Из всех отмечавших в Потаповском переулке возвращение Ивана Вешнепольского Лада Ильина оказалась самой трезвой.

После разговора с Викой алкоголь ее не брал, да она и не слишком старалась напиться. Она была счастлива, что вернулся Иван, счастлива, что счастлива Маша. Полвечера она проревела над их внезапным сказочным воссоединением, а полвечера – над своей загубленной жизнью.

Было и еще кое-что.

Иван произвел на нее удручающее впечатление. Она знала его меньше всех, может быть, поэтому сразу увидела, как чудовищно, непоправимо он изменился. Ни Санька, ни Маня в счастливом угаре встречи не обратили на это внимания, а Лада не могла отделаться от мысли, что это совсем не тот человек, который в сентябре водил Александру в бар обедать.

Он очень похудел, как-то усох и съежился, а был громадный, широкий, необъятные плечи, руки-лопаты. Он носил свитера, не признавая официальный пиджачно-галстучный стиль, и, когда засучивал рукава, больше походил на кузнеца, чем на журналиста. Ему совершенно не шла его легкомысленная светлая машина, и, как подозревали редакционные барышни, поголовно в него влюбленные, именно поэтому он купил массивную и широкую «Тойоту».

Лада смотрела на него, и у нее от жалости прерывалось дыхание. Ребенок, которого хочется утешить… А еще несколько месяцев назад трудно было даже представить, что Иван Вешнепольский способен вызывать жалость.

Едва ли он сможет теперь работать, подумала Лада. Безжалостная и беспристрастная камера сразу покажет то, что увидела Лада, – безмерную усталость, пустые глаза, вялые, раздавленные, что ли, эмоции, которые раньше били через край, так что их приходилось сдерживать… И не будет Ивану Вешнепольскому ни снисхождения, ни пощады, и останется ему одна только смертная мука – не справился, не выстоял, не удержал себя на этой стороне, шагнул туда, откуда уже не вернуться обратно, в нормальную жизнь…

Лада кое-как приткнула «Хонду» к сугробу – все остальные места были уже давно заняты – и поплелась к подъезду. Предстояла обычная ежевечерняя эпопея поиска ключей. Происходила она обычно у подъездной двери, под лампочкой. Ругаясь и чуть не плача, Лада рылась в сумке, вытаскивала из нее что угодно, но только не ключи, злилась, совала все обратно… Иногда, придя в неистовство, вываливала все содержимое на близстоящую лавочку и копалась в нем, как собака в отбросах, так же по-собачьи рыча от злости.

Сейчас на лавочке, сгорбившись, сидел какой-то алкаш, и долго трясти перед его носом раззявленной сумкой не было никакого резона. Сразу вспомнились все пережитые страхи и ужасы, и Лада решила позвонить дежурной бабульке Раисе Никитичне, чтобы она открыла. А ключи от квартиры можно и внутри поискать. Там, по крайней мере, светло, и железная дверь защищает от мира.

Отгоняя страшные мысли, Лада быстро пробежала оставшееся до подъезда расстояние, опасаясь, что алкаш увидит ее и непременно привяжется. Добежав до двери, она нажала кнопку. Домофон переливчато и очень громко запел, и краем глаза Лада заметила, что алкаш встрепенулся и медленно поднялся с лавочки.

А Раиса Никитична, должно быть, видела седьмой сон.

Намеренно не глядя в сторону алкаша, она нащупала в сумке никогда не использовавшийся газовый баллончик – «психологическое оружие», как говаривал ее отец, и в это время алкаш хриплым замученным голосом проговорил:

– Лада…

Она стремительно обернулась, держа баллончик наготове.

– Это я, – сказал алкаш и откашлялся, как провинциальный трагик на премьере. – Не надо меня поливать из этой штуки…