Времена жизни. Избранные стихи и очерки о поэзии

Сумма была по тем временам немаленькая, что-то около двухсот долларов. А на сто долларов, если не шиковать, семья могла прожить месяц.

– Ладно, – согласился я, понимая, что такой баловень судьбы, как Андрюша Богословский, не обратился бы ко мне за помощью без серьёзного повода. – Дам, но в два приёма. Пятьсот могу сразу, а вторую половину через месяц.

Условились назавтра встретиться в холле ЦДЛ. Я пришёл, огляделся, но Андрея не обнаружил. Вестибюль был пуст, если не считать старичка-бомжа, которого почему-то пустили в наш клуб, и он дремал на банкетке возле гардероба, испуская тяжёлый помоечный запах. Бомж пошевелился, открыл ярко-голубые глаза, тяжело встал и, шаркая, пошёл мне навстречу, распахнув объятия… Это был мой ровесник, звезда моего поколения Андрей Богословский. Он дрожащими руками взял деньги и сказал, что если сейчас не похмелится – умрёт. Мы выпили где-то пива, он после нескольких глотков ослаб и стал бормотать, что решил завязать с водкой, что уже отдал в починку пишущую машинку, разбитую в пьяной ссоре с женой, курьершей журнала «Юность», что теперь он будет много работать… «Но ты не забудь – через месяц ещё пятьсот!» Через месяц я не стал с ним встречаться – оставил деньги у дежурного администратора ЦДЛ «на тумбочке». А вскоре Андрей умер – то ли с перепоя, то ли от передозировки. Он увлекался и тем, и другим, а как прекрасно начинал!

Но мой случай другой, я перестал писать стихи по неодолимым внутренним причинам. Умирание внутреннего поэта похоже на угасание любви. Очевидно, за поэзию и любовь отвечают в нас какие-то очень схожие «пептиды». Сегодня вдруг ты заметил, что у твоей единственной женщины широковаты щиколотки. Конечно, ничего страшного, а всё-таки… Через несколько дней ты вдруг обращаешь внимание на то, что она слишком громко смеётся. Нет, не вульгарно, просто громко. Но всё же… Ещё через неделю, когда неожиданно сорвалось ваше свидание, ты чувствуешь не вселенское отчаяние, а лишь досаду с лёгким привкусом облегчения. Едва заметным, но тем не менее… Наконец, во время плотского слияния, которое ещё недавно было для тебя пьянящим смыслом и назначением всей жизни, ты неожиданно видишь ваши объятия как бы со стороны, ощущая себя участником странных состязаний по межполовой классической борьбе… Далее расставание с женщиной – вопрос времени и порядочности.

Примерно то же самое происходит, когда из души уходит поэзия. В один прекрасный день ты понимаешь, что можешь жить и без стихов. Вчера не мог, а сегодня можешь. Нет, ты, конечно, ещё способен их сочинять, и в немалом количестве, благо рука набита – можешь зарифмовать телефонный справочник. Но теперешние, вымученные строчки от прежних, настоящих отличаются так же, как искусно выполненный восковой муляж от подлинной ароматной антоновки, тронутой крапчатой осенней желтизной. И главное: если прежде стихи были отрадой для души и мукой для разума, то теперь как раз наоборот: они стали мукой для души и отрадой для разума, изощрённого в рифмах и тропах. Тебе становится ясно: невозможно, охладев, заставить себя писать настоящие стихи, как невозможно заставить себя любить постылую женщину. Можно старательно изображать эту любовь, плодить детей, выполнять семейные обязанности, мыть посуду… Но любить?! Любить нелюбимую – пытка.

Я не стал длить пытку и сделался прозаиком, о чём не жалею. К тому же на дне души самого завалящего прозаика всегда отыщутся обломки поэта. Надеюсь, читатели моих повестей и романов это заметили…

Такими словами в 2001 году я закончил мои заметки про то, как был поэтом, и поместил их в первую книгу четырёхтомного собрания сочинений. Прошли годы. Я стал осторожнее относиться к хлёстким, эффектным, но не совсем достоверным фразам. Поэты не только умирают, но и воскресают…

15. Как воскресают поэты

Об одном из таких воскрешений я просто не могу не рассказать. Речь идёт об Игоре Селезнёве, моём сверстнике, чьё имя читатель уже встречал в этих заметках. Мы с ним оба коренные москвичи, по образованию учителя-словесники, в 1970-е вместе входили в литературу, посещали поэтический семинар Сикорского. Он был лидером семинара, я до сих пор наизусть помню многие его стихи тех лет:

Как у поэтов нету возраста,Так ночью в Новгородской областиЖдёшь – не дождёшься темноты.Лишь всё по-прежнему смеркается,С кустами дальними смыкается,И пахнут дивные цветы…

Да и дебютировал я с Игорем в коллективной подборке в 1974 году на полосе «Московского комсомольца». Правда, Селезнёв к тому времени уже широко печатался и был своего рода мэтром нашего поколения, на все литературные явления имел свой твёрдый взгляд, о Пастернаке или Мандельштаме говорил так, словно они его старшие друзья, а о Вознесенском – с тёплой иронией, будто бы Андрей Андреевич – напроказивший приятель. Потом почти в одно время у нас с Игорем вышли книжки в «Молодой гвардии» в серии «Молодые голоса».

Игорь – единственный из друзей-поэтов гулял на моей свадьбе в 1975 году, выпил и едва не пал жертвой неюной одинокой программистки, сослуживицы моей жены. В дальнейшем мы постоянно общались: едва я занимал какой-то пост, например, в журнале «Смена», или затевал литературный проект, тот же альманах «Реалист», первый, кто появлялся на пороге со стихами, Игорь Селезнёв, полный своего неповторимого мрачного достоинства. На его лице всегда играло то особенное выражение, какое бывает у людей, глубже других постигших сакральный смысл жизни, но не желающих огорчать простоватых современников своим тайным знанием.

Возглавив в 2001 году ЛГ, я ждал появления друга юности с минуты на минуту, даже спрашивал у секретарши, не заходил ли он в моё отсутствие. Нет – не заходил. Селезнёв вдруг исчез. Несколько раз я предпринимал тщетные попытки разыскать его, пока покойный ныне Юрий Чехонадский (наш однокашник по семинару Сикорского) не сообщил мне, что Игорь, по выражению Михаила Светлова, ушёл «в дальнюю область, загадочный плёс…». И песню унёс. К тому же предварительно сойдя с ума.

– Это точно?

– Точно, – скорбно кивнул Юра. – Перепроверил по нескольким источникам.

Юра был по образованию математиком, ко всему относился системно и даже с помощью формул убедительно доказал: ощущение, будто с возрастом дни становятся короче и сменяются быстрее, а время просто летит, вовсе не субъективное ощущение, а физическая явь. Чем дальше в жизнь, тем объективно длина наших суток сжимается, как шагреневая кожа. Хотите верьте, хотите нет. Впрочем, можете сами найти и посмотреть в Интернете математические выкладки Чехонадского.

Я принял эту весть о кончине Селезнёва с грустной готовностью: наше поколение убывало стремительно: Коля Дмитриев, Гена Касмынин, Галя Безрукова, Женя Блажеевский, Саша Щуплов… Душевные заболевания и странности в нашей среде тоже не редкость. Достаточно вспомнить поэта Егора Самченко, в прошлом главного психиатра целого района Подмосковья. Так вот, при общении он сам напоминал мне пациента, сбежавшего из дома скорби. А знаменитый Диомид Костюрин (по прозвищу Динамит Кастрюлин), который нагишом выбросился из окна своей квартиры в центре Москвы, предварительно выпив и хрястнув об пол бокал «Советского шампанского»! Итак, готовя новую редакцию этого эссе, я вставил в мартиролог имя давнего товарища Игоря Селезнёва, не забыв упомянуть о его помешательстве. Бражничая с соратниками литературной молодости, мы обязательно вспоминали Игоря и пили за его светлую память, желали ему царствия небесного: он ведь был глубоко верующим человеком, постоянно осенял себя крестным знамением и мог водить экскурсии по храмам Москвы.

Вдруг весной 2016-го в моем переделкинском доме раздаётся звонок и удивительно знакомый голос спрашивает:

– Юра, знаешь, кто тебе звонит?

– Кто?

– Только не падай!

– Я сижу за компьютером.

– Игорь Селезнёв.

– ???!..

Оказывается, он прочитал моё эссе в Интернете, обнаружил своё имя среди печальных утрат, справедливо вознегодовал и решил восстановить справедливость. Мы встретились и обнялись. На мой вопрос, куда же он исчезал на целых пятнадцать лет, почему не приносил стихи и не давал о себе знать, Игорь посмотрел на меня с мудрым сочувствием и ответил: «А зачем? Для того, что я сейчас делаю в поэзии, журналы, газеты, публикации, признание читателей вовсе не нужны… Одиночество – дар для поэта!» Позвонил же он мне, чтобы развеять слухи о его помешательстве.

– Разве ты не видишь, что я здоров?

– Вижу…

– Тогда дай опровержение, будь добр!

Вскоре в ЛГ вышла большая подборка стихов Игоря Селезнёва с моим извиняющимся предисловием, где я подчёркивал, что после долгой разлуки встретил друга юности, как принято говорить, в трезвом уме и здравой памяти. Вот только стихи в полосе были всё те же, что я знал двадцать лет назад. На вопрос, нет ли чего новенького, он очень серьёзно и чуть свысока сообщил, что пишет сейчас одновременно несколько сотен стихотворений, но показывать никому не хочет – слишком сильным будет потрясение для человечества, может не выдержать…

16. Пациент жив!

Надо сознаться, что, став прозаиком, я всё-таки не раз обращался к стихам. Нет, вернуться в то особое состояние, когда весь мир – лишь повод для точного сравнения или метафоры, окатывающей, как шайка ледяной воды, мне почти уже не удавалось. Но я тосковал по временам, когда удачная аллитерация, рождённая в трамвайной скуке, оправдывала прожитый день, а то и месяц:

Вот так он живёт и прижизненной славы не просит,Но верит, конечно, в один из ближайших вековПривинтят, быть может, к автобусу сто сорок восемьТабличку «Здесь жил и работал поэт Поляков».

Не случайно в моих драматических и прозаических сочинениях среди персонажей часто встречаются поэты. В пьесе «Одноклассница» спившийся пиит Федя Строчков читает моё юношеское стихотворение «Дразнилки, ссоры, синяки, крапива…», в своё время ценимое читателями и соратниками. Герой романа «Замыслил я побег…» Башмаков посещает литературное объединение, очень похожее на то, в которое ходил я сам. А в «Гипсовом трубаче» стихи стали важной частью романной ткани. Кто-то из критиков даже упрекнул меня в том, что я соорудил из вязниковской учительницы Ангелины Грешко лихую литературную мистификацию вроде легендарной Черубины де Габриак. Ну в самом деле, чем не новое направление в поэзии, скажем, «неоархаизм»:

Готический камин огнём ярится.Доспехи наспех свалены в углу.Голубоглазый странствующий рыцарьВ мой замок постучал и зван к столу…

Но я ответил критику, что сегодня любые мистификации бессмысленны, когда вся нынешняя поэзия, по сути, и есть сплошная навязчивая мистификация. Впрочем, стихи мне довелось сочинять не только для героев моей прозы. В начале 1990-х, взбешённый тем, что происходило в Отечестве, я разразился политическими эпиграммами, частично опубликованными в оппозиционной прессе. Меня в те годы потряс сарказм глумливой Истории, которая творит тектонические перемены в обществе с помощью ничтожных и смехотворных людей.

Знать, мы прогневили Всевышнего.Нет продыху от стервецов.Все Минина ждали из Нижнего,А выполз какой-то Немцов…

Впрочем, если читатель полагает, будто, попав в «кремлёвский писательский пул», я доволен всем, что происходит в Отечестве, он глубоко ошибается. Во-первых, после выхода книги «Желание быть русским» в 2018 году я из этого пула выпал, а во-вторых, писатель в принципе не имеет права быть в оппозиции к государственности, а вот в оппозиции к власти он обязан быть всегда по природе выбранной профессии. Порукой тому мои «Стансы» (2011 год):

Как же ты, страна, такою стала?Где стихи? Кругом один центон!Всюду вышибалы, да менялы,Да зубастый офисный планктон.Вместо субмарин – буржуев яхты.Вместо танков – «меринов» стада.Где рекорды, доблестные вахты?Где герои честного труда?Где самоотвержцы, что готовы,Гусь храня, остаться неглиже?Где Пожарский? Вместо ТретьяковаВексельберг с яйцом от Фаберже!..

Конечно, случались у меня и лирические рецидивы, правда, краткие, не такие жаркие и плодотворные, как прежде. Для лирики необходимо особое состояние, которое можно сравнить с отпускной беспечностью, словно ты гуляешь сам по себе в весеннем парке. А вот на лавочке – милая девушка с книгой, явно ей не интересной. Подсяду-ка, а вдруг… Из этого «вдруг» и получаются стихи. Но когда ты тащишь в одной руке баул новой пьесы, в другой – у тебя чемодан-эпопея с оторванной ручкой, а за спиной – пудовый рюкзак «Литературной газеты» – тогда тебе, болезному, не до девушек. Даже если на парковой лавочке раскинется призывно обнажённая юница, ты вряд ли остановишься: сил не хватит. Впрочем, все и всегда свою творческую бесплодность объясняют занятостью, и никто – размягчением таланта.

Но иногда именно погружённость в трудоёмкие жанры вдруг вновь толкает былого поэта к стихам. Так, сочиняя пьесу «Как боги», где у меня действует древний китаец, я для достоверности окунулся в классическую поэзию Поднебесной и внезапно разразился странным циклом «Не в рифму»:

Смешная девочка боится темноты.Нагая девушка – стеснительного света.Увядшая жена – что муж уйдёт.Старуха – что не хватит на лекарства.

Или вот ещё:

Мелькнула женщина за облетевшей сливой.Звук флейты яшмовой затих на берегу.Туман над озером горчит, как дым пожара.Грустна любовь в эпоху перемен…

И вот что любопытно: последняя строчка дала название моему новому роману «Любовь в эпоху перемен». Стих помог прозе. А для романа «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» мне вообще пришлось выдумать анонимного советского поэта, из непроходных стихотворений которого, залежавшихся в редакции «Столичного литератора», я выбрал эпиграфы-четверостишия ко всем восьмидесяти восьми главам этого повествования. Например, такие:

Лед любви, какой он тонкий!Вот и хрустнул под стопой.Каждый на своем обломкеРасплываемся с тобой…

Или:

Мы разделись. Пахло в саунеМятою и чабрецом.– Ах, не надо! – ты сказала мнеС разрешающим лицом.

Так что всё ещё возможно. Бывших поэтов, как и бывших разведчиков, не бывает. Кстати, давно замечено: к старости многие, даже вроде бы совсем списанные на прозаический берег стихотворцы переживают творческий ренессанс, поражая читателей удивительными вещами вроде «Последней любви» почитаемого мной Николая Заболоцкого, которому в отличие от Бродского памятник так и не поставили. Вероятно, что и со мной может случиться нечто подобное, и тогда я как поэт воскресну к новой жизни…

Опять за окошком две стройных ногиСтучат босоножками бодрыми.А вдруг, идиот, это твой андрогинУходит, играючи бедрами!?2001, 2004, 2008, 2017, 2019

Стихи

Готовя к печати это «Избранное», я решил дать возможность нынешнему читателю увидеть мои первые книги такими, какими они вышли в свет в советские времена. Сегодня существует ложное мнение, будто при «проклятых коммунистах» публиковали только идеологически выверенную рифмованную халтуру, а настоящая поэзия таилась под спудом. Чепуха! Советская эпоха, даже поздняя, дала грандиозных поэтов, необыкновенно искренних и духовно самостоятельных. Многие из них, кстати, совершенно искренне верили в возможность построения справедливого общества. Другое дело, существовали «опасные темы», которые поэты старались обходить или прибегали, касаясь их, к эзопову языку, его тогдашний читатель прекрасно понимал. Разумеется, цензура тоже не дремала. Но она в видоизмененных формах существует и сейчас.

Книги выходили у нас не часто, и у авторов было время тщательно продумать название, состав и композицию. Из четырех моих советских сборников я исключил лишь несколько стихотворений, они мне сегодняшнему показались слишком слабыми по мысли и форме, а вот приметы той веселой эпохи я, наоборот, постарался сохранить в неприкосновенности, хотя наивность иных тогдашних откровений сегодня выглядит наивно. Но я тогда так думал и чувствовал, и мне кажется, именно эта «аутентичность» будет интересна сегодняшнему читателю. Да, вот еще: я восстановил десяток «непроходных» строчек, которые я переписал когда-то по настоянию мудрых редакторов, оберегавших молодого автора от конфликта с цензурой. Ну вот и все… Остальное, как говорится, в стихах…

Ю. П.

Из книги «Время прибытия»

(1980 год)

Старая школа

Ломают старую школу —               маленькую восьмилетку.В новой идут уроки —               здесь тарахтит мотор.Дым от сгоревшего хлама,               неуловимый и едкий,Еле заметно колеблет               маленький школьный двор.Сторож ворочает пепел               кончиком сломанной ветки,Щурясь от горького дыма               и утирая глаза.Дружно взлетают искры —               маленькие отметки:Двойки, пятёрки, тройки               сыплются в небеса.

Стихи о невоевавшем отце

Моим родителям

А мой отец не побывал на фронте.Сказал майор,               взглянув на пацана:– Вот через год,               когда вы… подрастёте… —А через год               закончилась война.А через год               уже цеха гудели.И мой отец не пожалел трудов,Чтоб на российском,               выдюжевшем телеБелели шрамы новых городов.Но мирные заботы уравнялиХлебнувших               и не видевших огня,И в нашем общежитии               в медалиСвоих отцов               играла ребятня.На слёзные расспросы               про наградыОтец читал мне что-то из газет.– Не приведи!               Но если будет надо,Заслужим,               а пока медалей нет! —Я горевал.               А в переулке сонномАзартно гомонил ребячий бой,Но веяло               покоем, миром,                              словноНевыдохшейся майскою листвой.И мне,               над кашей бдевшему уныло(Пока не съем —               к ребятам не пойду!),Всё реже,               реже мама говорила:– Эх, нам в войну               такую бы еду! —…Тянулись дни,               и годы пролетали,И каждый очень много умещал.И я забыл,               взрослея,                              про медали,Да и отец уже не обещал.Но каждый раз,               услышав медный голос(Наверно, доля наша такова!),Отец встаёт.Но речь опять про космосЗа холодящим —               «ГОВОРИТ МОСКВА…»

Открытие времени

Мальчик видит,               как заходит солнце,Сверстники растут,               седеет мать,Знает: это временем зовётся.Всё так просто! Что здесь понимать?Позже он поймёт,               он убедится:В мире нет энергии сильнейТой,      что в ходе времени таится!      И душа работает над ней.

«И каждый взрослый шаг…»

И каждый взрослый шагМеняет что-то в детстве:Всё так же и не такВ неизменимом действе,Содеяв невпопадНе подлость – глупость просто,Гляжу туда, назад,Где я пониже ростом,Где возникает вдругОдин мальчишка скверный,Плохой, неверный друг…Такой ли уж неверный?

Стихи о первой любви

Дразнилки, ссоры, синяки, крапива.Весна. Соседний двор. Идёт война.А в том дворе, убийственно красива,Была в ту пору девочка одна.Я жил, учебник не приоткрывая.Ремень отцовский потерял покой.Была граница – это мостовая,Я вдоль бродил, но дальше ни ногой.Пришла метель на смену летней пыли.Велись слезопролитные бои,А во дворе у нас девчонки были,Конечно, не такие, но свои.В руках синица, и мало-помалуЛюбовь пропала, где-то… к февралю.И девочка-красавица пропала —Квартиру, видно, дали журавлю!Смешно сказать, через дорогу жили.Я был труслив, она была горда,Что нынче для меня дворы чужие?Но есть пока чужие города……Года летят и тянутся минуты.Ворочаясь бессонно до утра,Я часто вспоминаю почему-тоТу девочку с соседнего двора….1974–2014

Железнодорожное сравнение

Полюбить, словно высунуть головуИз окошка летящего поезда:Ветер город сдувает за городомИ косою проходится по лесу.Но вдыхать этот воздух стремительныйДля души необычно и боязно…Одинаково ль время прибытияУ любви и ревущего поезда?

На вокзале

Уже про отправление сказали,Уже зажгли вдали зелёный глаз,А мы с тобой стояли на вокзале,Не понимая, что в последний раз,И говорили… Что мы говорили,Транжиря на слова остатки сил!Друг друга мы – увы – недолюбили.По крайней мере, я недолюбил.И потому ты очень много значишьВ моей судьбе.               Когда мне тяжело,Ты говоришь: «Всё быть могло иначе!»А я молчу: «И вправду ведь могло…»Пускай с другой всё сложится счастливей,Но горько на душе, как ни ершись:На каждую любовь (так справедливей!)Отдельная должна даваться жизнь.

Прощание

Сначала я забуду звуки голоса,Её привычку теребить кольцо.Потом – глаза,          походку,                 руки,                           волосы,Улыбку…Всю её —               в конце концов.Лишь силуэт,               сначала невещественный,Пребудет всё желанней и ясней…Пройдут года.               И никакая женщинаНе сможет никогда сравниться с ней!

В армию

Обноски отцовы,Затёртый мешок вещевой.Последнее словоС улыбкой: «Останусь живой!»А всё-таки горько —Стремительно, в шесть без пяти,Бог знает насколькоИз тёплого дома уйти.Уйти спозаранкуИ знать, что иначе нельзя,Кусочек «гражданки»С собою в мешке унося.Мы ведаем с малаПро долг свой и Родину-мать.Мой долг для начала —С колонною в ногу шагать.

Возвращение

Значкам, погонам, лычкамОтныне вышел срок.И надо ж – по привычкеРука под козырёкВзлетает…               Я ж вернулся!Я в штатском. Что за вздор?– Бывает! – улыбнулсяМолоденький майор.Пора тревог полночных —Армейская страда!И как-то жаль «так точно»,Сменённое на «да».

Солдатский сон

Мне снится сон! Уже в который раз:Осенняя листва в морозной пыли,Приспело увольнение в запас,Друзья ушли,               а про меня забыли!Наверно, писарь – батальонный бог —Меня не внёс в какой-то главный список.А «дембель» близок, бесконечно близок,Как тот, из поговорки, локоток.Я вновь шагаю по скрипучим лужамНа ужин               строевым, плечо к плечу,Смеётся старшина: «Ещё послужим!А? Поляков?!»               Киваю и молчу…

Женщина с упрямыми глазами

Такого можно не понять годами,Но вдруг коснуться в озаренье лба!Та женщина               с упрямыми глазами,Как говорили встарь, —                              моя судьба!Её улыбка – от печалей средство,Её слова – они хмельней вина! Вот жизнь моя:               сначала было детство,За детством – юность,               а потом – она!Конечно, счастье – это тоже тяжесть,И потому чуть сгорбленный стою.Не умер бы я, с ней не повстречавшись,И жизнь бы прожил.               Только не свою!

Двое в лесу

Роща качает листвою,Делая нам знак:Видно, у нас с тобоюЧто-то не так,Что-то не так!Наши тела, порывы,Помыслы и словаВсё быть должно красиво,Как дерева,Как дерева!Те, что шумят над нами,Воздух струя густойНа обделённых корнями,На обойдённых листвой.

Стихи об охране любви

Любовь рождается,               взрослеет,                              умирает.Есть у любви дитя —               любовь детей.И каждый каждым шагом попираетНевидимые скопища костей:За сотни лет,               за сонмы поколенийШёл пласт на пласт,               на ряд ложился ряд.И нижние уже окаменели,Став углем, разжигающим закат.Когда-нибудь, уверенно шагаяПо трепетной весенней мостовой,Почувствую,               что грудью раздвигаюЯ самый верхний,               самый свежий слой.И если мы любовь уже не ценимЗа красоту, как небо и цветы,Попробуем беречь хотя бы в целяхОхраны               окружающей                              среды…

Влюблённые

Гуляют двое, обнявшись, по скверу.И все глядят на них, разинув рты:Он Квазимодо, а она Венера…За что ж такому столько красоты?Но кто судья душе, её глубинам?!И понимают, паре глядя вслед:Когда влюблён, весь белый свет в любимом.А разве не прекрасен белый свет?

Пожилая библиотекарша

Простое платье и лицо простое.Цвет беглых глаз как будто голубой.Она нехороша.               НекрасотоюВсех женщин с несложившейся судьбой.Струятся дни, её обиды студят.Их описать – всего одна строка.А вон они, обугленные судьбы,Рядами с пола и до потолка!Да есть ли хоть одно движенье духа,Которое б художник не постиг?Ещё немного – и она старуха.Об этом тоже очень много книг.Они на всё, они на всё ответят,Над прошлым с нею будут причитать…Зачем же так несчастно жить на свете,Когда про это можно прочитать?

В северном городе

Небо словно тяжёлые своды,А со сводов сочится вода.Вот сюда в баснословные годыНе смогла дотянуться орда.Не домчалась кровавая туча.И врагу, и соседу назлоГрад остался живым и могучим —Так в ту пору немногим везло.Время годы, как волны, катило.Город рос, куполами блистал,Красоты набирался и силы —Чуть столицей российской не стал.Но чего-то ему недостало:Иль казна оказалась слаба,Может, просто была не судьба,То ли крови за Русь пролил мало…

Из истории московских улиц

Старичок бредёт по новой улице(Все дома равны, как на подбор),Под ноги глядит себе – любуется:Старый парк, особняки, собор.Следом я иду,               сосредоточенноДумая про ту, что всех милей.Замечаю: домик скособоченный,Несколько старинных тополей.А за нами – мальчуган,               уверенноЕдущий на папе в детский сад,Видит, как шумит большое дерево,Срубленное год тому назад.

Рыбалки

Отец и дед рыбачили вдвоём.Был (час езды от Курского вокзала)Известный лишь немногим водоём,В котором потрясающе клевало.И наступал счастливейший из днейИ я стоял дозорным при уловах,И до смерти боялся окуней,Огромных, неестественно лиловых.Когда мы наш улов несли домой,Прохожие с расспросами совались.А дед с отцом рядили меж собойО рыбинах, которые сорвались.О! Были удивительно вкусныУловы те. От памяти немею…А после про рыбалку снились сныТакие,               что куда Хемингуэю!Но так бывало только раз в году,В конце весны.               От мая и до маяЯ ждал, не понимая, что расту,Как до сих пор ещё не понимаю.…И по чему судить, что мы растём?По счёту дней, иль памяти былого,Иль по тому, что умер водоём,А дед уже не принесёт улова?

О сказках

Читая сказки – мучась, холодея,Желая зла кощеям и ягам,Я удивлялся, что и чародеиНеравнодушны всё-таки к деньгам!А ведь у колдунов свои законы,Им ведом всемогущества секрет:Взмахнут рукою – прилетят драконы,Шепнут – и грянет ливень из монет.У магов на цепях томятся смерчи,А их чертоги только снятся нам.Но, видимо, платить по-человечьиПриходится порой и колдунам…

Люди

По духу, по плоти, по сути —Во всём, что природой дано,Они очень добрые – людиИ очень сердечные,               ноИх много,               их много на свете,Их море – людей!               ОттогоИм трудно бывает заметить.Заметить тебя,               одного…

Осенние пруды

Раз в год, в преддверье холодов,Отводят воду из прудов.И вот открыта память дна,Душа пруда обнажена!Дно вычистят. И лишь тогдаСюда опять придёт вода.Младенческую память днаУкроет мутная волна.А я бы не прожил и дня,Когда б хоть раз вот так меня!

Попытка к славословию