Двор на Поварской

– Прости, я хотел доставить себе удовольствие, а о тебе совсем не подумал. Нанюхался кокаину, и мне так захотелось пострадать… Я и начал страдать! Устроил вот такое представление. Неужели тебе не понравилось? Мы ж артисты! Ты должна была это оценить!

Лидка пристально посмотрела на него, словно увидела совершенно чужого человека.

– Пойдем ко мне, пойдем, прошу тебя! – Он было схватил ее за руку, но Лидка не захотела, чтобы он даже притрагивался к ней.

– Никуда я больше с тобой не пойду. Всё. Хватит. Прощай!

Она развернулась и быстро зашагала от него прочь. Настала эра Бориса Киреевского.

Эра моего деда.

Эра Бориса

Все эти полудетские годы, неокрепшие отношения, страхи, сомнения и разочарования были уже полузабыты, Москва брала своё. Шура танцевал в одном московском театре, Лидка – в другом, дороги их никак не пересекались, а специально их никто и не пересекал. Борис ей писал, часто и красиво. Но что молодой девушке делать с письмами в таком большом городе? Она вежливо отвечала, ничего не обещала, спрашивала, как там родня, Саратов, Волга. Эта переписка стала уже обыденной, как между близкими родственниками, когда досконально всё друг про друга знаешь, но по инерции или из приличия продолжаешь задавать вопросы. Так и шло, год или даже два, письма приходили реже, Борис писал, что тоже скоро собирается в Москву – вызвали его на интересную работу. А однажды прямо у ворот двора на Поварской Лидка увидела со спины красивого осанистого мужчину с чуть кудрявым непослушным вихром, который он все время поправлял рукой. Что-то знакомое было в этом жесте, что-то очень знакомое, и Лидка мучительно старалась вспомнить, кто так похоже делал из саратовских мальчишек. Но со спины элегантного мужчину не узнала. Она подходила к воротам, а тот уже зашел во двор и бодро зашагал скорее всего ко входу Клуба писателей, туда, направо. Просто больше некуда ему было идти – в том углу был их дровяной дворик с подземельем да вход в клуб. Лидка стояла уже на Поварской, за воротами, роясь в сумочке, и краем глаза глядела через решетку вслед незнакомцу. Не как все он был, совсем не как все. Со скрытыми повадками, породистый, в каждом шаге чувствовалось значение. Лидка залюбовалась силуэтом и приостановилась. Таких просто не бывает, подумала она, во всяком случае, она еще таких не видела. Она как-то привыкла, что все ее красивые друзья женщинами совсем не интересовались (среди балетных это часто бывало), но незнакомец выглядел по-другому, и не почувствовала она ничего двусмысленного, а уж такие вещи она различала хорошо. Забыла о нем, а через несколько дней столкнулась во дворе нос к носу. Это был Борис. Изменившийся, сильно возмужавший, оставивший в Саратове свою форменную шинель с фуражкой, прифасонившийся и посерьезневший. Они оба чуть не присели от неожиданности.

– Лидка! А я собирался написать тебе письмо! Чтобы с обратным адресом уже, чтобы было куда отвечать! – Борис раскраснелся от удивления и неожиданности.

– Приехал… Ты уже работаешь? Как ты? – Лидка смотрела на него во все свои зеленые глаза и еще не до конца верила, что тот хорошенький мальчик превратился в такого яркого мужчину. Хотя чувствовалась теперь в его глазах с поволокой какая-то сумрачность и неосознанная тревога: то ли недовольство собой, то ли окружающими.

– Работаю. Горький вызвал…

– Горький? – удивилась Лидка. – Вот как! А кем ты теперь?

– Директором Клуба писателей, дело новое и ответственное. А ты здесь живешь?

– Да.

Оба они странно себя почувствовали, встретившись тогда случайно в Лидкином дворе. Вроде по письмам были близки и шутили, обсуждали любые темы, вспоминали юношескую жизнь, как Борис ревновал тогда к Шурке, и про сестер-братьев, их любви и опыты, и про родителей, их проблемы и тревоги, и даже про мировую революцию могли перекинуться, и стихи Маяковского обсудить, а тут… Стояли оба, словно неживые, выдавливая из себя по слову, будто только сейчас на улице познакомились. Мешали им произносимые слова, оба привыкли друг друга читать, не слушать.

– Ну ладно, я как-нибудь зайду, – произнес Борис, отводя глаза.

– Да и мама будет рада тебя видеть. И сестра. Мы вон там, видишь арку? Заходи! – Лидка протянула ему руку, и он ее по-товарищески пожал.

Борис приходил теперь в их двор ежедневно, скромно здороваясь со всеми по пути, и скрывался за массивной дверью главного дома усадьбы, там, где располагался теперь Клуб писателей.

Лидка видела его иногда, как он проходил мимо китайских яблонь, заговаривал о чем-то с Тарасом, тот кивнул, нежно гладил головки двух Райкиных близнят, самозабвенно копавшихся в пыли, махал и кланялся Поле, которая сидела у входа в дом.

«Борис, Борис – красивое имя, лучше, чем Шура, правда? – спрашивала она у сестры. – Необычное какое-то. А Шура – девичье, скорее, да?» – «Ну да, уж стопроцентно мужское, но нормальное, чего ж необычного? – удивлялась Ида. – Я понимаю, если б его звали Антип или Елиазар, а Боря – чего ж тут такого? Красивое русское имя, если сына рожу, так и назову».

Любимое место во дворе. Поля с Милей, Борис с Яковом сидят. Мечтательная Лидка с сестрой Идой стоят. 1930-е гг.

«Нет, совсем даже необычное, – Борис, Бо-рис», – настаивала Лидка и слушала себя, как произносится это имя. Стала почему-то постоянно думать о нем, Борисе, ежедневно проходящем мимо их входа в подземелье. Лидка старалась чаще бывать дома и невзначай попадаться ему на глаза – вешала белье, например, именно в то время, когда он шел на работу или, закончив ее, выходил во двор. И не нужно совсем ему было знать, что белье часто вывешивалось сухим и даже уже глаженным – какая разница, главное, Лидка должна была его красиво развешивать, а уж это она могла, безо всякого сомнения, – балерина же!

И вдруг однажды увидела его, Бориса, у самого входа в их подземелье. Сначала даже не поняла, что это он. Она поднималась по кривым ступенькам вынести мусор, неприбранная и запыхавшаяся, а он стоял прямо в дверях, закрывая собой весь белый свет. Лидка сощурилась и не поняла, чья это тень, кто там так не вовремя, зачем? Она заслонилась рукой от солнца, пытаясь рассмотреть пришельца. Но палило вовсю, и она только и увидела ярко-белые подсвеченные волоски, как светящийся нимб над его головой. Обошла кругом и когда, наконец, поняла, что это Борис, вспыхнула от неожиданности.

– Здрасьте, – выдохнула она.

– Вот, решил зайти, – просто ответил он.

– Сейчас, я быстро мусор выброшу, неудобно так, некрасиво, подожди, не уходи, стой здесь, – и она побежала с ведром к большому баку, который стоял у самых ворот. Торопилась очень. Борис стоял на том же месте, стоял, не двигался, как она просила.

– Да, извини, ну, как у тебя на работе? – несколько официально произнесла Лидка, хотя внутри все трепетало.

– Да все хорошо, вроде не жалуюсь, – сказал он. – Я все время наблюдаю за тобой в окно. Я уже две недели не могу работать.

– Что же тебе мешает? – Лида сделала вид, что не понимает, о чем речь. Она, с одной стороны, была разочарована, что город так быстро пал, и дальше томно развешивать белье, призывно вздыхать и выстраивать сложный природный сценарий отношений мужчины и женщины, продумывать шаги наступления уже было не нужно, а с другой – она понимала, что чары ее колдовские на самом взлете, если такой мужчина сам идет в сети, спрятав куда подальше свою мужскую гордость.

– Я утратил работоспособность, – прозвучал странный ответ. – Я иду на работу, чтобы увидеть тебя, прихожу и весь день смотрю на тебя в окно. Мне кажется, что мне снова восемнадцать. У меня встали все дела…

– Чем же я могу помочь? – подняла на него Лидка изумрудные глаза.

– Не знаю… Давай куда-нибудь сходим.

Роковая Лидка

– Куда? – Лидка машинально задавала вопросы, ответы на которые ей совершенно неинтересно было слышать, просто поскорей бы с ним, с Борисом куда-то уйти, чтобы он взял за руку и повел, неважно куда, просто увел и всё… – Так куда, говоришь, ты хотел меня пригласить? – еще раз повторила Лидка, подпуская в голос интонацию заинтересованности, но так, самую малость.

– В ресторан можно, в «Яр» на цыган или хочешь, в «Эрмитаж»…

– В ресторан? – удивилась Лидка. – У меня, что, такой голодный вид? Как-то банально это, в ресторан…

– Скажи, что ты хочешь, и я все исполню! – Борис это произнес так, словно стоял перед главнокомандующим.

– А пойдем-ка в Планетарий! Там такие лекции, очень научные, про планеты, звезды. Сестра ходила, рассказывала. Я давно хотела посмотреть, но всё никак не могла собраться. – Лидка была уверена, что она это хорошо придумала, про Планетарий-то.

– Ровно в семь за тобой зайду, – обещающе произнес Борис.

– Я сама выйду во двор, не надо заходить, – попросила Лидка, испугавшись, что их бедненькое и сыренькое подземелье испугает директора Клуба писателей.

Борис еще раз пристально посмотрел на нее, продырявив взглядом насквозь, а Лидка только сильнее схватилась за ручку пустого цинкового ведра, чтобы устоять и не броситься ему на шею.

– До встречи, Борис Матвеевич, до вечера…

Самое важное, о чем сейчас думала Лидка, – в чем пойти, как одеться, ведь до вечера оставалось с гулькин нос! Внешности она уделяла много времени, но цель ее заключалось в том, чтобы выглядеть не кричаще и ярко, а чисто, опрятно и достаточно скромно, с тем самым изысканным шиком, который она себе могла легко позволить, – шила она прекрасно, вкус у нее был отменный. Они с Идой даже организовали у себя в комнате кружок кройки и шитья, поскольку Лидка устала от постоянных соседских просьб что-то выкроить, стачать и сметать, да и времени на это не было. А теперь по субботам – будьте любезны, с 3 до 5 прошу вас с вашими выкройками и моделями ко мне в подземелье – «Зингер» всегда в ожидании, стол пуст, ножницы, мелки, катушки, сантиметровые ленты, все готово, во всем помогу, всему научу. А так, вдвоем весело: одна кроит, другая строчит и вместе соседкам все объясняют, красота!

Лидка подошла к большому шифоньеру из красного дерева и распахнула широким нетерпеливым жестом дверцы, будто собиралась в него войти. Платьев было совсем немного, но штучные, продуманные, отделанные и сшитые без единой торчащей нитки, одинаковыми по размеру стежками, с аккуратнейшей изнанкой, все высококлассной собственноручной работы – не отличишь от ламановских. Она даже совсем не мучилась в выборе, просто сняла с вешалки довольно скромное легкое платье, светло-синее, в белый мелкий, почти незаметный горошек с необычным, удивительно ажурно вышитым большим воротничком. А на воротничке были маленькие разные по размеру звездочки, ну и что, что пятиконечные, в то время другие звезды были не в моде! Зато объемные, прямо выступающе-выпирающие и ярко-красные. Лидка набросила платье, туго застегнула красный узенький поясок, который заранее взяла у Идки, надела белые носочки и красные с ремешками туфельки на каблучках – вот так она оделась на то первое свое московское свидание с Борисом! Повертелась еще у зеркала и закрыла, наконец, шкаф, удовлетворившись увиденным.

Они стали снова встречаться, мой дед и моя бабушка. Они впились друг в друга, как саратовские мартовские клещи, не всё ж коты бывают мартовскими! Они пили кровь друг друга, заставляли ревновать, потрошили душу, заглатывали друг друга, умирали от любви, держались за руки. Они страшно мучили друг друга, не все было гладко. Они оба были необычными людьми и во многом не совпадали. Но обоих объяла тогда нечеловеческая страсть, доставляющая мучения физические, страсть, случающаяся довольно редко среди людей. Лидка вдруг бросала все и уезжала на гастроли, хотя легко могла отказаться. Борис пил и страдал. А через месяц она возвращалась и узнавала, что он теперь не Киреевский, а Болидов, что он «болеет Лидой», как объяснял. И подписывал все свои статьи именно так – Борис Болидов – Борис болеет Лидой… И пусть все об этом знают. Болел долго, острое состояние перерастало в хронику, потом недуг снова обострялся, опять затаивался, но никогда не проходил, симптомы были постоянны. Лечение Борис подбирал неудачное, но очень обычное для русского человека – пил. Он пил, ревновал, писал письма, слал телеграммы, снова «лечился». Во время одной из ремиссий Лидка забеременела. Долгое время все было прекрасно и многообещающе: прогулки в парке Горького и поездки в Сокольники и на Сетунь, подарки и рестораны, обещания и планы на будущее.

Кормящая Лидка, 1933 г.

Борис казался абсолютно счастливым, когда родилась дочка. Долго подбирали имя. Родня все была недовольна: то Иде не понравится и она старается отговорить новоявленную мать, то Ароша сделает гримасу, то Борис выступит категорически против. Тогда Поля положила долгим выборам конец: пусть станет Аллой – на древнееврейском это «богиня»! Кто против того, чтобы такая красавочка стала богиней, поднимите руки? Кто против того, чтоб девочка стала самой счастливой на свете, кивните головой? Кто не хочет того, чтобы крошка стала в будущем примером для всех? Азохен вэй! Есть против? Куш мир ин тохас! Есть воздержавшиеся шлимазлы? Тогда назовем девочку Аллой, богиней! Всё, мать моя, споры окончены!

Вся большая семья бросилась залюбливать Аленку – деды-бабушки, дядьки-тетки, двоюродные-троюродные, саратовские-московские. А как же: первая внучка, продолжение рода, важно очень. Потом и другие внуки от других детей пошли, ото всех, кроме Ароши. Женился он на Борисовой сестренке Вале, хрупкой болезненной девушке, тонкой и прозрачной красавице с постоянными мигренями. Тупиковая оказалась ветвь, жалко…

Лидка и Борис.

Детские игры

Детей в то время во дворе водилось много, подземный народ был многодетный, малообразованный, обслуживающий – уборщицы, няньки, дворники, повара, ну и все, кто должен был быть у большого начальства на подхвате, тогда ж и ночью часто вызывали по неотложным сталинским делам. Им и отдали почти все подвалы двора на Поварской, запихнув по несколько семей в длинные, убогие, мрачные и сырые коммуналки.

Как Аллуся подросла, у нее сразу же образовалась подружка – Зинка, Зизи, дочка чьего-то личного водителя. Когда Аллусе, как называла ее Лидка, исполнилось три, а Зизи шесть, почти всю воспитательную ответственность сложили на хрупкие плечи соседской девчонки, хотя пропасть (в переносном смысле, конечно) во дворе было невозможно: хотите не хотите, но дети никогда не оставались без присмотра – чья-нибудь хоть какая более-менее зрячая бабушка с нарушенным теплообменом и вечно мерзнущая обязательно грела на солнце свой радикулит или искореженные жизнью колени. Уж присмотреть за чадом, пусть и не своим, точно никого не надо было просить – такое ощущение, что дети были общими.

Но однажды недосмотрели. Летнее время было, китайка уже наливалась, но до зрелости ей было еще далеко, не покраснела даже, июль месяц. Зизи с младшей двухлетней сестренкой да с четырехлетней Аленкой гуляли, копались в пыли, играли, а когда надоело, решили яблочек нарвать. Сначала Зизи попробовала – кислые, червивые, – хоть и сморщилась сначала, но есть можно, сказала. Потом Аленка откусила – не, я такое не люблю, ну а малышка-сестренка начала уплетать с удовольствием за обе щеки и еще все время просила. Ветки нагибали, китайку обрывали, да в рот. Алена ушла к себе, сестрички остались во дворе обкусывать кислятину. К вечеру обеим стало плохо, рвота, понос, температура. Мать их все бегала по двору в поисках рецептов от дизентерии, а что тогда было – марганцовка, и всё. Ну еще рисом советовали покормить, отваром коры дуба напоить, но девочкам становилось все хуже и хуже, младшая так совсем ослабла и не могла уже встать на ноги, оседала. Еле перетерпели в мучениях ночь, а рано утром побежали на Трубники, Трубниковский переулок, в поликлинику. Младшая была уже совсем плоха, Зизи еще из последних сил держалась. Бросились без очереди, но это не помогло.

– Ну и что вы мне ее притащили? – спросила грузная докторица, осмотрев младшую. – Помирает она, несите домой. Помочь уже нечем, интоксикация тяжелая. А эта с перспективой, – ткнула она пальцем в Зизи. – Выживет. Должна.

Маленькая Алла Киреева. 1935 г.

А что, обычное дело – сесть на горшок у входа в Клуб писателей! Лидка с маленькой Аллой. 1933 г.

Уж не представляю, что могла испытывать бедная мать, таща на себе домой своих девочек, зная, что они могут умереть. Младшая помучилась еще пару часов и отошла в мучениях, как докторица и предсказала. Зизи еле выкарабкалась, отпаивали всем двором, не могли допустить двух нелепых детских смертей, не могли отдать обеих. Больше всего испугалась тогда Лидка.

– Ведь Аллуся с ними была… Ведь могла наесться… Господи, я б не выжила! Какое счастье, что она яблоки эти проклятые не любит! А как Зинку-то жалко, большая уже, все понимает, винить себя будет… – Лидка причитала и причитала, ночью плакала, ей было всех жалко: и девочку-покойницу, и сестренку, что накормила ее зеленцой, и мать-страдалицу, и Аленку, и себя, и весь двор, и даже докторицу, что не могла помочь, а ведь хотела, наверное. В общем, кое-как Зизи поставили всем двором тогда на ноги, нашли еще профессора какого-то с порошками, выходили, слава богу. Мать та бедная, Лизавета, посудомойка из клубного писательского ресторана, приходила, еле волоча ноги с работы, и тяжело усаживалась под той яблоней, что отняла жизнь ее малышки. Сидела, губами шевелила, то ли молилась, то ли с девочкой своей разговаривала, никто и не прислушивался, и ее не тревожили.

Девчонки обошлись, вроде время прошло, они росли, бегали по крышам, помогали Тарасу, играли в тряпочные куклы в беседке и прятались в одной из будок, которые стояли с незапамятных времен по обе стороны от входа во двор. Заколочены они не были, старенькие, покосившиеся, некогда полосатые, в черно-белую полоску, как на старинной картинке. Но краска пооблезла, и будки уже давно слились с дворовой природой. Иногда по вечерам в ней устраивались парочки с бутылкой вина и охами-вздохами. А днем там играли дети. Девчонки облюбовали правую – левую Тарас давным-давно занял под свои дворницкие инструменты. Девочки, правда, еле-еле доставали до окна будки (им приходилось для этого вставать), но игра была интересная: одна сидела, ничего не видела и рассматривала пыльный пол, метр на метр. Другая стояла, как постовой, и рассказывала, не называя имени, кого она видит. Той, что внизу, надо было догадаться.

– Вот, значит, вышла она в полосатой юбке, – начинала Зизи. – Волосы черные, волнистые, короткие. Машет кому-то рукой. Очень красивая тетя. Ну, догадалась? Ну юбка у кого полосатая?

Аллуся сидела, насупившись, и вспоминала, у кого из их двора полосатая юбка…

– Это ж у тети Иды!

– Ну, правильно, у тети Иды, у кого ж еще, она у тебя модная! Давай, теперь твоя очередь на часах стоять! – Она садилась, Аллуся вставала.

– Вошла тетя в светлом пальто, с прической! Нет, со стрижкой! Самая высокая у нас во дворе! Иностранная! Которая не русская!

– И чего я должна угадывать, если ты все сама рассказала? – удивлялась Зизи. – Пойдем лучше на прилавок смотреть!

Это тоже была своеобразная игра – смотреть за чуть запотевшее стекло прилавка в продуктовом магазине, где лежали продукты на подбор. Еды тогда было достаточно – с деньгами было худо. Лидка получала мало – что там артисткам балета-то платят! – дорабатывала шитьем и не гнушалась никакой работой. Как не стало Горького в 1936-м, Борис перестал быть нужен в Клубе писателей и уехал на заработки в Сыктывкар, высылая копейки домой. Уехал надолго, и Лидка не понимала: то ли он сбежал от сжигающей его любви, то ли искал новую. Слали друг другу постоянные телеграммы, переговаривались, жили, меняя гнев на милость:

«Поздравляю днем рождения желаю стать прежним Борисом хорошим отцом много работать целую Лида»;

«Поздравляю любимую родную доченьку желаю здоровья успехов балете почему молчите заставляете нервничать целую Борис»;

«Получил чудесный дамский драп стоит всего 900 обещанные пятьсот переведу конце месяца целую Борис»;

«Лидусенька три недели лежал крупозное воспаление теперь все хорошо сообщи куда слать деньги не мучай молчанием сообщи здоровье твое Аллы целую Борис»;

Телеграмма Алле от отца

«Высылал деньги прошлый месяц получка двадцать пятого немедленно вышлю мне здесь очень трудно срочно извести что с Аленочкой целую Борис»;

«Аллуся поправляется после тяжелой ангины пишешь тебе трудно тебя никто не гнал мог работать при желании Москве крепко целуем»;

«Доченька срочно телеграфируй где мама когда каникулы переведу днями тебе деньги целую папа»;

«Получил письмо одна сплошная нелепость брось нервничать фантазировать целую Борис»;

«Папочка почему не отвечаешь деньги не шлешь купим ботинки скучаю целую мама Алла»;

«Любимых родных поздравляю новым годом этом году увидимся высылаю треть зарплаты купил валенки здесь сорок Аленушка ласковая балерина злая мама целую всех доброволец Борис».

Вот так, короткими строчками узнавали о хорошем и плохом постфактум. Привыкли, перестали удивляться. Жили как могли, не жировали, не бедствовали, есть было чего, но деликатесов себе не позволяли. Девочки и придумали себе «набирать» продукты таким образом в магазине. Постоят, посмотрят, поедят глазами, да можно и домой, на кашу да картошку. Один гастроном был на Садовой; они бегали туда через проход между жилым домом и кинотеатром «Первый», который позже стал Театром киноактера. Игра была захватывающая и ответственная, а девчонки маленькие, худенькие, никому не мешали, прилипнув к чуть запотевшему стеклу прилавка и слившись с ним. А их, собственно, никто и не замечал.

– Ну чего? Икру сегодня берем? – спрашивала Зизи, глядя на большие синие металлические банки, наполненные под завязку тугими севрюжьими икринками. Одна банка, верхняя, всегда была открыта и истекала желтой маслянистой слезой.