Растлённая

Оля задержала на женщине взгляд. Конечно, эта тема стала для нее в последнее время не совсем нейтральной. И сейчас, глядя, как горячо и уверенно гадалка подтвердила существование Всевышнего, Оля испытала смесь противоречивых чувств. Некое облегчение и радость с одной стороны. И противление, сухое раздражение с другой. Возможно, именно противоречивость этого эмоционального коктейля заставила ее пойти на следующий вопрос. Вопрос, кружившийся в подсознании еще при разговоре с Татьяной Анатольевной. И который она так и не задала учительнице.

- Скажите, как можно узнать, что Бог действительно есть? Знаете ли вы какие-нибудь доказательства Его существования?

Оля задержала дыхание. Возникло чувство, что она перегнула палку, и гадалка свернет эту тему, как ненужный ковер, скажет, что ее ждут две девочки, которым срочно надо узнать свое будущее. Нет, этого не произошло. Женщина вовсе не собиралась уходить от вопроса. Более того, она, казалось, забыла, что во дворе находятся потенциальные клиенты. Женщина подалась к Оле и заговорила, тихо и доверительно:

- Знаешь, деточка, Бог есть, и я тебе расскажу, как в этом убедилась моя мать. Я была совсем маленькая, ничего не понимала, но мне об этом позже рассказала бабушка. Мы жили в деревне в старом доме. С такой большой печкой. Однажды вечером, когда они ложились спать, бабушка попросила своего сына, моего дядю, прекратить ругаться. Предупредила, что Господь может покарать за богохульство. Мой дядя, наверное, пьяный был, громко рассмеялся и сказал, что, если Бог есть, то пусть Он прямо сейчас как-нибудь накажет его. Прямо сейчас что-нибудь сделает, и тогда дядя больше никогда не будет ругаться. И что ты думаешь? Он смеялся, пока порывом ветра не раскрыло окно. Моя мать говорила, что сама закрывала это окно на ночь. Так вот окно распахнулось, и на подоконнике возник чертик.

Оля вздрогнула.

- Кто?

- Черт, - повторила женщина. - С хвостом и рожками. Небольшой такой, со страшной, уродливой рожицей. Моя бабушка лежала на печи и все видела. Мать качала меня в соседней комнате и, когда вбежала туда, чертик уже исчез. Но бабушка видела. И дядя видел, хоть и смеялся и был пьяным.

Пауза. Женщина перевела дыхание. Она волновалась, словно то, о чем она рассказывала, произошло еще вчера. Она странно смотрела на Олю, будто искала у нее поддержки.

- Этот чертик вдруг спрыгнул на пол, подскочил к дяде и хлестнул его своим хвостом. По лицу хлестнул. У дяди еще потом шрам был, заживал долго. Так вот черт его ударил хвостом и выпрыгнул в окно. Бабушка, конечно, закричала от страха, прибежала моя мать. И увидела, как дядя прижимает руку к щеке. Там потом было что-то похожее на ожог. После этого дядя больше никогда не говорил плохих слов.

Она остановилась на углу квартала. На пересечении с улицей, где ходил общественный транспорт. Остановилась, не замечая, что происходит вокруг. Казалось, она спала на ходу.

Именно в этом месте из мешанины образов и слов, что переполняла ее голову, проступило нечто, что с натяжкой можно было назвать ясностью. Именно здесь она смогла хоть что-то анализировать. Не только, как расплатилась с гадалкой, как выходила из ее дома, едва не зацепившись за порог, как прошла мимо двух девушек примерно ее возраста, неловко топтавшихся у калитки.

Анализ того, что гадалка поведала о ее судьбе, наступил позже. Пока же она думала о жутковатой истории, случившейся, судя по всему, очень давно. Истории из жизни самой гадалки. Истории, по словам этой пожилой женщины, подтверждавшей существование Бога.

Чертик с рожками и хвостом, сказала женщина. Хвостом, который, похоже, использовался, как хлыст для нехороших людей. Или тех, кто временно вел себя, как нехорошие люди. Чертик, которого видели минимум два человека.

И это доказательство?

Лишь сейчас она ощутила неприятный привкус во рту, будто съела подпорченный продукт. Что-то было не так. И это не имело отношения к странному существу, однажды явившемуся в один старый дом в деревне. Существу, которое само по себе вызывало скептицизм относительно своего существования.

Причина была в другом. Оля пыталась ухватить ее суть, будто ловила одинокую рыбину в черной воде, медлительную, но, тем не менее, не желавшую расстаться со свободой. Очень медленно, отчасти болезненно из-за раздиравших ее противоречивых эмоций, Оля продвигалась вперед. Один мужчина сильно сквернословил, и его мать потребовала прекратить это. Сказала, что так он вызовет гнев самого Бога. Мужчина игнорировал предупреждение и поплатился за это. С одной стороны он легко отделался: какой-то ожог, после исчезнувший. Но, если представить о том, что он видел собственными глазами, понимаешь, что это стоило ему многих лет жизни.

И все-таки в этой ситуации имелось какое-то несоответствие. Словно в построении шахматных фигур что-то напутали, но это не сразу бросалось в глаза. Человек, выкрикнувший, что жаждет наказания от Бога, тут же получил его. Не спустя какое-то время, а сразу. Так сказать, открытым текстом. Реально, доходчиво, в присутствии других людей.

Казалось, это был маленький мальчик, игнорировавший присутствие отца и поплатившийся за это. Мальчик, а не взрослый мужчина. Получалось, стоило прилюдно, в открытую выразить неверие в Господа, и Тот явил свою силу. Не то, чтобы примитивно, но подобные действия как-то не соответствовали Высокому Образу. Почему Он не научит тех, кто совершает вещи значительно худшие, нежели сквернословие, но при этом не заявляющие, что Бога нет? Почему? Он блюдет справедливость или только веру людей в Него? И что Ему важнее?

Если Бог - это любовь и справедливость, если Он иногда являет людям свою силу, почему она столь избирательна? Почему Он явил доказательство собственного существования родственнику гадалки, употреблявшему крепкие выражения, но никак не явит это Стасу, Владе, Гене, рыжему Мише? Она ведь молила его! Может, неумело, непостоянно, но все-таки. Неужели эти люди совершают меньшее зло, нежели какой-то парень, ругающийся матом?

И еще ее смущал способ, каким Всевышний осадил завравшегося человека. Черт волей-неволей являл собой образ Нечистого. Получалось, Бог, чтобы объяснить что-то человеку, использовал Темные силы. Он не использовал яркий свет, поражающий воображение великий образ, еще что-нибудь величественное, Он использовал черта. Не просто показал черта, Он сделал с помощью черта человеку больно. Смотри мой маленький, не будешь слушаться, будет вава.

Одно лишь это вызвало у Оли в душе глухое, неясное противление. Она поняла, что противится этому, лишь на углу квартала. И в то же время она почему-то не допускала сомнений в том, что гадалка говорила вполне искренне. Похоже, она верила в то, что говорила. Оставалось одно - эта женщина сама не видела произошедшее, и ей сказали что-то не так.

В любом случае будь рассказанное реальным случаем, случившимся давным-давно, Оля не желала считать его доказательством существования Бога. Скорее после подобной истории она была готова поверить в Дьявола.

Они сидели на скамейке возле соседнего подъезда. Она увидела их вовремя, чтобы успеть отступить. Ничего удивительного, они ведь уже преследовали ее сегодня. Почему бы не довести начатое до конца?

Это произошло сегодня! Всего-то несколько часов назад. Ей же казалось, это было так давно. Наверное, так казалось из-за посещения гадалки. Слишком много информации, новых впечатлений, ощущений, вот время и растянулось. И еще ей казалось, что она много-много дней не видела Олега. Словно она куда-то уезжала и вот приехала назад.

До появления отца оставалось не менее получаса. Оля вернулась назад на остановку, стала в сторонке, чтобы не бросаться в глаза и в то же время видеть всех, кто шел со стороны девятиэтажек.

Ее ждало шестеро парней. Днем были только Миша и Гена, и вот их целая компания. Наверное, позвали остальных, чтобы самим иметь возможность отойти по нужде или перекусить. Сомнений не было, они будут ждать ее до конца. Помешать им мог лишь ее отец. С ее парнем они, похоже, справились.

При мысли об Олеге ей захотелось плакать. Она уже чувствовала, между ними все кончено. Если они даже встретятся, прежнего не будет. Олег совершит над собой усилие, сделает одолжение своей совести и, естественно, долго не протянет. Девушка, с которой у него что-то начиналось, заляпана грязью. Грязью того типа, которую не смоешь в ванной, не отскребешь мочалкой, даже не срежешь лезвием ножа. Зачем ему это? Чтобы все ходили и указывали пальцами на них? Говорили между собой, что этот парень встречается с девушкой, которую тягали по подвалам и еще неизвестно где? Ему это не нужно, и она его понимала. Понимала и была готова простить.

И Олег не выпал ей на картах. Словно его и не было. Она вообще так ничего и не узнала о нем. Лишь какой-то крестовый валет, и все. Кто же это?

Стоя на остановке в ожидании отца, Оля, наконец, стала разгребать то, что говорила гадалка относительно ее судьбы. Слишком долго ее сознание боролось с рассказом о маленьком чертике, однажды возникшем на подоконнике старого дома. Теперь глобальное посторонилось, и она смогла заняться временным и тленным - собой.

Ее ждет дорога. Неизвестно, что за дорога и куда. И когда это случится. Потом было упоминание о казенном доме. Гадалка пояснила, что казенным домом можно считать и школу. Но Оля туда ходит почти каждый день. Оставалось непонятным, что же связано с казенным домом. Кроме того, если казенный дом - некое здание, где бывает множество людей по каким-то делам, им можно назвать даже супермаркет, не говоря о сбербанке, аптеке, кинотеатре или Доме Культуры. Что же произойдет в казенном доме?

Также неопределенно получалось в отношении крестового валета. Он находился рядом, сказала гадалка, но что же он делал? Жаждал ее? Ненавидел? Или наблюдал, не решаясь подойти? Оля кое-что прослушала, что говорила ей женщина, но основное все-таки уловила. И вот теперь информация казалась ей слишком туманной и неопределенной. Дорога, казенный дом, крестовый валет. И еще, что ее гложет какая-то тревога, но что, в конце концов, все будет хорошо. И что она когда-нибудь выйдет замуж и у нее будет двое детей. Но большинство девушек рано или поздно выходят замуж, и у них рождается несколько детей. И большинство людей в процессе жизни гложет та или иная тревога.

Она рассматривала свою судьбу, изложенную пожилой гадалкой, как сквозь серую пленку. Вроде что-то и есть, и в то же время все настолько эфемерно, будто видишь образы, но никак не реальные предметы и события.

С трудом, даже с болью и обидой, но она признала, что поход к гадалке так и не решил ее проблем.

- Опять ты? - отец искоса глянул на нее, нахмурился.

Она едва не пропустила его, так погрузилась в поиски того, что еще надеялась уяснить из услышанного от гадалки. Автобус остановился, люди стали выходить, и она забыла перейти на другую сторону дороги, чтобы уже там обнаружить взглядом отца. Искать его с этой стороны, когда толпа еще не разделилась на несколько потоков и не поредела, было сложно.

Она заметила его, когда он прошел половину расстояния, нагоняла его бегом. Сердце колотилось при мысли, что она могла его упустить. Да, в этом случае ей оставалось бы лишь ждать, когда компания Гены разойдется по домам. И тогда ее ждал бы грандиозный скандал дома. Только не сейчас. И без этого жизнь едва теплится в ней. И сильный напор с чьей-то стороны просто убьет ее. Оля готова была обнять отца, броситься ему на шею, но ее встретило лишь глухое раздражение.

- Почему ты не дома? Я же сказал, никуда тебе не выходить.

- Я у девчонки конспект по физике свой забрала. Она заболела, пропустила два урока. И попросила меня переписать. На уроках ведь некогда.

- Почему именно ты? Что, других нету?

Она промолчала. В горле застрял ком обиды, впереди она увидела голодную стаю, рассчитывавшую, что именно она утолит их специфический голод. Они тоже заметили ее.

- Кажется, ты не поняла. И я не собираюсь говорить тебе это двести раз. Ты должна сидеть дома, заниматься уроками. Из школы сразу домой. И никаких конспектов, никаких девчонок и тому подобного. Кто-то что-то просит, пусть сам и приносит. Или отдает назавтра в школе. Я сам скажу тебе, когда ты сможешь пойти на улицу.

Голодная стая все ближе. Шагов двадцать, и они смогут слышать о том, что говорит ее отец. Она поняла, что лучше пройти тихо. И прошептала как можно покорнее:

- Хорошо, папочка.

Он снова глянул на нее. Ее послушание ничуть не убавило его раздражения.

- И почему ты все время идешь домой, когда я возвращаюсь? Ты что, специально ждешь меня?

Пожалуй, она ждала этого вопроса еще раньше. Еще раньше он хотел спросить ее об этом. Но воздержался по неизвестной причине. Даже не будь того позднего возвращения домой, после которого отец потребовал никуда не выходить, рано или поздно он бы возмутился этими “случайными” встречами недалеко от их дома. Возмутился бы, иначе и быть не могло. Казалось бы, что может быть приятнее для мужчины, когда дочь-подросток встречает его из школы? Для ее отца это не несло ничего приятного. Наоборот это его напрягало. Дочь должна знать свое место, а не путаться под ногами.

Теперь она осознала, рано или поздно он бы потребовал от нее прекратить эту гнилую игру в любящих отца и дочь. И как после этого она стала бы приходить домой вечером, если бы компания сидела на соседнем подъезде?

Впрочем, до этого еще надо дожить.

- Я задал тебе вопрос, - сказал он.

Парни на скамейке все ближе. Смотрят не нее, нет сомнений.

Она приложила адское усилие, чтобы не разрыдаться. Казалось, весь свет ополчился против нее. Только не здесь показывать свои слезы. Ни при этих животных, что от похоти разве что языки не высунули. Ей казалось, они поймут, что от нее требует отец.

- Папочка, - выдавила она. - Я… тебе дома все объясню.

Она говорила невнятно, и он ее не понял.

- Что ты там бормочешь?

Пару слезинок все-таки выбрались наружу. Она опустила голову.

- Дома, - почти прошептала. - Давай придем домой.

- Что?

Случилось невероятное: они вошли в подъезд. Она даже не заметила, как это произошло. Словно вырезали кусок времени и пространства. И мрачные гиены пронеслись мимо всего лишь видением.

Стало чуточку легче. По крайней мере, они уже не увидят, если она не сдержит слезы.

- Так что ты мне объяснишь?

Оказывается, он расслышал ее бормотание. И вцепился клещами. Наверное, что-то почувствовал. Почувствовал некую связь между поведением дочери и… чем? Вот это он и хотел выяснить. И стало ясно, теперь он постарается выдоить из нее все.

Оля внезапно почувствовала отчаяние. Оно захлестнуло ее гигантской волной, могущей снести целый дом. Девушка покачнулась, как от приступа дурноты. Осознание, что все это будет продолжаться до бесконечности, вспороло ей что-то внутри. Отец смотрел на нее, ни как отец, как кредитор, уставший выслушивать должника. Взгляд протыкал ее, как шило. И девушка решила, что ей уже все равно. Пусть на нее потом показывают пальцами, пусть о ней судачат соседи, пусть о ней узнают в школе. Она все равно не выдержит, если не произойдет никаких изменений.

Они все сами этого хотели. Отец ее вынудил, пойти на это. Вот пусть и разбирается, почему она каждый день пытается встретить его.

- Эти парни, - прошептала она, слыша собственный голос, как голос незнакомого человека. - Они вылавливают меня, чтобы завести в подвал. Об этом им сказал Стас. Он первый это сделал.

13

Лифт дребезжал и кряхтел. Кряхтел и дребезжал. И это длилось вечность.

Она все-таки сказала это. Сказала, но даже сейчас, после того, как слова уже вырвались, она не верила в это. Ей стало дурно, то ли от признания, от того, что ее ждет, то ли еще почему. Ей казалось, что она сказала об этом во сне. Ей что-то сегодня приснилось, что-то влажно кошмарное, и теперь кажется, что она сказала нечто из сна только что. На самом деле она молчала, просто не могла говорить, не могла признаться в таком, в чем вряд ли признаются на смертном одре, не то, что в подъезде.

Наконец, лифт остановился и раскрыл свою коробку, выпуская людей. Это все-таки случилось. Всему приходит конец. И ее молчанию, и движению лифта.

Отец по-прежнему смотрел на нее. Только во взгляде что-то изменилось, и по этому изменению она окончательно убедилась, что сказала это. Лишь когда они прошли к двери, открыли ее, переступили порог, она осознала, что отец в некоторой степени оглушен.

- Что? Что ты сказала? - пробормотал он с опозданием.

Совсем, как растерявшийся мальчишка.

Из кухни вышла мать. Хотела что-то спросить, но заметила выражение лица у мужа и замерла. Оля оперлась о стену. В ушах звенело, будто она оказалась возле громадного колокола, и кто-то ударил в него. Захотелось сесть прямо на пол в прихожей, но она удержалась, как будто это имело значение.

- Какой подвал? - спросил он, немного приходя в себя. - И… при чем тут Стас?

Она не могла говорить, все силы ушли на то, чтобы не сползти по стене на пол. Не было даже сил испытать сожаление, что она не сдержалась.

- Так, объясни в чем дело, Ольга, - он пригнулся, заглядывая ей в глаза.

Поколебался, взял ее за плечо, несильно встряхнул.

- Это все Стас, - просипела она.

В голову маленьким астероидом вонзилась мысль, что она могла сказать не всю правду. Только про парня сестры, не про компанию ублюдков. Компания - это позор, эхо на весь мир. Стас - немного другое. Почти что внутрисемейное. Ей ведь надо одного - чтобы ее не трогали дома, с улицей она как-нибудь разберется. Она всегда сможет подождать отца. Особенно теперь, когда он кое-что узнает. Теперь он перестанет раздражаться, если она встретит его возле дома.

- Что Стас? Что?

Снова в голосе слышалось раздражение. Он вернулся в прежнюю норму, она не отвечала, и он злился.

- Он… Он пришел… - она осеклась.

Она внезапно осознала, что не знает, как об этом сказать. Что Стас воспользовался тем, что она была пьяна? Но если она оказалась выпившая, не станет ли она в глазах других виноватой сама? Просто сказать, что Стас ее изнасиловал? Почему же она так долго молчала? Нет, теперь ей придется идти до конца, и от этого стало страшно. До конца, значит, рассказать и о парнях у подъезда. До конца - это, возможно, подача заявления об изнасиловании и судебный процесс. Это повторный проход через все, что она уже пережила. И это позор. В этом городе до конца времен на нее будут показывать пальцами. И какой парень захочет иметь с ней дело?

- Он пришел, - повторил отец. - Кто? Стас? Куда пришел?

- Он лишил меня невинности, - выдавила девушка. - Я не хотела, но он меня заставил. И потом делал это много раз.

Она зашлась плачем, опустилась на корточки, закрыла лицо ладонями. Отец растерялся, но всё-таки принял решение:

- Так, не в прихожей. Давай, пошли в зал.

Влада находилась дома по чистой случайности. В это время они со Стасом обычно встречались, но сегодня у него были какие-то дела, и она вообще собиралась сидеть весь вечер дома. Отдохнет, пораньше ляжет спать. Все равно впереди выходные, и они со Стасом еще натусуются.

Благодаря этой случайности ей и повезло.

В глубине души она, конечно, понимала, что в один прекрасный момент подобное может случиться. Не верила, но не сбрасывала со счетов. Какой бы ни была ее сестра, и ее терпение могло лопнуть.

Влада прослушала начало разговора. Но и без этого поняла, о чем речь, лишь только услышала плач сестры. Страх кольнул ее раскаленным шилом, животный, первобытный страх. Секунду-другую она даже не могла набрать воздуха в легкие. Спустя время она поняла, как им со Стасом повезло. Не будь ее дома, она бы ничего не сделала по горячим следам. Она бы притащилась к полуночи, расслабленная, удовлетворенная двумя-тремя половыми актами, ничего не подозревающая, пребывающая в своей всегдашней эйфории.

Тут бы ее и взяли тепленькой. Пока она ничего не понимала бы.

Однако она оказалась дома. Не просто оказалась, она получила некоторое время, чтобы прийти в себя и даже о чем-то подумать. Время она получила благодаря нерасторопности своей младшей сестры. И, быть может, шоку со стороны родителей, их неверию. Так или иначе, Оля рыдала, а отец пытался хоть что-то из нее вытянуть. Наверное, он не сразу понял, что его старшая дочь дома. Иначе позвал бы ее, не колеблясь. И застал бы врасплох.

Владе повезло даже в мелочах. Отец закрыл дверь в зал. И она смогла выйти из своей спальни, приблизиться вплотную к соседней комнате и расслышать почти все, сказанное с этого момента.

Оля говорила невнятно, отцу приходилось выбивать из нее каждое слово. Каждая фраза младшей сестры была однотипной. Стас заставил ее лечь с ним в постель. Потом еще несколько раз заставлял сделать тоже самое. Отец спросил, где находилась в это время Влада. Несколько минут Оля никак не могла ответить на этот вопрос. Потом пробормотала, что не знает, может быть, дома, может, выходила. Наверное, это было ее ошибкой. Говорить не всю правду. Возможно, она опасалась, что столь крутые подробности лишь добавят родителям сомнений в ее словах. И про соседских мальчиков она так ничего и не сказала. На первый раз оказалось достаточно и Стаса. Получилось, сестру Оля выгородила. Не оправдала, закрасив ее в этой истории в белый цвет, но и не обвинила в соучастии растления.

Этот нюанс окончательно вернул Владе присутствие духа. Тот факт, что проблемы могли возникнуть у одного Стаса, по-настоящему ее не задел. Наоборот она испытала облегчение. Если у нее не получится, убедить родителей, что их младшая дочь лжет, лично она останется на плаву.

И еще, временно отодвинутые страхом, вернулись злость и омерзение к младшей сестре. Даже не видя ее, Влада чувствовала, как жалко та выглядит. Ей захотелось войти в комнату и влепить сестре пощечину. Конечно, она этого не сделала, рядом с сестрой находились родители. Но она могла просто войти и заявить, что Оля несет чушь.