Новогодняя коллекция детектива. Сборник

От волнения у нее дрожали руки. Господи, неужели он позвал ее с собой? Неужели правда?

– Когда умерла моя бабушка, мне было пятнадцать, – задумчиво начал Филипп. – Мы жили вместе, как ты с бабой Клавой. Родителям всегда было не до меня. И вдруг она умерла и оставила меня одного. Бросила, понимаешь? Глупо, конечно, но я долго не мог ей этого простить. Зачем она ушла? А я как же? – Он снова закурил, хоть и непохоже было, чтобы волновался. – Меня моментально, в тот же год, выперли в колледж. А потом в университет. И мне даже в голову не пришло, что может быть по-другому.

Затаившись, Александра слушала его исповедь и даже вздохнуть боялась, чтобы не вспугнуть этот неожиданный порыв откровенности.

Она и знать не знала, что он тоже вырос с бабушкой и очень рано ее потерял. Но у него ведь оставались родители…

– В наследство мне досталась бабушкина квартира. Но я въехал в нее лет, наверное, через десять. А пока учился – снимал, причем в самых паршивых районах, где подешевле. Весело мы тогда жили…

Он замолчал, Александра подняла на него взгляд.

– Ох и поездили мы тогда! В основном автостопом. Побывали таким образом в Германии, потом в Швейцарии. Ну и как только не подрабатывал… Помнится, пиццу развозил. Потом в цветочном магазине служил посыльным. – Он так и сказал – «служил». – Носил рекламу магазина: здоровенный такой картонный щит на животе и на спине. Помню, очень мне нравилась эта работа: слонялся рядом с магазином и читал. Вообще говоря, учился я неплохо.

– Кошмар какой-то, – заметила Александра.

– Ну какой кошмар! – возразил он с досадой. – Вы, русские, избалованны очень. Вам подавай все сразу и немедленно: карьеру, деньги, должности… А нет – так вы горюете, спиваетесь, ни черта не делаете, в бандиты определяетесь… Дворниками вы быть не желаете и удивляетесь, почему на улицах такая помойка. В банках мальчики сидят, которые едва читать научились. А вы все убиваетесь: разорили страну, продали державу… Нет бы учебник какой почитать, глядишь, и поумнели б…

Пораженная его обличительной речью, Александра молчала. Никогда раньше он не излагал ей своих взглядов на историческую родину. Казалось, его вообще мало интересовала окружающая действительность, хотя, считала Александра, для иностранца он разбирается в ней даже слишком хорошо.

Но что он понимал – француз, впервые приехавший в Россию, когда все самое тяжелое и страшное уже стало прошлым? Ничего-то он не видел, про социализм, должно быть, только читал, очереди за мылом и колбасой обошли Париж стороной, идеологию марксизма в Сорбонне вряд ли преподавали, да и бабушка едва ли читала ему на ночь трогательные рассказы о детстве Володи Ульянова.

– Любите вы нас поучить, – нарушила молчание Александра, внезапно почувствовав острую обиду «за державу». – Все-то вы, иностранцы, знаете. Хотя это просто смешно – делать какие-то выводы, прожив полгода в Москве. У вас уже триста лет порядок, а мы, между прочим, спасли Европу от татаро-монгольского ига.

Филипп внезапно захохотал, чем испугал Александру. Она сердито посмотрела ему в лицо – и что, интересно, хохочет? Но, подумав, засмеялась и сама.

– Господи, и что это мы об этом заговорили?

– Не знаю. – Филипп снова притянул ее к себе. – Я думаю, ничего особенного не произойдет, если ты на время перестанешь морочить себе голову работой и съездишь со мной во Францию.

– Конечно, – ответила она и вздохнула. – Все равно я пока никому не нужна…

– Вот именно, – задумчиво проговорил Филипп.

Они долго лежали молча, думая каждый о своем, и уснули поздно, привычно обнявшись под теплым одеялом.

Ночью выключили отопление, и Александра встала, чтобы достать второе одеяло. Подсунув холодные пятки под горячие мужнины ноги, она стала думать о Париже, истово, напряженно: а вдруг сила мысли поможет реализовать его план, и она увидит этот удивительный город, о котором столько читала? Они будут гулять по Елисейским Полям и Люксембургскому саду, обязательно посидят на лавочке в квартале Вогез и отыщут окна квартиры, некогда принадлежавшей Гюго… А за это время решатся все ее проблемы. Сами собой.

Александра теснее прижалась к своему мужу.

Как хорошо, что когда-то, давным-давно, она догадалась сделать ему предложение!

И провались пропадом все ее подозрения, которые он так и не опроверг!..

В Потаповском переулке царило уныние – вернувшись из санатория, Александра сообщила девицам, что, возможно, поедет в Париж.

– Навсегда? – мрачно спросила Лада.

– Да нет, конечно! – воскликнула Александра. – На неделю, наверное. Да и это еще неизвестно…

Лада подняла глаза на Машу и спросила:

– А ты как думаешь, а?

– Да все, по-моему, ясно, – как-то непонятно ответила Маша. – К этому давно шло…

– Что «шло»? – раздражаясь, спросила Александра. – Что?

Маша печально вздохнула и подошла к окну, за которым дотлевала слякотная зима. Было сумрачно, маятно, мокро. Галки кричали, как на кладбище. Мокрые ветки деревьев четко вырисовывались на фоне серого неба.

Тоска, тоска…

– Мы рады, что у тебя все сложилось с этим… Филиппом, – сказала Маша, не поворачиваясь. – Мы рады, что ты его нашла, и что он тебе нужен, и ты ему нужна. Наверное, это первая твоя удача в жизни. Я горжусь, что подкинула тебе эту идею. – Она улыбнулась. – И очень хорошо, что ты уезжаешь, ведь еще ничего не кончилось, и на тебя, возможно, опять откроют охоту. Но нам грустно, потому что ты – наш лучший друг, а он увезет тебя скорее всего навсегда.

– Ты что, сдурела? – недоуменно спросила Александра. – Он сказал – на неделю.

– Мало ли что он сказал, – отозвалась Лада с дивана. – Мы же не слепые. И не глухие. Хотя уезжать тебе надо обязательно. Месяц с лишним ты проторчала под неусыпным надзором – в больнице охрана, в санатории муж, да еще друг детства Павлик наезжал, а с ним, как я понимаю, шутки совсем плохи… Так что теперь хорошо бы тебе уехать подальше и на подольше. Этот Филипп молодец, правильно придумал.

– Дамы, да он совсем не то имел в виду! – воскликнула Александра, смутно догадываясь, что все будет именно так, как они говорят. – Он даже думать не думает увозить меня навсегда!

– Еще неизвестно, как ты приживешься в этом Париже, – не слушая ее, продолжала Маша. – Какие у него доходы? Не будешь ли голодать или подметать мусор?

– Если до этого дойдет, вернусь обратно, – мрачно сказала Александра. – Что вы придумали ерунду какую?

Маша смотрела в окно, Ладка лежала на диване, Александра, сгорбившись, сидела на стуле между ними.

Все решено – вот что таилось в их молчании. Решено не ими, им остается только подчиниться. Подчиниться и начать новую жизнь – друг без друга, без любимых людей и даже без надежно устроенного будущего.

Они проиграли. Неизвестно кому, неизвестно когда и неизвестно в чем, но они проиграли. Жизнь их теперь изменится. Сами они станут другими. Залижут раны – не век же им кровоточить! – и будут жить дальше. Но уже иной жизнью – они никогда не исчезнут совсем, эти раны…

– Неужели правда, девочки? – спросила Александра плача. – Неужели правда?

– Не хнычь! – отрезала Ладка. – Без тебя мокро.

– Я не могу! – всхлипнула Александра. – Я не могу!..

– Тогда иди прогуляйся, – грубо сказала Лада. – Давай, одевайся и иди. Придешь, когда перестанешь реветь.

Александра понимала, что Ладе тяжелее, чем ей. Ее Михайлов пропал, как будто его никогда и не было. Вика явно примеривалась ее уволить, а Ладка в тоске по Михайлову даже не собиралась защищаться.

Александра тихо оделась в прихожей и побрела вниз по лестнице. Слезы туманили ей глаза, хотелось не просто плакать – громко рыдать.

Из Потаповского она свернула направо, к Маросейке.

Не уедет она навсегда, что они придумали, ей-богу! И Филипп вовсе не собирается жить с ней до конца дней своих, да еще в Париже. Конечно, ей бы этого хотелось, но тут их желания расходятся. Странно, но она не могла вспомнить, когда ей впервые пришло в голову, что она хотела бы прожить с ним всю жизнь. А как же теория о том, что она вообще никогда больше не будет доверять мужчинам? Но эта теория почему-то не касалась Филиппа – ему она доверяла. Безоговорочно.

Старательно оглянувшись по сторонам, Александра стала переходить Маросейку, как вдруг хриплый вопль ударил ей в уши:

– Назад! Назад!!

Она непроизвольно оглянулась, чтобы посмотреть, кто это так вопит, но в этот миг какая-то неведомая сила дернула ее, швырнула в сторону, и она, будто со стороны, увидела, что вся улица Маросейка – так ей показалось – в ужасе смотрит на нее, лежащую в куче мокрого заплеванного снега, а в переулок на бешеной скорости сворачивает ободранная и грязная машина. Завизжали тормоза, машину занесло, мелькнули и погасли задние огни.

Все стихло.

– Вставай! – сказали Александре сверху, и прямо к ее физиономии протянулась рука. – Можешь встать?

Ошеломленная, еще не понявшая, что с ней произошло, Александра взглядом поднялась по этой руке до синей замызганной куртки – «молния» сломана, воротник замотан грязным шарфом, – потом, в удивлении приоткрыв рот, не мигая, уставилась на лицо. Лицо было смутно знакомым.

– Ты кто? – спросила Александра.

– Не узнаешь? – в свою очередь спросил ее спаситель и усмехнулся.

– Ну зачем ты ее выставила? – в пятый раз спрашивала расстроенная Маша. – Она теперь будет рыдать до самого дома, еще под машину попадет…

– Не попадет! – огрызнулась Лада, чувствуя себя хуже некуда. – Не могу ее скорбную рожу видеть!

– Ну и не смотрела бы. Ты же знаешь Саню: она теперь в Париж не поедет, с тобой останется. Потому что тебе без нее плохо.

– Мне одинаково плохо что с ней, что без нее, – пробормотала Лада. – Уволит меня сука эта, что я буду делать? У тебя есть в запасе еще один Филипп Бовэ?

– Нет, – сказала Маша. – Ты куда? На работу?

– На работу, будь она неладна. Приеду, позвоню Сане. И ты позвони, хорошо?

– Ну, конечно, – успокоила ее Маша. – Не гони.

Если бы Лада выехала на Маросейку, она увидела бы Александру, лежавшую в куче снега, и человека, склонившегося над ней, но она дала газ, решительно развернулась в тесном Потаповском переулке и двинулась в другую сторону, ни о чем не подозревая и только чувствуя себя виноватой перед Александрой, которую только что так грубо выставила из Машиной квартиры…

Машина сделала еще два поворота и оказалась на Бульварном кольце.

– Ну что? – спросил пассажир у водителя.

– Да ты же видел! Черт его знает, откуда этот мужик выскочил!

– Вот зараза, придется все сначала начинать…

– Я говорил – лучше в подъезде, а ты – нет, нет, так вернее…

– Да пошел ты! Ни хрена не умеешь, даже девку сшибить. А если опять к ней охранника приставят?

– Да кому она нужна, охранника приставлять.

– Ну приставили же тогда!

– Да не знаю я, зачем тогда приставили!..

– Не нравится мне она, вот что. Мы же не знаем, что это за девка и кому она мешает.

– Да тебе-то что? Лишь бы деньги платили. Пристрелить ее ничего не стоит, вон она, разинув рот, по улицам ходит…

– Однако кто-то ее все-таки вытащил…

– Случайность какая-то, да и все. Может, ему деньги понадобились, тому бомжу, вот он и кинулся.

– Если бы ты соображал побыстрее, он бы не кинулся! Вот зараза!

Они помолчали.

– Будешь звонить-то?

– И не подумаю. Сделаем дело, тогда и позвоню.

Добравшись до «Останкино», Лада первым делом позвонила Александре, но трубку никто не снял. На третьем гудке включился автоответчик, и голос Филиппа Бовэ попросил оставить информацию. Лада велела Александре позвонить ей, как только она появится дома, и положила трубку.

– Тебя Терехина спрашивала, – озабоченно сказал Вася Куренной.

Вика с утра была не в духе, в воздухе пахло грозой, и Вася до смерти боялся, что она разразится в его смену.

– Что ей нужно, не знаешь? – спросила Лада.

– Не знаю, Лад, – сочувственно ответил Вася. – Знаю только, что она с самого утра рвет и мечет. Может, уедешь, а мы скажем, что тебя не было сегодня?

– Нет, – решительно сказала Лада, – не нужно.

Не в ее правилах отступать. Даже проигрывая.

Бедный Вася Куренной, подумала Лада, он, поди, не догадывается, что ему предстоит лишиться еще одного грамотного и профессионального сотрудника. И не на время, а навсегда. Вика не даст ей работать в непосредственной близости от себя, пусть даже и в соседней редакции. Нет, придется искать что-нибудь очень далекое от сферы ее влияния, а может, и совсем уходить, менять профессию, привычки, образ жизни…

Лада справилась бы с этим, справилась легко, она была сильной, умной и уверенной в себе. Но без идиота Михайлова, бросившего ее, едва под ним зашатался стул, без этого презренного труса и ублюдка ей совсем не хотелось бороться.

Чтоб он сдох где-нибудь!

Почему они так трясутся за свои драгоценные карьеры, эти чертовы мужики? Почему не видят того, что у них под носом и что можно взять, не прилагая никаких усилий и никому ничего не доказывая?! Как он смеет бросать ее, словно тряпку, которой вытирает стекло в своей драгоценной машине?!

Небось машину он не бросил, продолжает вытирать и поить дорогим 95-м бензином, а она, умница и красавица Лада Ильина, мечта любого мужчины…

Она так замучилась без него, что даже подаренные родителями на двадцатипятилетие две недели на любом курорте – с открытой датой, езжай когда хочешь – лишь напомнили ей о тех двух чудовищных неделях, что она провела с Васяткой на Канарах.

С утра до ночи он звонил по телефону, пытаясь отсрочить преждевременную гибель своей блестящей карьеры, что-то выяснял, кого-то о чем-то просил, умолял, унижался и чуть не плакал. Ладу он не замечал. Он просто забыл, что поехал с ней отдыхать и что в настоящий момент она где-то рядом!

Что Викин гнев по сравнению с этим унижением!