Портрет поздней империи. Андрей Битов

Так вот и сейчас, то первое предложение того текста я пишу по памяти, потому как опять не понимаю, откуда взять точную цитату. «Это нам только кажется, что мы про Пушкина знаем все, на самом деле мы не знаем даже размера его ботинок».

Если поразмыслить, отсутствие такого важнейшего знания, размера ботинок Пушкина, конечно, неизмеримая потеря для пушкинистики, которую она даже и не приметила. А между тем сам Александр Сергеевич в своих дневниках настоятельно советовал записывать всякие мелочи, которые и составляют бытовую культуру времени. Кроме определения личностей и событий, перелагания анекдотов сам Пушкин иной раз, возвращаясь с раутов и балов, аккуратно заносил в дневник и такие пустяки, как то: кто в каком мундире был, кто одет дитятей, кто скоморохом, кто шутом и всякие другие будто глупости, на которых потом взрастали цельные его произведения. При таких заметках случалась порой приписка автора: «Замеч. для потомства».

Вслед за своим старшим товарищем АБ так же ценил безделицы, что не всякий раз памятью упомнишь, и исправно твердил о них. Что стоила петрушка в каком-нибудь 70-м году 20-го века? — три копейки. А ведь без нее, петрушки, никак не разочтешь, почем отпускали корову крестьянину в 20-х годах века 19-го. Беспокоила его и стоимость бутылки водки в разные времена, что, безусловно, всегда весьма актуально. Так именно он и сообразил, что «поллитра» выдумана в России в каком-то мохнатом времени Петра Первого.

Мы дневников по-прежнему не пишем и ничему не научились.

Кто бывал у АБ на Краснопрудной, знает, что посиделки обычно проходили на кухне за старым дубовым столом на фоне старого дубового буфета. Оба — и стол, и буфет — некогда явились в Москву из Петербурга, тогда еще Ленинграда. Это семейное наследие. Их заказал краснодеревщику дед (или прадед?) АБ еще в начале 20-го века.

Если же любопытный посетитель отваживался заглянуть в жилую комнату, он непременно знал любимую игрушку хозяина — Пушкин на лошадке. Чудо это когда-то сотворил Резо Габриадзе, вырезав из листа фанеры, и подарил восхищенному другу. Резо Леванович украсил волоокую лошадку дивными стекляшками и камушками, обвешал серьгами и браслетами, а Пушкина одарил пером. Живописный объект этот как-то хитро прикреплялся к старинному круглому столику. Если нежно тронуть лошадку, она принималась скакать, а наездник Пушкин помахивал ручками собравшимся.

Столик круглый, по затее старых мастеров, предназначался для чайных и кофейных церемоний. И правда, почти всякий раз наблюдались на нем маленькая чашечка с остатками кофе и пепельничка с окурком. Обозначая некое присутствие.

Был у АБ и настоящий письменный стол. Тоже старый, с зеленым потертым сукном. Никто или мало кто видел хозяина за этим столом занимающимся.

Как-то взялись какие-то люди отреставрировать этот суконный стол. Но только испортили дело. АБ впал в ярость. Стол, однако, был здесь никак не виноват. Но так и остался неприкаянным, заваленный книгами и бумагами.

Писал АБ обыкновенно (в последние годы) либо лежа в кровати — ручкой в толстых тетрадях, либо в ноутбуке, который размещался на еще одном, также старом, сложенном ломберном столике. Это — к слову.

Раздавая телевизионные интервью, АБ по обыкновению садился за круглый столик рядом с лошадкой и как бы, может быть, собеседовал с Пушкиным, а вовсе не с выставленной камерой.

Однажды мы с Оксаной Ивановной, бывшей тогда его секретарем, воспользовались долговременным отъездом хозяина и решили навести хотя какой порядок в доме. Заручились даже и разрешением, что было сделать непросто. АБ любил свой порядок, который частым посетителям его жилища хорошо известен.

Мы изрядно потрудились − призвана была уборщица, куплены стиральная машина, диван и новые шторы. Когда пространство пришло к какой-то стройности, с изумлением обнаружено было в сиянии новой чистоты: Пушкин скакал на лошадке… без головы. Потерял, вероятно, в радостях уюта. Неописуем ужас, охвативший нас. Представлять АБ, открывшего потерю… Дело пахло убиением младенцев. Предприняты были тщательные розыски — под столами, шкафами, диваном. Головы как не бывало.

Резо Леванович в это время был в Москве, и мы, собравши мужество, позвонили ему и поведали о своем бедственном положении. Он все следствия происшествия представил себе живо и проявил невиданную отзывчивость.

«Ладно-ладно», − сговорчиво пробубнил Резо Леванович своей мягкой южной интонацией. Велено было доставить калеку в руки мастера.

Оксана Ивановна, подхватив лошадку под мышку, помчалась на Мосфильмовскую, в московскую квартиру Габриадзе. Резо Леванович, усердно кряхтя, выпиливал из фанеры Пушкину новую голову и аккуратный его цилиндр. Раскрашивал, винтил, чтоб голова приросла обратно и, как старенькая, встала на место.

Словом, лошадка с именитым всадником прискакала домой и разместилась за столиком.

И вот приехал АБ. Он подивился блеску перемен. Но острый взор его затмился лишь на миг и прозорливо обратился к столику.

«Ё! — присвистнул он в чудесном восторге. — А Пушкин-то! Пушкин! С головой!»

Оказалось, что пушкинская голова задевалась куда-то довольно давно. Обнаружив это чудовищное исчезновение, АБ впал в отчаяние, уныние, печаль. Открыть Резо такую утрату − немыслимо.

Непонятно было, как вообще поправить дело. Просить помощи не у кого. Искусных чудесников, кроме самого Резо, не наблюдалось в округе. Страшная правда была тогда скрыта. История на время оставлена с покоем.

И вот теперь цельный Пушкин снова скакал на лошадке, помахивая нам счастливыми ручками.

Кстати. Если кто забыл про ботинки,− размер ботинок у АБ 43-й. Чтоб не мучился таким простым вопросом неведомый нам восторженный потомок, который когда-то заживет с АБ дружно и весело. Так же, как дружно и весело живет Андрей Георгиевич с Александром Сергеевичем.

Занавес.

2019

Вместо постскриптума

Андрей Битов

Предположение жить. 1836

(Современник и потомок)

В любви нашей к Пушкину, конечно, всего много. И конечно, она давно уже больше говорит о нас, чем о нем. «Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет…» И впрямь, второй первой любви не бывает. А мы всё хотим как впервые, всё не забываем. И уже не столько Пушкин — наш национальный поэт, сколько отношение к Пушкину стало как бы национальной нашей чертою. Одно — что уже ни одна жизнь не обходится без его стихов, другое — поклонничество, чрезвычайно развитое. До страсти, до пристрастия, до сектантства. Есть пушкинисты, пушкиноведы, но есть и пушкинофилы, пушкинианцы — пушкинолюбы. Пушкинофобии практически нет, хотя она узнаваема с одного раза как нечто типологическое, то есть могла бы проявляться куда чаще как особая степень снобизма. Дух противоречия в отношении канонизации Пушкина проявляется очень слабо; спор заходит лишь о степени любви или о ее точности, спор поклонников как соперников; будто мы в силах добиться ответной любви за силу и проникновенность чувства: тут каждый считает себя наиболее достойным и таит надежду.

Текст написан при участии Оксаны Леоненко (Москва).

Александр Великанов

Москва

«Качок»

Те, кто не знал Битова молодого, с трудом поверят, что он был тем, что сейчас называется «качок». Его шея была шире головы, грудные мышцы резко выделялись на фигуре. Он занимался классической борьбой. Андрей хвастался, что раньше иностранцев для себя открыл то, что после получило название «культуризм». Открыл еще в школе, в последних классах. Таким культуристом Битов поступил в Горный институт. Там познакомился с Яковом Виньковецким, который страшно завидовал его борцовским успехам. Сам Виньковецкий состоял в Литобъединении Горного института, известном в Ленинграде, и решил тоже похвастаться перед Андреем, пригласив его на занятие кружка. Андрею кружок сразу очень понравился и когда руководитель Глеб Семенов попросил его почитать что-нибудь свое. Андрей пообещал в следующий раз. Но у него ничего не было, что делать? Помогла любовь к мистификации: он взял поэму старшего брата, журналиста Олега, и что-то мелкое написал сам.

На следующем занятии он все это прочел и очень удивился, когда Семенов поэму старшего брата разругал, а мелкое, что написал Андрей, похвалил!

Так началась замечательная карьера писателя Битова. А Виньковецкого судьба закинула в Америку, где он очень преуспел на геологическом поприще, но за какие-то махинации попал под суд и, чтобы сохранить для семьи все, что было накоплено, не дожидаясь суда, покончил с собой. Андрей часто вспоминал его воистину героический поступок.

* * *

Этой истории не было бы, если бы Андрей Битов не был влюблен в прекрасный самогон моей жены Розы. Он дал ему название «Розовый крепчайший».

Было время, и совсем недавно, в Москве не было не чего-нибудь, — а простой водки. Сейчас это даже трудно представить, что за водкой стояли очереди с утра до вечера. Каких только случаев не было. Давали по справкам о смерти — на поминки, о свадьбе — на праздник. С ночи ставили в очереди ночных сторожей и уборщиц, покупавших «на коллектив». Я сам как-то, обзаведясь справкой о покойнице, купил водку. Правда, первую рюмку мы выпили не чокаясь — за усопшую.

Но и пьющий человек не дремал. У многих, в частности у моей жены, неожиданно появился талант самогоноварения. При ее медицинской закалке самогон выходил высшей пробы. Были задействованы семь емкостей по три литра, получилась «неделька» — как ее тут же окрестили друзья.

Маленькие тогда внуки собирали корень калгана, мы его сушили и резали. Настаивали чистейший самогон на этом корне. Получали некий напиток, явно целебный. Выпив его, один (одна) член Верховного совета сказала: «Чувствую, сразу полегчало в печени». Другим тоже полегчало выжить в это тяжелое безалкогольное время. Спрос рождает предложение, работа пошла; «недельки» заполнялись и опорожнялись в скороварку, над которой высился сложнейший аппарат.

Но однажды наш друг великий микрохирург, узнав об этом страшном самодельном приборе, принес в подарок маленький американский теплообменник для переливания крови во время операции на сердце. Величиной с портсигар или очечник, он работал с поразительной производительностью. Перегонял четырех пьющих мужиков запросто. Феномен, умещающийся в карман. Наша «фирма» расцвела и завоевала новых приверженцев. Битов был «первый из равных».

Но годы шли, законы, хотя и не отменялись, но как-то старели и умирали. Началась перестройка, а потом и постсоциалистическое общество. Водка появилась в несметном количестве наименований. И, хотя нашей калгановки среди них не было, «фирма» как-то сама собой распалась, и американский прибор спокойно лежал на полке шкафа. И вот как-то Битов спросил у жены, куда же делся ее чудный самогон. Жена как-то ответила неточно, и получилось, что сломался (хотя это невозможно) американский кардиологический аппарат. Или Битов так понял. Неизвестно.

Только звонит наша подруга, она же подруга жены микрокардиохирурга, и говорит, что она нам привезет два новых аппарата, которые лежат в московской квартире хирурга. Мы возражаем: нам они не нужны, у нас и тот аппарат чудесно работает, просто он нам уже не нужен, кругом просто море водки. «Но мне звонила из Берлина подруга и сообщила, что у вас, наверное, сломался аппарат, и ее муж решил, что если так, то есть еще в московской квартире парочка, и попросил Вам их передать».

Полное недоумение, но мы решили в этом разобраться. И вот что выяснилось. Битов в Лондоне встретился с О. Иоселиани и в разговоре рассказал, что моя жена гнала чудесный самогон, настоянный на калгане, что замечательно, но сейчас это уже в прошлом. Больше самогона нет уже несколько лет; наверное, сломался самогонный аппарат. О. Иоселиани через некоторое время в Париже встретился с микрокардиохирургом. А тот сразу позвонил в Берлин жене. Уже она позвонила в Москву своей и моей жены подруге. Таким образом, нам привезла аппарат подруга моей жены. Теперь у нас целых три теплообменника для операций на сухом сердце.

Эта история напомнила мне известный в свое время фильм «Если бы парни всей земли», там, правда, речь шла о необходимом морякам лекарстве. Но и в нашем случае лекарство для наших широт необходимое.

* * *

Где-то в 60-х годах в Ленинград приехали молодые английские писатели, и в Союзе писателей решили, что их должен принять молодой ленинградский писатель. Стал искать, а никто из писателей не говорил свободно по-английски. Тогда это было «немодно», даже как-то подозрительно — не фарцовщик ли. Вспомнили Битова. А Битов кончил единственную в Питере английскую школу. Попросили его. Нужно показать Ленинград, сходить в ресторан. Платить будет человек, который будет с ними. Наш человек, вопросов ему лучше не задавать — он не по части писателей. Он — от НИХ.

Сидят в ресторане, выпивают, и англичане спрашивают: «Как вы, Андрей, относитесь к советской власти?». Вопросик лихой, в то время особенно. Но Андрей начинает подробно и полно на него отвечать. Иностранцы (писатели) довольны и качают головой. Наш человек что-то силится понять. Расплачивается, и встреча с английскими молодыми писателями окончена. Все прощаются. Однако на следующий день Битову звонок от НИХ. Вежливый незнакомый голос просит зайти. Битов приходит — полковник любезно просит садиться (хочется добавить — предлагает папиросу «Казбек») и говорит, что их сотрудник рассказал, что вам задали провокационный вопрос — как вы относитесь к советской власти. Вы ответили, но что вы им ответили, он передать не смог. Не получилось у него ничего. Так не могли бы вы сами рассказать это мне. Битов повторяет. Полковник как-то весь напрягается; чувствуется, хочет понять. Но… Потом говорит: «А не могли бы вы все это рассказать прямо самому товарищу генералу?»

Пошли к генералу. Тоже любезен, спрашивает, как дела в литературе и вообще… Ну, расскажите нам. Битов рассказывает, что он ответил иностранцам. Генерал тоже как-то весь напрягается — чувствуется, хочет понять. Но… Спасибо за визит. Рад был познакомиться.

Поскольку Битова оставили в покое, генерал понял — ответил хорошо… Если вообще понял.

* * *

Гости собрались на даче у Андрея Битова… Выпито было уже достаточно, и основная часть (точнее, все, кроме меня и Андрея) разошлись спать. Мы беседовали. Естественно, на какую-то высокую тему. Но темы быстро менялись, как и положено в нашем подпитом состоянии. Прыгали то туда, то сюда. Вдруг Андрей говорит: «Саша, что ты видишь общего между мадам Бонасье и Фанни Каплан? Я вижу близость их судеб!» Я задумался. И как-то сразу решил: «Андрей, не знаю, как ты, но я сейчас должен немедленно идти спать. Голова уже не варит». Наутро этот разговор как-то забылся. А через некоторое время я его вспомнил, рассказал Андрею, но он, оказывается, его уже и не помнил. Я же этот странный вопрос о Фанни и Бонасье время от времени вспоминал и как непонятную мне хохму даже рассказывал.

Прошло много лет (лет тридцать), и я, уже сидя у себя на даче в Тарусе на веранде, вспомнил эту историю. Сидевшая рядом Белла Ахмадуллина выслушала ее внимательно и минут десять молчала. Я уже подумал, что она забыла о ней — нет, оказывается, думала. «А знаешь что, Сашка, Андрей прав. Я еще в детстве, читая „Трех мушкетеров“, не понимала, зачем в романе взялась Бонасье, она только сбивала игровой темп романа. Как-то лишняя она в нем. Никакого отношения к действию не имеет. Такая же и Фанни Каплан — какое она имеет отношение к смерти Ленина? Никакого. Просто тоже в этой истории лишняя».

Действительно, кто только не имел отношение к смерти Ильича, даже сам Свердлов. При чем тут полуслепая безумная фанатичка Каплан? Просто так было истории проще. Вот и стала бедная еврейка убийцей Ленина.

Белла очень уважала и любила Битова — не мог же он (даже в нетрезвом виде) сказать чепуху!

Фрагмент из книги «Интимная книжка», 2017

Мне кажется, что у Андрея Битова было желание чем-то расширить, что-то добавить к своему тексту. Например, к «Пушкинскому дому» он написал целый том «Примечаний к общеизвестному». И когда он объединил под одной обложкой «Оглашенные» (издательство Ивана Лимбаха, 1995 год) повести «Птицы», «Человек в пейзаже» и «Ожидание обезьян», он решил расширить их огромным (173 страницы) послесловием. Там было более двадцати разделов. Мне он предложил написать на выбор: от алкоголика, художника или архитектора. Я выбрал архитектора.

Сущее и несущее

Послесловие к «Оглашенным» А. Битова

Я, конечно, понимаю, что писать такое словами, да еще как послесловие к книге писателя, по меньшей мере неэтично. Однако то, что я сам не пишущий человек, а простой строящий архитектор и что писатель — мой многолетний близкий друг, позволило мне решиться на нижеследующие рассуждения.

Луначарскому приписывают такие слова: «Я берусь все на свете объяснить с точки зрения марксистской философии, кроме того факта, что все новые течения в искусстве начинаются с живописи». Так вот, если в XX веке все художественные течения начинались с живописи, то наиболее сильное влияние на людей в наше время оказывает архитектура. Совершенно неважно, знает ли человек имена Миса ван дер Роэ, Корбюзье, Гропиуса, Мельникова, Бофила, Роджерса, Захи Хадид. Он, может, и слыхом не слыхивал о них, но порожденные Мисом ван дер Роэ «стеклянные коробки» стоят по всему миру, от Нью-Йорка до улицы Тверской (гостиница «Националь»), и даже в каждом областном городе есть своя «стекляшка». А живя или работая в доме из «стекла и бетона», почти никто не ассоциирует его с именем Ле Корбюзье. Я в данном случае утверждаю сам факт и не хочу вдаваться в качественные его оценки. Нравится нам это или нет, но именно эти архитекторы заложили основы среды нашего обитания, а следовательно, и какие-то важные стороны нашего мировоззрения. Влияние архитектуры сказывается и на представителях других искусств (как у нас говорят — «смежниках»). Даже терминология архитектуры переходит в литературу. Например, возник архитектурный стиль «постмодерн», и через некоторое время критика уже заговорила о «постмодернистской» литературе.

Сейчас в мировой архитектуре господствуют три основных направления: постмодерн, хай-тек и деконструктивизм. Я убежден, что все новое и сто́ящее в литературе так или иначе соотносится с этими архитектурными стилями. Возможно, не прямо, а приблизительно так же, как наши «стекляшки» похожи на знаменитый мисовский «Сиграм».

Если термин «постмодернизм» уже прогрызен литературной критикой буквально насквозь, то, наверное, что такое архитектура в стиле хай-тек, нужно немного пояснить. «Хай-тек» означает — высокое, великолепное качество, технология. Самым известным и одним из первых крупных зданий этого стиля стал Центр Помпиду в Париже, наиболее ярким — здание фирмы Ллойдс в Лондоне. Самые известные имена: Роджерс, Пьяно, Фостер, Чуми. Если у кого-нибудь названные мною имена не вызвали никаких ассоциаций — представьте себе крупный современный химический завод с емкостями, трубопроводами, открытыми фермами и т. п. — это, грубо говоря, и есть архитектура стиля хай-тек, некое обнажение великолепных, прекрасных технологий.

Наконец — деконструктивизм. Здесь сложнее — этот стиль самый молодой. Если постмодерн и хай-тек имеют свои классические примеры, то деконструктивизм их только создает. Я не рискну их назвать (хотя они есть — и в Германии, и в Париже) — главные достижения этого стиля пока еще на бумаге. Попытаюсь описать этот стиль словами; правда, моя попытка безнадежна. Пожалуй, это стиль-обманка. Все, что ты видишь и по привычке принимаешь за конструкции (в смысле «несущие») является декором, а сама конструкция (несущая) спряталась, ее-то никто и не видит. В этом стиле есть вызов общепринятому — «что полезно, то и красиво»; демонстрация того, что возможности позволяют настоящие (несущие) конструкции и вовсе скрыть: есть для того и умение, и технический уровень. Вот очень приблизительно и, конечно, неточно — такой стиль деконструктивизм.

Поплавав в архитектуре, попытаюсь пристать к литературному берегу. Пристаю и тут же с легкостью дилетанта рискую ввести в критику новый термин — «литература деконструктивизма». Более того, мне кажется, что «Оглашенные» и есть образец этого нового стиля. И не только образец, но и сам, если можно так сказать, путь возникновения стиля. Роман, пожалуй, начал писаться раньше (впрочем, что считать началом писания романа?), чем возникли идеи деконструктивизма, и его «деконструктивизация» шла параллельно возникновению архитектурного стиля. Но я далек от мысли, что писатель что-либо позаимствовал у архитектуры[1].

Просто «идеи носятся в воздухе». Мощное развитие строительных «высоких технологий» (хай-тек) в случае нашего писателя выразилось в блестящей технике письма и сюжета. Я, читая роман (читал его и частями, и полностью), все время ловил себя на ощущении некоторой «детективности» чтения. Однажды начав, очень трудно остановиться; «события» мысли цепляются друг за друга, как события в настоящем детективе. Роман изображает себя детективом — некая обманка.

Вот еще одна «обманка». Первые части романа, написанные и изданные как отдельные тексты, с достаточно большими разрывами, являлись законченными произведениями, принадлежащими своему времени. Но время шло, сменилась, как говорили раньше, «социальная формация» в нашей стране, да и сама страна уже не та, что в «Птицах» и «Человеке». Но несмотря на это, роман, несомненно, ЦЕЛОЕ. Его объединяет сама личность пишущего, причем личность оказывается сильнее времени и событий. Тут невольно мне на ум приходит фраза из одной книги о Сезанне (цитирую по памяти, кажется, Воллара): «За долгую жизнь художника на его родине происходили революции, войны, однако они не оставили никакого следа в его творчестве». Мне всегда казалось, что это похвала!

Еще одним подтверждением деконструктивности романа может, несомненно, служить его четко написанный план (оглавление). Писатель, настоятельно подчеркивая конструктивность текста, как бы забывает о разновременности написания частей. Он пускает читателей по ложному пути, улыбаясь им вслед. Конструктивность текста становится его декором. Истинная же конструкция (то, что она существует, не вызывает сомнений) запрятана глубоко и мастерски, она существует чуть ли не на уровне подсознания.

И наконец последнее. В самых первых строках романа писатель пишет следующее, если можно так сказать, предуведомление: «В этой книге ничего не выдумано, кроме автора. Автор». Эта фраза может, по-моему, стать лозунгом деконструктивизма в архитектуре. В ней есть все признаки стиля. И направление по ложному следу, и путаница с положением автора, и, что главное, некое блестящее владение формой. То мастерство (хай-тек), когда видно только то, что должно быть видно, и не видно ничего, что должно быть скрыто.

Р.S. Я в этих, может быть чересчур смелых, рассуждениях не сказал ни одного слова об «идее произведения». Тут, конечно, виновата профессия. Еще в 60-х годах в среде архитекторов бытовала одна шутка: здание рассчитывается на статические, ветровые, динамические, сейсмические и другие нагрузки, но никто и никогда не рассчитывал здание на идеологическую нагрузку.

А что, если и литература в очень широком временно́м диапазоне, от Гомера до Битова, тоже не «рассчитывается» на сиюминутную идеологическую нагрузку?

2015

Андрей Битов очень любил и даже увлекался окололитературными проектами. Он один из инициаторов памятника Чижику-Пыжику и вместе с Габриадзе готовил его открытие. С тем же Габриадзе они выпустили книжку «Пушкин в Испании». К этому ряду относится и последний памятник второго тысячелетия, памятник зайцу, который перебежал дорогу Пушкину, ехавшему (тайно) из села Михайловское в Петербург. Он пригласил меня, я с трудом вылепил зайца, заяц сидел на верстовом столбе (правда, из гранита). Заяц должен был быть бронзовый, но хозяева, увидев пластилиновую модель, ловко запатинированную под бронзу, тут же решили не отливать, а выносить «по праздникам» пластилиновую.

На открытии памятника 26 декабря (в день восстания декабристов) Битов выступил с речью о судьбе Пушкина и всей русской литературы. По многим свидетельствам Пушкин в декабре 1825 года собирался тайно приехать в Санкт-Петербург. Если бы он доехал, то несомненно оказался бы в рядах бунтовщиков и несомненно был бы осужден на ссылку в Сибирь. Где он написал бы поэму «Кучум» и вернулся в семьдесят лет в Россию, в которой, скорее всего, так и не было бы Пушкина. Но Пушкина остановил заяц, который перебежал дорогу. И он вернулся. И русская литература пошла своим великим путем! А все заяц!

В Михайловское съехались видные пушкинисты, писатели, актеры. Были интересные доклады: о дорогах в России, о понятии «заяц» в фольклоре и т. д. Один священник доказывал, что заяц вообще «нечисть» и ему нельзя ставить памятник. Были дебаты!

Я тоже поучаствовал: написал и нарисовал картинку, размножил и хотел продать на празднике (вернуть деньги за издание). Но одна деталь празднования помешала, а именно — в санях возили водку и закуску по всему Михайловскому. Я, естественно, напившись, раздарил почти все. Деньги не вернул, но нисколько не расстроился. Я ведь участник последнего памятника второго тысячелетия.

Фрагмент из книги «Мешай дело с бездельем», 2015

Андрей Вишневский

Москва

Оброк

Беседы с А. Битовым

(1999. Пушкинский год)

Андрей Георгиевич говорит: давай сочиним театральный проект.

Стали обсуждать, остановились на сказке о попе и Балде.

Еще не было спектакля Уилсона «Сказки Пушкина» и интернет-баталий на тему религии.

Зацепились за тему оброка, который поп собирает с чертей.

Черти — крепостные у священнослужителей.

В чем оброк? Плоды? Какие плантации они обрабатывают?

Что это за мир?

Стали сочинять Вселенную.

Заметки, обрывки заметок…

Часть Инферно, в которой есть храмы, посвященные Единому Богу, и где черти — прихожане.

Эти Храмы в Аду — оазисы Света или уже захвачены тьмой?