В поисках любви. Беседы о браке и семейной жизни

Должны ли знать приемные дети, что они являются приемными? Чем они отличаются от родных? Чем отличается семья, где есть отчим или мачеха, от полноценной семьи?

У меня нет приемных детей, поэтому расскажу то, что я знаю из чужой практики. Если есть возможность, чтобы ребенок не знал, что он приемный, то лучше, наверное, чтобы он не знал. К сожалению, в приемных семьях еще больше риск возникновения проблем, потому что передается все-таки какая-то наследственность отца и матери. Вы можете взять милого, кучерявого, голубоглазого мальчика, а потом он вырастет неизвестно кем. Такие примеры у нас на приходе, к сожалению, есть. Родной сын погиб, а муж и жена удочерили девочку и вложились в нее полностью. Но она знала, что приемный ребенок. С ней совсем тяжело. Она ушла, сама зарабатывает какие-то деньги, берет у кого-то из подруг, живет очень плохо в нравственном смысле. Родители стонут, плачут, ничего не могут сделать.

Что такое приемный ребенок? Его когда-то предали. Он растет вообще без любви. Он не понимает, что такое семейная любовь. А основная задача семьи — это вырастить ребенка в пространстве, согретом любовью. Если ребенок этот опыт в каком-то виде приобретает (даже не в полном, ибо в полном уже невозможно) и видит, как это бывает, то он может при желании это реализовать в своей будущей семье и будущей жизни. Вы даете ему свой пример, вы даете ему шанс.

Если в семье нет детей и есть возможность усыновить, то надо усыновлять обязательно. Во времена Христа таких проблем не было. В притче о Страшном Суде Он говорит, что Вы меня «накормили, напоили, посетили». Я думаю, что если сейчас эту притчу продолжать, то «усыновили» было бы тоже обязательно включено. Потому что вы дарите огромную любовь одинокому человеку, и это обязательно к вам вернется. Может быть, не сразу, может быть, со временем, но вернется.

Я знаю одну семью, где ребенок благодаря злым родственникам узнал, что он приемный, нашел родного отца, потом все переоценил, понял, что биологический отец ему ничего не может дать, вернулся туда, где его воспитали, и с еще большей нежностью и желанием стал любить своих приемных родителей. Он оценил, что эти люди для него сделали. Он понял масштаб, понял, что мог вырасти с тем мужиком без всего. Он знает, что его родители — не плоть и кровь его, но он утешает их, и они ему очень благодарны.

По поводу второго вопроса. Очень интересен тот факт, что у нас все святые отцы в основном монашествующие или целибаты. И тем не менее большинство из них говорит, что семья — это школа любви. Это такое место, куда Господь тебя помещает для того, чтобы ты изменился, чтобы попасть в Царство Божие. Здесь тебя учат, как научиться любви. Тебе посылаются такие люди, любя которых ты растешь. Самый простой пример: ты женился на девушке, ты ее полюбил. А у нее, оказывается, куча родственников, которых тоже надо полюбить. Надо с ними не просто построить отношения, а полюбить, полюбить эту тещу. И такого очень много. Люди становятся действительно родными. Эта задача очень сложная.

Бабушка моей жены — дворянка, а я — плебей. И ее неприятие меня вначале очень сильно чувствовалось. Для нее это было принципиальным вопросом. У нее хранились фамильные вещи, она берегла дворянские традиции своего рода. В советское время это был даже некий пункт противостояния системе. В воздухе сквозило что-то вроде: «И как это такой человек взял мою любимую внучку в жены?» Было очень напряженно. А потом, со временем, мы стали действительно родными людьми. Но это была сложная задача. Тебя называют лизоблюдом, а ты должен промолчать. Жена-то ее любит. Ты не можешь, не причиняя боль жене, быть во вражде с тем, кого она любит. Ты не можешь, любя жену, не любить тех, кто ее воспитал. Это входит в противоречие. Поэтому отчим или мачеха — это тоже задание Божие. Вот человек встретил женщину с ребенком и решил взять. Дитя ползает, бегает, но это же личность. И он знает, что ты не родной папа. Тебе очень сложно построить с ним отношения. Это для тебя задача Божия, и ты ее решай, если ты христианин. И ему это тоже сложно. Есть такая поговорка, что не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал. Действительно, может, сложнее людям воспитывать таких деток, но потом все хорошее к ним возвращается.

Если семья — школа любви, то как быть в семьях, которые распались? Ребенок чаще всего живет с мамой. Если родители даже по отдельности любят ребенка, то, во-первых, у ребенка нет позитивного примера отношений между родителями, а во-вторых, чаще всего те, кто расстались, уже друг друга не любят. Какие советы можно дать мамам, папам?

Вы знаете, я вам могу задать подобный вопрос. Как играть в футбол, если у вас сломаны ноги? Произошла трагедия, и нормального уже не будет. Хорошо и правильно невозможно при распавшейся семье. Вопрос только в минимизации негативных последствий. Вы все правильно перечислили. Нужно включить ребенка туда, где он увидит поведенческий сценарий нормального, взрослого, великодушного мужика, чтобы он потом мог его копировать. Как насытить ребенка любовью, если папа и мама друг друга не любят? Это уже почти невозможно.

Я помню развод родителей. Знаете, вот есть вселенная, и она раскололась пополам. Это происходит потому, что нам нет дела до детей, когда мы разводимся. Люди любят прежде всего себя. Им не хочется меняться. У моего друга забеременела жена. Он сказал, что она стала такой некрасивой, что он смотреть на нее не может. Вдобавок он ей самой это высказал. Идиот, понимаете? Ну вот и распалась семья. Человек просто сам с собой живет, и все. Дети не дети — ему все равно. Это трагедия, это ужасно.

Сейчас я разговаривал с одной женщиной, которая пришла к нам в первый раз в храм и плачет. У нее сын женился, родился ребенок, а невестка ушла с ребенком. Сейчас живет отдельно и ищет более хорошую партию. Она не к кому-то ушла, а просто ушла. А сын этой женщины изнывает, он не может так жить, ему нужен ребенок каждый день. И малышу нужен папа все время, а она не разрешает даже встречаться. Такой чудовищный эгоизм, такое преступление. Что здесь можно посоветовать? Только молиться. Нет никаких рецептов. Нужно минимизировать потери. Человек падает на асфальт. Нужно хотя бы поймать голову, чтобы не было сотрясения.

Вы сказали про образ отца в спорте и т. д. А если в неполной семье растет девочка, что посоветовать в таком случае?

Если девочка живет с мамой, то ей все равно нужен образ отца. Я дочку отдал на занятия по самбо, но я, слава Богу, на месте. Это повлияло на ее характер. В классе она сказала мальчикам, что не надо матом ругаться, а они стали над ней издеваться. Она сделала одному болевой прием, и больше матом никто не ругался. Для девочки нужен не так сильно пример отца, как модель сожития папы и мамы. Нежность, ласка, любовь, как они друг друга слушают, как они друг на друга смотрят, как мама решает вопросы и как она умеет оставаться второй в семье. Вот это то, что не передается, когда не хватает одного родителя. Когда уходит папа, то женщине приходится выполнять роль и мужика, и бабы. Никуда от этого не денешься, ибо приходится решать вопросы, в какую школу отдать, в какой кружок повести, где взять деньги, и прочее. Папа приходит два раза в неделю, сводит в «Макдональдс», подарит планшет и исчезнет. А вопросы никуда не делись. И мама в этом костенеет. У нее меняется характер. Она совершенно по-другому давит на сына и на дочь. Дочь не видит, как мама слушается папу. Может быть, девочку нужно сдружить с семьей, где есть хорошие взаимоотношения между мамой и папой. Потому что мы опять говорим о поведенческом сценарии. Нужно увидеть. Вот молодому священнику нужно в начале его пути обязательно увидеть пожилого священника и немножко с ним сослужить, пожить одной приходской жизнью. Потом молодой священник вернется в свой храм и будет копировать его. Это один и тот же принцип. Вот девочка выходит замуж, а мама ее никогда никого не слушалась. Она и своей матерью командовала и была вынуждена на работе командовать, чтобы чего-то добиваться, зарабатывать на жизнь. Как слушаться мужа, если он на чем-то настаивает? А он тоже выращен одной мамой, он тоже жуткий эгоист, который не умеет проявлять власть без гордыни, со смирением.

Простой пример из другой области. А. В. Суворов. Вся армия знала, что он идет, допустим, с генералами, перед сражением. Сидят солдаты, жгут костер. Он подходит и спрашивает: «Как, братцы, вы считаете, завтра наступать, обороняться?» Все начинают советовать. И все знают, что если он услышит дело, то скажет своим генералам: «Вот, этот прав, завтра так и сделаем». И вся армия знает, что ему нужно поступить правильно, а не по-своему. И поэтому они его слушаются и его уважают. Где взять этот пример? Девочкам же очень важно остаться ночевать у своих друзей. Дети все ждут этого. Может быть, стоит попытаться найти семью приходскую, где нормальные отношения между родителями, чтобы она там побывала, посмотрела.

Вы сказали про первородный грех. А ребенок осознает себя личностью, отделяясь от родителей, и таким образом должен проявлять свою волю. Получается, чтобы осознать себя личностью, ему нужно действовать против воли родителей?

Ему нужно проявлять свою волю. В переходном возрасте у него это ассоциируется с противодействием воле родителей. Да, это ошибка его. Он со временем это поймет, потому что нужно поступить правильно, а не по-своему. До этого надо дорасти. Отец дорастает постепенно. У нас был на приходе случай, когда благочестивый верующий муж так орал на жену и стучал кулаком по столу, что сломал себе руку. Все же можно решать по-другому. Но, действительно, ему надо научиться. Он пройдет этот переходный возраст. Он маму и папу любит, они ему дороги. Ему самому плохо от того, что он с ними ссорится. Он не находит себе места, он просит прощения, у него есть этот навык, он получает облегчение от этого. Он проныривает участок захлестнувшего своеволия. Если у вас с ним осталась эта связь, то он спокойно придет к согласию своей и родительской воли. Нужно, конечно, чтобы родители уважали волю ребенка и чтобы ребенок знал, что они готовы его слушать.

У нас две задачи, которые, может быть, звучат как противоположные. Первая — он должен научиться жить без нас и научиться поступать правильно. Вторая — при обучении правильным поступкам он должен наломать как можно меньше дров, чтобы не перечеркнуть свою будущую жизнь. Эти задачи входят в противоречие. Особенно мальчику нужно давать какое-то пространство, за которое он отвечает сам. И это тоже процесс воспитания. Если он хочет пойти в столярную, то не нужно отдавать его на рисование или музыку. Может быть, это действительно его путь.

Подросток в семье и Церкви

Протоиерей Алексий Уминский, настоятель храма Живоначальной Троицы в Хохлах (г. Москва), духовник Свято-Владимирской гимназии

Почему ребёнок уходит из храма?

Христианские поколения меняются, мы с вами за почти 30-летие новой церковной жизни в России уже имеем два поколения выросших в Церкви детей, которые стали взрослыми, завели свои семьи, своих детей родили. Вот об этом мы будем говорить на примере нашей православной гимназии, духовником которой я являюсь.

Нашей гимназии 25 лет, и за это время было уже больше десяти выпусков, и сейчас здесь учатся дети наших выпускников и преподают наши бывшие ученики, в том числе священники, например отец Александр Гумеров.

И проблема сохранения веры у детей-подростков является, может быть, наиболее актуальной проблемой современной христианской педагогики. Связано это с тем, что, несмотря на то что христианские семьи стараются воспитывать своих детей в традициях веры, дети вырастают до какого-то периода, в основном до подросткового возраста, и уходят из храмов, начинают бунтовать против своих родителей-христиан, оставляют то, что так дорого их родителям. И родители не понимают: а что случилось, что не так? Почему такое охлаждение? Почему вдруг тот мальчик или та девочка, которая с такой радостью ходили в храм, так умилительно причащались Святых Христовых Таин, исповедовались, пели в церковном хоре, посещали воскресную школу, — вдруг в какой-то момент говорят своим родителям: «А я больше в церковь не пойду». И родители оказываются просто в тупике, потому что не знают, что делать, что было не так, где была допущена ошибка, почему все было хорошо и вдруг стало так плохо.

И здесь надо понять, что, может быть, мы сами виноваты, думая о том, что, если повторять какие-то уже известные педагогические приемы, если читать книги, скажем, Шмелева, или Чарской, или Никифорова-Волгина и подражать подобному образу жизни, у нас в семьях тоже все будет хорошо. Но оказывается, что эти вещи, которые мы пытаемся перенести из прошлого, из прекрасной педагогики XIX века в педагогику XXI века, совершенно нежизнеспособны.

Дело в том, что мир настолько изменился, что современная семья — даже современная христианская семья — перестала быть похожей на семью позапрошлого века. Почему? А потому что раньше все семейные отношения, в том числе системы воспитания, были выстроены на совершенно иных психологических и социальных основаниях. Семья до ХХ века, до сломов ХХ века, практически никогда не была зоной личной ответственности людей. Поэтому то, что мы называем «семейным кризисом» сегодня, — это не совсем правильно. Это не столько кризис семьи как таковой, это просто колоссальные тектонические общественные сдвиги, которые вместе с таким разломом общественных отношений, без сомнения, повлияли на все остальное. То есть проблемы в семейных отношениях в наше время возникают не потому, что семья является каким-то специальным объектом нападения антихристианских сил, и не потому, что существует феминизм, и даже не потому, что появились какие-то другие вещи, которые специально направлены на развал семьи.

Просто раньше семья складывалась по-другому. Фактически до конца XIX века будущие муж и жена не отвечали за создание семьи. За это отвечали их родители, они находили жену или мужа своим детям исключительно исходя из сословных представлений, материального положения семьи, а также ее социального статуса. И эти представления о критериях выбора избранника были сформированы веками. И поэтому семья в XIX, XVIII, XVI, XV веках была тем, о чем сказал Энгельс, — ячейкой общества, не более того. И личной ответственности за выбор веры тогда тоже не существовало, поскольку рождался человек в православном государстве, в православной семье, где все предки были православными, вера ему переходила как бы по наследству.

Но когда мы говорим в общем о христианской семье XIX века, мы должны очень хорошо понимать, что там было христианского. Кроме того, что это была семья, живущая в христианском государстве, семья людей, крещенных в православии, семья людей, исповедующих эту веру, христианского зачастую там было немного. Семья во многих случаях и в то время не являла собой тот образ малой Церкви, о котором говорит апостол Павел. И вместе с разломом общества, не только в России, но и во всем мире, такая семья перестала существовать. Но мы сейчас в целом все же говорим о такой христианской семье XIX века, в которой старались жить по заповедям Божиим, и которая действительно могла называться по слову апостола малой Церковью. И безусловно, таких семей в то время было очень много.

Сегодня семья — вещь страшно проблемная, очень сложная, потому что она лежит в зоне личной ответственности человека. Теперь каждый выбирает себе вторую половину сам, лично несет ответственность за свой выбор, теперь никто эту семью, кроме тебя самого, не будет хранить. Это ведь в XIX веке развестись было просто невозможно, потому что были такие законы. Но это не значит, что все семьи были счастливы. Вспомним те проблемы, которые озвучил Толстой в романе «Анна Каренина».

Сейчас только ты отвечаешь за свой выбор, только ты отвечаешь за сохранение своей семьи, только ты отвечаешь за свои собственные ошибки в этой семье. Это бесконечно сложно, потому что этому никто не научен. Мы, Церковь, никого за это время научить не смогли, потому что все время думали о той самой семье XIX века, которая считалась для нас определенным идеалом, и мы полагали, что если подражать этой форме семейных отношений, то, наверное, все сложится хорошо. А этого уже нет. Просто такой модели семьи больше нет и не будет, потому что сейчас мы живем в мире, который колоссально отличается от мира XIX века. Я про XIX век говорю, как про век, когда у нас все-таки появилось серьезное настоящее духовное образование в России, когда у нас появились переводы святоотеческих книг, когда появилась настоящая церковная жизнь.

В тот момент вышло «Добротолюбие» на русском языке, появились книги святителей Игнатия (Брянчанинова), Феофана Затворника, святого праведного Иоанна Кронштадтского — то есть огромного количества людей, духовный опыт которых нам очень важен, и мы понимаем, что без него мы сегодня не можем обойтись. Но вместе с этим создается впечатление, что не только святоотеческая литература, но и все остальное было примерно на таком же высоком духовном уровне: это был золотой век русской культуры, блестящей, до сих пор непревзойденной русской литературы XIX века.

Я говорю о XIX веке как о некоем примере для подражания, в том числе в семейной жизни. И есть мир ХХ века, а уж ХХI век — такой постмодернистский, а модель постмодернистского мира совсем другая. Это мир не общественный — это мир индивидуальный, это мир индивидуального выбора и мир личной ответственности или безответственности. А мы все время пытаемся мыслить теми социальными общественными категориями, которых сегодня больше нет.

Почему пытаемся? Потому что мир социалистической действительности был предельно социализирован — и мы к нему привыкли. Если западный мир к этому моменту уже сильно изменился — это был мир уже давно индивидуального выбора, мир катастрофических ошибок, потому что индивидуальный выбор предполагает огромное количество ошибок, и мы видим сейчас эти страшные ошибки индивидуалистического западного мира. А мы были от этих ошибок сохранены просто невозможностью выбора, а не потому, что мы такие хорошие, какие-то особенно духовные. А вот теперь у нас этого ничего нет: теперь мы ровно в таком же положении, как весь остальной мир, — мир личного выбора, личной ответственности в том числе, это мир твоей личной ответственности за выбор твоей веры.

Сейчас ты выбираешь веру, а не вера выбирает тебя. Хорошо это или плохо? C одной стороны, это замечательно и хорошо, с другой стороны, это очень ответственно, потому что эту веру надо как-то уметь хранить и ее надо уметь как-то передать. А раньше это делалось вместо тебя всеми общественными институтами.

Почему распространяются «пробные браки»?

Сейчас ты мучаешься от того, что не можешь найти себе вторую половину. Сколько в наше время проблем у молодых людей — юношей и девушек, которые очень хотят создать семью, но не могут! И родители в этом никак не участвуют. Более того, молодые люди сами отстраняют родителей от этого выбора. Поэтому так тяжело сегодня найти себе спутника жизни — настоящего, глубокого, серьезного, потому что это зона твоей личной ответственности, и посему должно хранить себя до брака. Свободные отношения — это действительно греховно, но эти свободные отношения возникают между молодыми людьми не потому, что они ищут греха, не потому, что они такие развратные, — у них нет цели блудить, — они просто не знают, как создается семья. Они очень боятся ошибиться, поэтому так называемые «пробные браки» все больше и больше распространяются и будут распространяться. Потому что это зона личной ответственности, и через нее молодые люди постепенно начинают что-то понимать, и все-таки какие-то семьи создаются. Я это не оправдываю, я просто говорю о реальных вещах, которые происходят.

То же самое касается воспитания детей. И здесь мы приходим к этой огромной проблеме личной ответственности за передачу веры. Все равно работает колоссальный стереотип в наших православных семьях: я должен найти такую структуру, или такую воскресную школу, или православную гимназию, или прекрасного духовника или батюшку, где все заработает само по себе, — я это сделаю, и это начнет работать. А сейчас это не работает, потому что Церковь, новая Церковь нас, молодых христиан, — это несистемная Церковь, в которой мы все не похожи друг на друга, священники разномысленны — кто-то думает так, кто-то по-другому, у каждого есть основание и право, в том числе высказывать свои собственные мысли, свои cобственные суждения.

Миф об особой духовности детей

Мы все разные — и священники, и прихожане, и никто из нас не застрахован от ошибок. И родители тоже не застрахованы от ошибок. И вот одной, мне кажется, из основных ошибок нас, родителей, является то, что мы придумываем изначально, что наш ребенок обладает какой-то особенной своей детской верой, что у детей есть какая-то особенная духовность, что у детей необыкновенно чистое сердце и что если ребенок молится, например, Богу — «Молись, дитя»[2], — то эта молитва обязательно прямо небеса прошьет, обязательно до Бога дойдет. Это совершенно не так. Нет у детей никакой собственной духовности, потому что духовность — это всегда результат духовной жизни, причем результат духовной борьбы, некоего подвига, но дети не могут жить в подвиге, им это не свойственно.

Нет никакой специальной детской веры, наши дети, даже если они воспитываются в христианских семьях, еще не сознательные христиане. Но мы думаем, что они уже христиане, и начинаем к маленьким детям относиться как к уже почти взрослым христианам, то есть, если ты уже христианин, как и я христианин, значит, ты должен делать все, что положено делать христианам: читать правило, соблюдать посты, с семилетнего возраста обязательно исповедоваться, принимать участие в таинствах… И родителям кажется, что дети это делают сознательно, когда видят ребенка в храме: с каким умилением он ставит свечечку, как он идет на исповедь и головкой качает, как он радуется после причастия… «Ой, как же хорошо, это наши дети, они как святые». И еще говорят друг другу: «У тебя такой ребенок — ангел просто». И родительское тщеславие просто расплывается в улыбке от удовольствия.

А дети-то только на это и реагируют, детям это очень важно, чтобы они были все время в постоянном внимании своих родителей, в окружении родительской любви, и поэтому для ребенка это игра в Церковь, ролевая игра, — совершенно естественное состояние, так как он все время в зоне внимания родителей, которые его за это любят. Он этим самым получает огромные родительские бонусы. Иногда ребенку просто не хватает родительского внимания, а тут он все получает!

Я знаю историю одной семьи, прекрасной христианской семьи, их дочка училась в православной школе. И вдруг эта хорошая девочка перестала учиться, приходит на уроки абсолютно неподготовленная, ведет себя ужасно, какие-то гадости детям рассказывает. Ребенок поздний в семье, родителям уже за пятьдесят, прямо как Иоакиму и Анне, они видят своего ребенка и говорят: «Мы не понимаем, что происходит: дома она вдруг начинает пользоваться маминой косметикой. Мы застаем ее, когда она смотрит какие-то гадости по телевизору. Но она же не такая, она же так любит Церковь! Она ведь всегда все всенощное бдение от начала до конца (девочке примерно девять лет) выстаивает, потом утром идет на службу, поет в детском хоре всю литургию, затем остается на занятия в воскресной школе, и ей все ужасно нравится, она без этого не может». А результат такой, что ребенок просто выкладывается за эти два дня (суббота, воскресенье), и уже весь детский потенциал кончился, и всю остальную неделю она уже собой не владеет.

Родителям кажется, что их девочка такая верующая, а по сути в выходные она просто героически пытается быть хорошей дочерью, а потом она устает, в будни у нее не хватает ни психологических, ни физических сил учить уроки, вести себя хорошо, она просто разбалтывается, вот и все. Так бывает с ребенком, когда родитель начинает давать неподъемные задания, не понимая, что ребенку по силам, а что нет.

Приведу еще пример, это совсем недавний случай. К нам поступает в гимназию, в 8-й класс, мальчик. Христианская семья, папа и мама — церковные люди, есть рекомендация священника. Я говорю: «Прочти молитву “Отче наш”». Он очень бойко читает молитву «Отче наш». Я прошу: «Объясни, пожалуйста, что значит “и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим”?» И он не знает, пытается придумать что-то, совершенно не соответствующее действительности. Он не то чтобы испугался священника, а на самом деле знает ответ, — нет, он довольно бойко попытался выйти из этой ситуации, как-то меня обойти. Вы понимаете, мальчику уже 13 лет, он родился в христианской семье, а смысла молитвы «Отче наш» не знает, потому что родители думают, что все само по себе сложится — он же в воскресную школу ходит, на службе присутствует, в алтаре ходит со свечкой…

Почему это происходит? Потому что существует еще одна ошибка — родители думают, что они передают веру, а на самом деле они передают форму религиозного поведения. Это совсем разные вещи. И вот мы очень хорошо научились передавать форму религиозного поведения, то есть как себя нужно вести в храме, а как не нужно, как надо ручки сложить перед причастием, во сколько лет надо исповедоваться, как надо поститься, что надо читать, куда надо ходить, что делать, чего не делать. И мы думаем, что если наши дети будут выполнять внешне эту форму религиозного поведения, то все сложится правильно.

Вера или форма религиозного поведения?

Надо сказать, что у многих из нас форма религиозного поведения имеет большее значение, чем сама вера. Потому что она объяснима, она как раз входит в эту системность, о которой я начал свой разговор, она легко воспринимается. Она сложная, сама по себе форма религиозного поведения: у нас очень много тяжелых постов, длинных молитв, длинных сложных богослужений на церковнославянском — непонятном большинству — языке. Но все равно как-то этому можно научиться и постепенно в это можно войти. И очень часто человек, который приходит в Церковь, обретает не веру, а форму религиозного поведения, и эту форму без глубокого осознания своей веры, своей собственной веры, он и пытается передать своим детям. До какого-то момента это происходит, сами по себе дети с удовольствием эту форму могут принять, потому что это желание их родителей, которым они хотят соответствовать. Но ведь это как раз и кончается в тот самый период — 12, 13, 14 лет, когда форма религиозного поведения, не наполненная верой, перестает их устраивать, они не понимают, зачем, куда это все ведет, для чего это все нужно. Более того, они впервые сталкиваются со своими личностными проблемами, в том числе с подростковой проблемой личностного выбора, которого тоже не существовало в XIX веке.

Вообще, надо сказать, что само понятие детства в европейской цивилизации очень недавнее, только с XVIII века начинает появляться детство, а раньше все дети были просто маленькими взрослыми. И никто и никогда не рассматривал ни детскую психологию, ни возрастную психологию, ни проблему воспитания детей: это никого не интересовало ни в народе, ни в аристократии — нигде. Просто напомню, что ребенок всегда был изначально без прав. В церковнославянском языке слово «отрок» означает «раб, слуга», примерно бесправное существо.

Еще одна из таких форм, которые передаются как религиозное поведение без наполнения, — это детская исповедь, на которую родители толкают своих детей с семилетнего возраста. Ну смотрите, действительно получается так, что ребенок, будучи маленьким, причащается, потому что считают, что причащать детей — это правильно и хорошо, а почему? Потому что мыслится, что Причастие, наверное, тоже действует само по себе, и чем чаще, тем лучше. Младенец, и даже взрослый младенец, — он ведь не знает, что такое Причастие. То есть, конечно, родители могут ему сказать, что это Тело и Кровь Христовы, но насколько пятилетний ребенок может это понять? Насколько он может понять смысл Евхаристии? Да никак он не может понять. Ощутить благодатные присутствия, конечно, может любое человеческое сердце, а детское, может быть, еще больше, потому что ребенок открыт, эмоционален, у него все чувства на поверхности.

Предположим, многодетная семья собирается в храм. Все тормозят немножко, опаздывают, родители нервничают, раздражаются, у кого-то из маленьких детей шнурок завязался в узел, все начинают развязывать шнурок… И вот они с опозданием едут в храм, по дороге уже все переругались, залетают в храм, и вот в таком состоянии сразу же идут причащать детей, а какой-нибудь маленький ребенок вырывается, кричит, вопит, его держат алтарники за руки, за ноги, священник говорит: «Раскрываем рот» — пытается вложить в рот Святое Причастие. Думаю, что эта сцена всем знакома. Вы понимаете, что ребенку в этот момент наносится травма, он от Церкви, от Причастия запоминает этот страх, насилие даже, и с этим впечатлением уходит. Не с радостью, не с ощущением праздника, света, потому что на самом деле ребенку в храме действительно должно быть хорошо, ведь малыш воспринимает пространство храма как пространство иного бытия, это связано с его детским восприятием, с его верой в сказку.

«Ты — король?»

Маленький рассказ из моей практики. В нашем приходе есть семья, которая в основном живет за границей, там какая-то серьезная работа у отца на каком-то из британских островов, и они в храм попадают очень редко, когда бывают в России. И вот они пришли всей семьей с детьми, слава Богу, причастились, и я через несколько дней встречаю эту семью в аэропорту — они улетают к себе на работу, а я лечу по каким-то своим церковным делам. И вдруг он (сын, мальчик) меня узнает, а я не в подряснике, одет в светское платье, и он ко мне подходит, дергает меня за рукав и говорит: «Ты король?» Я сначала не понял. Он говорит: «Ты — король?» И вдруг я понял, о чем идет речь, — этот мальчик, который читает сказки про рыцарей, про королей, пришел в церковь, как в огромный прекрасный золотой замок, и вдруг увидел, что выходят люди в удивительных красивых одеждах, на голове у них что-то вроде короны, в руках они держат золотые чаши. Вы представляете, какое впечатление у ребенка? Он говорит: «Ты — король?», я говорю: «Да, я король, Саша, я король!» — конечно, мы же все царственное священство, мы все священники и цари, и конечно, это так. В его восприятии Церковь — это такой мир, связанный с детством, с его восприятием сказки, и в том числе этот мир как реальность, в которую он вошел и в ней стал существовать, и для него это огромная радость. И это очень важный, очень хороший, очень глубокий опыт церковной жизни ребенка, который остается у ребенка навсегда.

И когда ребенок причащается Святых Таин, а родители не причащаются — даже если он не орет и открывает ротик, как положено, и все делает правильно и хорошо, это не всегда хорошо. Ребенок будет причащаться, но у него не складывается образ родителя, для которого это является важным, ценным, он не видит своих родителей, причащающихся у Чаши, он не видит и не чувствует своей детской душой — а она ведь очень чувствительна — этого переживания веры, переживания таинства его родителями, и поэтому это может для него потом остаться совершенно не ценностным. Он не будет этого понимать, потому что не увидел в родителях этого переживания Причастия, этого переживания веры, а это-то и есть самое главное, что передают родители детям.

Или, например, детская исповедь. Так как ребенок привык, что родители его причащают каждую неделю, то теперь, когда ему исполнилось 7 лет, этому маленькому человечку надо исповедоваться каждую неделю. Но он же причащался каждое воскресенье до этого, а теперь что, он стал хуже? Его не пускают к Причастию — что случилось, что поменялось в его жизни? Почему вдруг он теперь должен приходить на исповедь каждую неделю? В чем исповедоваться семилетнему ребенку каждую неделю? И тогда он начинает исповедоваться в том, за что его ругают.

Скажите, пожалуйста, когда мальчик или девочка не слушаются родителей — это грех? Когда мальчик и девочка поссорятся в песочнице — это тоже грех? Когда мальчик или девочка поленится заправить постель — и это грех? Вы понимаете, у нас тут тоже каша в голове, мы не разделяем грех и плохое поведение. Плохое поведение — это не всегда грех, это просто плохое поведение. Потому что дети очень живые и они не могут все время слушаться родителей, они не автоматы. Это не потому, что они не хотят слушаться родителей, а просто у них не хватает потенциала прочности. Они все время будут выходить за рамки, будут ссориться, не будут слушаться, будут делать какие-то обычные детские вещи, но если мы приучим их, что это грех, то только это и будет ими восприниматься как грех. На самом деле и дети тоже могут быть подлыми, лживыми, злыми. А вот эти вещи могут остаться совершенно не понятыми и не прочувствованными, потому что ребенку так просто прийти и сказать: маму не слушался, с братиком поругался, плохую шутку сказал, и все. А батюшке что, он быстренько накроет епитрахилью, и все. Потом ребенок вырастает, и у него начинаются сложности в подростковом возрасте, а он ничего о себе не знает. И у него начинаются настоящие проблемы, потому что в детстве-то его родители внушали, что, если ты будешь Богу молиться, тебе Бог обязательно поможет, хотя родители знают, что это не так. Но они почему-то считают, что детям надо такие вещи говорить: «Молись, дитя, тебе Бог поможет, Бог тебя услышит», «Детская молитва всегда будет услышана Богом».

У маленьких детей практически нет проблем, если они живут в нормальной семье, конечно, не в семье алкоголиков и так далее. В нормальной христианской семье у детей нет проблем, потому что все детские проблемы решаются родителями. И школьные проблемы, и проблемы отношений с детьми, где родители всем детям объясняют: «Ну, ты там не так поступил» и так далее, все время, всё, что случается с детьми, родители обязаны взять на себя, и поэтому ребенок сохранен от решения проблем.

С детьми о молитве не поговорили

А когда ребенку уже 12–13 лет, начинаются проблемы личного выбора, потому что он уже входит в конфликт с учителем и не понимает, за что учитель ставит ему не ту оценку. Он входит в личный конфликт со своими одноклассниками, у него начинаются конфликты дружбы, потому что дети растут, и он не знает, как себя правильно вести. У девочек или у мальчиков в 14 лет начинают появляться прыщи, и они начинают комплексовать, потому что в этот момент мальчик хочет нравиться девочке, он пытается отношения уже потихонечку заводить, а у него ничего не получается, и он начинает молиться в этот момент, а Бог его не слышит, потому что он не приучен к тому, что молитва — это огромный труд.

Родители знают, что они молятся Богу в трудностях, и не всегда у них получается, и не всегда Бог сразу приходит на помощь, и не всегда Бог разрешает твои проблемы. А детям не сказали, с детьми о молитве не поговорили, и ребенок оказывается в ужасном положении, потому что он не может ничего понять, — а может, Бога тогда нет? Это то, что приходит в голову ребенку сразу: «А может быть, просто Бога нет, раз Он меня не слышит, раз Он мне не помогает?» Что-то произошло не так, и он уже ничего не понимает, он начинает в своем мире замыкаться, а потом этот мир его выталкивает из Церкви, потому что оказалось, что у него просто нет духовного опыта, ему передали форму религиозного поведения, а веры не передали, потому что вера передается совсем по-другому.

Вера — это когда ребенок видит, как родители, например, переживают горе или неудачу. Это опыт веры. Как родители-христиане сталкиваются с какой-то бедой или с какой-то серьезнейшей семейной проблемой и начинают с этой проблемой справляться при помощи слов Христа, при помощи Евангелия, по-настоящему молитвенно, и в это дети тоже включены, потому что все происходит у них на глазах. Передача веры — это когда дети видят, как родители любят друг друга по-настоящему, заботятся друг о друге, как родители нежны друг к другу в том числе, видят это отношение мира и любви, они видят, как между родителями происходят конфликты и как они их решают между собой по-христиански. И только такие вещи, из которых строится человеческая жизнь, и являются сейчас способом научения вере, потому что это очень и очень важно — когда ребенок вдруг находится в центре родительской жизни по Евангелию. Но родители бывают христианами какое-то определенное количество времени, а в остальное время — очень много забот, очень много хлопот, очень много суеты… И когда мама или папа совершают какую-то маленькую ложь, не замечая, что рядом находится ребенок, ребенок воспринимает это как норму. Раньше у всех были стационарные телефоны — это сейчас все с мобильниками ходят, а раньше, я помню прекрасно эти истории, когда раздается звонок, ребенок берет трубку и говорит: «Мам, а это тебя». — «А ты скажи, что меня нет». Вроде ничего страшного, но из этого складывается жизнь, из этого складывается все остальное…

Послушание — вещь взаимообразная

И здесь очень важен вопрос послушания. Но не в том общественном смысле, опять-таки, в котором мы привыкли это послушание воспринимать, потому что в общественном смысле «послушание» — это подчинение младшего старшему, подчинение тому, кто имеет определенную власть, того, кто стоит на иерархической ступени ниже. Мы так воспринимаем послушание. Но послушание в семье на самом деле — это принципиально другое, потому что послушание — вещь взаимообразная. Кто находится у кого в послушании: Бог у человека или человек у Бога? Мы представляем Евхаристию, вспоминаем Тайную Вечерю, в которой Господь омывает ноги Своим ученикам. И когда мы приходим в храм на богослужение, там звучит степенна 4-го гласа на утрене: «Да будут мне на послушание Божественные Твои ушеса».

Послушание — это не подчинение, слово «послушание» — это «слышание», и вот Господь человека слышит лучше, чем человек Господа. В этом смысле Он находится в большем послушании, нежели человек. И поэтому мы говорим: «Господи, помилуй; подай, Господи; Господи, помилуй, Господи, помилуй; подай, Господи», а Он у нас на послушании — сделай, Господи, то, принеси, Господи, се, помоги, Господи, здесь, сделай, Господи, вот это для меня, для моих детей… И Господь это все делает, Он в послушании.

Кто находится друг у друга в послушании: больной у врача или врач у больного? Конечно, сначала врач, потому что врач берет фонендоскоп и начинает больного слушать, и внимательно-внимательно слушать: «Дышите, не дышите» — и так далее, и потом он выписывает рецепт, и с этого момента уже начинает быть в послушании у врача больной, если он нормальный, разумный больной.

То же самое и в семье — сначала в послушании у детей находятся родители, и это абсолютная норма: только родился ребенок, хочешь не хочешь, а ты у него в полном послушании: ты все делаешь, что он потребует: ночью проснулся, запищал — ты встаешь с кровати, бежишь, захотел поесть — надо ребенка кормить, гулять и так далее, ты в полном послушании у своего ребенка, и вот это послушание родителей ребенку должно продолжаться всегда. Вслушивание в своего ребенка. Понимание своего ребенка, желание постоянно знать, чувствовать: а что у него на сердце, что у него в голове? И тогда ребенок будет тоже послушен. Не потому, что он будет подчинен, а потому, что возникнет такое взаимопроникновение послушания любви.

Собственно говоря, в Церкви тоже такое послушание должно быть нормой, мы должны уметь друг друга внимательно слушать, мы должны друг другу служить — не потому, что так приказано, что есть циркулярные письма и разнарядки, скажем, о молодежном движении или социальном служении. А потому, что мы должны слушать, что у кого болит, что кого радует, что кому сейчас важно, — это смысл семьи как таковой, не семьи как социальной ячейки, а семьи как малой Церкви Христовой. И вот когда это послушание является семейной основой, то тогда, соответственно, и форма передачи веры ребенку будет совсем иной. Конечно же, сохранится и форма религиозного поведения — она просто займет подобающее ей определенное место, но не главное.

Верующие родители дома учат своего ребенка: «Молись Матроне, молись святым, и они тебе помогут». Но вот ребенок идет в школу, начинает изучать математику, статистику и вдруг видит, что, оказывается, столько раз молитва не «срабатывала», что начинает смущаться: «Может быть, это не работает?» Поэтому со временем начинает делать выводы не в пользу Церкви. Как с этим бороться?

Вообще, с детьми не надо бороться, детям надо помогать. Вы практически повторили мою мысль. Дело в том, что у ребенка должны быть родители, которые должны учить его, что молитва — это не просто «попросил и получил», а молитвы — это прежде всего узнавание Бога. Мы привыкли относиться к молитве как-то потребительски: нам плохо — мы молимся, чтобы было хорошо; нам что-то нужно — мы молимся, что получить необходимое, а когда ничего вроде не нужно, мы думаем: «А чего молиться-то?» Почему-то в голову не приходит мысль о том, что молиться можно не потому, что ты нуждаешься в каких-то определенных вещах, а просто потому, что тебе Бога не хватает в жизни. Сложно, конечно, такой молитве научиться, это очень большой и тяжелый труд, но все-таки нужно начинать с этого труда. Молитва детская должна быть осмысленна, она должна быть очень понятна самому ребенку. Через эту молитву складываются отношения ребенка и Бога, и поэтому детских молитв как таковых мы просто не имеем, у нас просто все выстроено в нашей Церкви под взрослого, уже состоявшегося христианина. И даже наша подготовка к причащению состоит из таких молитв, которые детям просто под страхом смерти показывать нельзя, особенно шестую. Как вы себе представляете ребенка, даже подростка, который говорит: «От скверных устен, от мерзкого сердца, от нечистого языка, от души оскверненной» — и так далее? Какое это отношение имеет к ребенку? И поэтому здесь приходит понимание того, что когда человек молится, у него происходит некий опыт богообщения, он тогда начинает Бога понимать потихонечку, к Богу обращаться не только: «Ой, у меня двойка по математике! Господи, помоги мне сейчас пережить контрольную работу и написать на четверочку…» И ничего не получилось. Но и не должно получаться. Потому что эти вещи не должны быть предметом молитвы. Можно просить Бога укрепить, можно просить Бога вразумить. Но не просить у Бога хорошие оценки — их надо заработать. Оценки надо трудом получить. Иначе ребенок начинает о чем-то молиться, не получает просимого, и у него возникает внутреннее опустошение и кризис веры. Поэтому молитва — вещь крайне важная для ребенка, и она должна быть передана каким-то общесемейным опытом. Не просто потому, что родители и дети вместе читают утреннее и вечернее правило, может, это и не обязательно. Но в какие-то моменты все-таки с детьми надо молиться, чтобы они поняли, зачем это нужно, какие-то искать особые слова, чтобы ребенок понимал, что он не выпрашивает у Бога какой-то бонус, за который он сам должен отвечать.

Я помню свой детский опыт, когда мне было, может быть, лет пять. У нас жила крестная моего папы, очень верующая бабушка, я над ней смеялся и пытался ее, так сказать, привести к «современному» пониманию мира, в пять лет я же знал, что Бога нет. А она все ходила в церковь и была замечательной бабушкой. Я прекрасно помню, как она радостно приходила из церкви, просто сияла, как солнце, всегда. Я так удивлялся, думал: а может, Он все-таки есть?.. И решил проверить, есть Бог или нет. Заперся где-то в чуланчике и сказал: «Бог, если Ты есть, пусть у меня в кармане будет шоколадка!» Шоколадки не появилось, и я совершенно спокойно этот вопрос для себя решил, как мне казалось тогда, раз и навсегда.

С чего начинать разговор о Боге с обычным подростком?

А кто такой обычный подросток?.. Если речь заходит о своих собственных детях или крестниках, мне кажется, разговор следует начать не с того, что «вот я тебе сейчас буду рассказывать», а увидеть в подростке какой-то его личный интерес. Надо все время отталкиваться от интересов ребенка, что ему интересно, на какую тему ему интересно говорить, — и говорить с ним о том, что интересно ему, а потом уже смотреть, как эта тема может постепенно, потихонечку коснуться каких-то более серьезных вещей. Потому что если мы встречаемся с подростком, то всегда должны исходить из зоны его увлечений, его интересов. А потом уже постепенно, когда мы достигнем какого-то уровня взаимопонимания и доверия, тогда мы можем говорить о Боге. А так просто напрямую говорить с незнакомым, обычным подростком о Боге, если ему еще мозги не включали в этом направлении, — довольно странно. Для этого нужен какой-то первичный опыт хотя бы, мысли о Боге, чтобы ребенок — мальчик или девочка — хоть когда-то об этом думал сам.

Вопрос по поводу форм религиозного поведения и веры. В воскресной школе мы создаем некоторую форму поведения, родители тоже способствуют, это как теплица, в которой должна возрастать вера. Но почему-то происходит некоторый диссонанс в этом плане. Как сделать, чтобы эта форма перетекала…

Что вы имеете в виду? Диссонанс в чем?

Диссонанс реальности и этой «игры в Церковь». Отношения с Богом, которые ребенок не видит в своем сердце.

Какую цель вы ставите в воскресной школе?

Сблизить человека с Богом.

А какими средствами вы пытаетесь это сделать?

В данном случае какой-то информацией о Боге, причастием и опытом молитвы.

Надо быть очень осторожным, потому что воскресные школы иногда приобретают форму классно-урочного обучения. Дети просто получают еще информацию. Мы живем в информационном мире, где информация воспринимается детьми как информация, а не как знание. Есть разница между знанием и информацией. Но сегодняшний ум подростка и вообще вся структура миропонимания устроены на усваивании определенных форм информации. Даже сами мы употребляем слово «информация» о причастии, «информация» о Боге. Вы понимаете, как это странно звучит? Этих вещей надо стараться принципиально избегать, иначе наши дети будут очень легко воспринимать «информацию» о Боге. Они запомнят. И все. И даже дадут правильный ответ. Существуют такие воскресные школы, где действительно есть классно-урочная система, — дети шесть дней отучились в школе, потом пришли в храм и снова сели за парты. У них есть учебники, тетради, учитель Закона Божия, им даже оценки ставят. Они даже экзамены сдают. Но это, по-моему, катастрофа. Мне все-таки кажется, что уроки в воскресной школе должны быть наполнены передачей духовного опыта, в том числе и неких первичных богословских знаний на детском уровне, понимания, что такое богослужение, священная история Ветхого и Нового Завета. Но это все-таки должно быть подкреплено чем-то еще иным, потому что воскресная школа — это прежде всего среда обитания. Это то пространство, где наши дети, во-первых, находят себе настоящих друзей в церковной среде. Где им всегда весело и интересно, где они все время окружены настоящей заботой и вниманием, где у них нет стрессовых проблем от того, что они пришли, не подготовившись к уроку. Они там не должны ни к каким урокам готовиться, им должно быть интересно. Можно даже игру придумать или какую-то другую форму передачи знаний, знаний личностного характера, в том числе опыт пережитого учителем. Но при этом сама воскресная школа может иметь много разных кружков для творчества, потому что творческие объединения при храмах для детей и подростков сейчас очень важны, это круги общения, где дети дружат и где детям хорошо.

В нашем приходе есть такой опыт: у нас существует молодежный театр, который начинался с воскресных праздников. Там играет мой сын, которому 26 лет. Они ставят серьезные пьесы, они репетируют, более того, туда ходят несколько молодых людей, которые в храме-то редко бывают, но посещают все репетиции. Они приводят на эти спектакли друзей из университета, с работы — молодежь, которая далека от Церкви вообще. И вот оказывается, что эти воскресные школы или детские, подростковые, молодежные объединения могут быть таким мостиком. Ребенок уже вырос, и у него мог быть свой кризис веры, он перестал ходить в церковь, но от Церкви все-таки не отпал. Он здесь, на расстоянии вытянутой руки. Чуть что, я сразу протяну ему руку, потому что он находится рядом.

Мне кажется, что это тоже очень важные вещи, которые мы забываем, думая о том, что воскресная школа — это передача информации о Боге. К сожалению, так часто бывает. А мне кажется, что воскресная школа сегодня должна прежде всего создавать атмосферу мира, любви, такого хорошего, доброго, семейного отношения.

Как поступить родителям, если они крестились после ребенка, пришли в храм вместе с ним или после него, передать не могут почти ничего, никаких авторитетов подросток не признает. Может быть, нужно поставить себе цель найти наставника ребенку — священника или мирянина?

Только если сам ребенок ищет себе наставника. Потому что невозможно привести ребенка за руку даже к очень хорошему священнику: «Вот, это теперь твой духовник». Тут надо, чтобы сам ребенок этого захотел. Мне кажется, что, если ребенок уже подросток, а родители только пришли к вере, не надо ничего опасаться, надо просто начинать свою собственную духовную жизнь, настоящую, живую, глубокую. И быть со своим ребенком просто всегда рядом, не ужасаться, что ребенок не такой, как ты сейчас, что ребенок не идет твоими семимильными шагами, которыми ты сейчас по-неофитски, быстро-быстро входишь в Церковь, тебе все интересно, все новое, и ты уже окружил себя книгами, знаниями, роликами с ютуба, где всякие батюшки что-то говорят, и тебе так это все важно, и ты хочешь, чтобы и ребенок это все видел. «Как же мой ребенок!» Конечно, о ребенке не может не плакать родительское сердце. Но не надо бояться этой ситуации, не надо думать: «Если сейчас я ничего не сделаю для ребенка, то, значит, потом он ничего уже не сделает никогда». Совершенно нет. Жизнь — очень длинная штука, все меняется, все проходит, какие-то вещи раскрываются в человеке значительно позже, нежели хотелось бы иногда.

Авва Дорофей в своих поучениях о духовной жизни говорит очень важные слова. Он говорит о том, что семена добродетелей неистребимы. Чувствуете, как это важно? Что если ты по-настоящему что-то вложил в ребенка, настоящую истину, она неистребима, она обязательно должна расти в нем. И поэтому не надо бояться.

Что рассказать ребенку о детской исповеди? Как научить ребенка правильно исповедоваться?

Во-первых, я думаю, что не всем детям, конечно, необходимо исповедоваться с семи лет. Некоторые дети просто до этого не доросли. Поэтому надо внимательно следить за своим ребенком и видеть, когда он уже к этому готов. Потом важно, чтобы первая исповедь для ребенка была согласована со священником, который тоже был бы к этому готов, чтобы первая исповедь для ребенка была очень серьезным, вдумчивым разговором. Чтобы ребенок не испугался первой исповеди. Иногда ребенок просто начинает бояться исповеди, как вызова к директору в школу. И родители должны понимать, что основные понятия — грех и плохое поведение — самими родителями должны хорошо осознаваться. Родители должны помочь ребенку понять, что такое плохой, мерзкий, гадкий, греховный поступок. Это должно быть ребенку объяснено с самых ранних лет, и в этом смысле первые духовные наставления даются самими родителями в 3–4-летнем возрасте, когда очень серьезно и глубоко доносится, что по-настоящему является грехом. И так постепенно все сложится. Конечно, дети могут исповедоваться раз в три месяца спокойно, не чаще, чтобы это не превратилось для детей в формальность, абсолютно безжизненную и бессмысленную.

Хотелось бы задать вам вопрос о гаджетах — во сколько лет было бы разумно давать детям самые элементарные гаджеты?

Совсем не знаю. Потому что хочешь не хочешь, а сейчас уже в первом классе все компьютеризировано. Сейчас у всех детей есть смартфоны. Эта вещь вошла в нашу жизнь очень внезапно, мы к этому оказались как-то не готовы. И поэтому мы должны понимать, что мы, как родители, просто можем смотреть, насколько наш ребенок увлечен этим всем, и максимально стараться, чтобы все-таки зрительный ряд ребенка был сформирован не только гаджетом (гаджет все равно будет формировать), но музеями, театрами, хорошими фильмами, переживанием красоты природы. И мне кажется, что это единственная возможность для созидательного отношения к электронике, когда есть живой мир, который должен все-таки быть ощутимым и прекрасным.

Вот, кстати, интересная история. У меня есть друг — очень хороший, добрый, прекрасный журналист и фотограф, у него дома жил певчий кенар. И он долго жил и прекрасно пел, и этот мой друг его очень любил, а потом через форточку кошка забралась и кенара съела. И он переживал об этом кенаре ужасно — видно, что человек ходит с опущенным лицом: нет кенара, он привык, что приходит, открывает дверь, а кенар ему радостно поет. И я решил, что мы подарим ему нового певчего кенара на Пасху. Мы подарили этого кенара, но он так как-то… «старый друг лучше новых двух», но тем не менее принял этого кенара в подарок. И потом мы к нему приходим на именины, на великомученика Георгия, я его спрашиваю: «Юр, а кенар-то поет?» А он говорит: «Знаешь, не поет». Я говорю: «Как же так, неужели нас в магазине могли обмануть, у нас-то он пел!» А он: «Не поет. Я ему ставлю музыку всякую, а он вообще не реагирует. Тот-то ты знаешь, как пел». Жалко, жалко… И вот мы перед столом (пасхальные дни!) запели «Христос воскресе». И вдруг кенар запел вместе с нами. И тут я говорю: «Юр, а какую ты ему музыку ставил?» — «Ну, вот на этих дисках»… А кенар не слышал, запись же цифровая! Кенар просто не слышит цифровой музыки. Он слышит только живую. Вот если бы он виниловую пластинку поставил, кенар услышал бы живой звук. Понимаете, это действительно характеризует цифровой мир. Есть мир физики, а есть мир математики. Есть мир цифры, а есть мир жизни. И мне кажется, что для каждого родителя первейшая задача — чтобы мир жизни был на первом месте. Потому что от цифры уже никуда не деться, она уже навсегда вошла в жизнь, но ей отдать нашего ребенка невозможно. Запретить невозможно. Регулировать это достаточно сложно. Но вот живой мир должен изначально осмысливаться. Музеи — обязательно. Живопись — обязательно. Музыка — обязательно. Концерты — обязательно. Природа — обязательно. Походы — обязательно. Вот все-все-все это должно быть наполнением жизни ребенка.

Расставить приоритеты?

Естественно.

А как насчет смены деятельности?

Да, и менять или просто смотреть, на что ребенок прежде всего и лучше всего реагирует. Мой ребенок меня в свое время возненавидел за «Рождественскую ораторию» Баха. Он ее до сих пор слушать не может. Так что тут всему своя мера должна быть.

Я была тем самым бунтующим подростком, который отпал от Церкви примерно в 14 лет, и я вспоминаю свое состояние в том возрасте и понимаю, что у меня были любящие родители, что я ходила в воскресную школу, пела на клиросе, но я отошла от Церкви именно от ощущения огромного одиночества в ней. И вопрос ли это одной живой веры, которой, скорее всего, не было на тот момент, потому что с Господом человек не может чувствовать себя одиноким, или чего-то еще?

Вы сами все сказали прекрасно. Вы действительно ощутили состояние неразделенности своей душевной жизни. Духовной жизни у вас еще не было, личной, глубокой встречи с Богом не было, и не было того, кто рядом с вами мог бы разделить вашу дружбу по-настоящему, ваши волнения, ваши мысли и так далее. Поэтому я и говорю, что воскресные школы прежде всего должны формировать среду, где подростку очень хорошо и не одиноко, где он всегда вместе с другими, где ему всегда хорошо. Я думаю, что этого нам очень не хватает, даже взрослому человеку в Церкви бывает страшно одиноко, потому что он приходит сам по себе и уходит сам по себе. И общин, за которые так радеет наш Святейший Патриарх, еще немного в наших приходских храмах, настоящих общин. Человеку в Церкви должно быть хорошо. Ему должно быть радостно. Ему должно быть легко. Церковь — для человека, и человек — для Церкви. Одновременно, понимаете?

Но человек должен чувствовать, что он кому-то, кроме Бога, еще нужен, потому что Сам Господь сказал: «Не хорошо быть человеку одному». Вы говорите, что человек с Богом не может быть одиноким. Может, потому что Бог настолько велик и непостижим, что человеку нужен равный, поэтому Адам и Ева — это Церковь прежде всего. И человечество — это Церковь. Адам и Ева — это образ Церкви, а потом уже это — семья, и семья — Церковь, и Церковь — семья.

Здесь важна поддержка родителей или еще кого-то?