«Если», 2017 № 01

Ну и двинулся я по вагону первым. Хорошо, он не купейный, а из одних перегородок с полками, забыл уж, как зовут такие. Полвека прошло, как люди с Земли ушли, тогда же и поезда встали, электричество кончилось, бензины-керосины всякие — некому вырабатывать и не для кого. Только такие зимогоры упрямые, как в нашем поселке, остались, и то не все. Ну да ничего, перебились и без цивилизации, и без Станции вашей спасительной, пропади она пропадом. Алёну у меня забрала… Да. Полвека…

А пыли в вагоне немного накопилось. И то сказать — какая пыль, когда на дворе круглый год зима и сугроб выше крыши? Тишина да покой. Как в гробу…

И только это я подумал, как вдруг Витька-копейщик как заорет:

— Лохмарь!

Тут и я увидел — далеко впереди два огонька вспыхнули. У меня прямо сердце обмерло — так и есть, лохмарёвы глаза! Не найти в наших краях зверюги страшнее — хитрый, силищи страшной и вечно голодный. Выследит в лесу — и поминай как звали. Редко когда отбиться удается, да и то если артелью. А тут, в узком проходе, какая артель?

Как дунут мои копейщики назад, к выходу, только топот стоит! Хотел и я поворачивать оглобли, да что-то странное вдруг померещилось. Чего это у лохмаря, подлеца, глазенки из стороны в сторону забегали? Пригляделся, помахал факелом и все понял.

— Возвращайтесь, — кричу, — воины хреновы! Опасность миновала!

Подошел ближе — ну, точно. В последнем закутке верхняя полка поднята, под ней — продолговатое зеркало с трещиной — от мороза, наверное, раскололось, и теперь в нем не один факел отражается, а как бы два.

Витька-копейщик и остальные в тамбуре столпились, шеи вытянули.

— Чего было-то? — спрашивают.

— Зеркало, — говорю.

— Какое такое зеркало? — глазами лупают.

Вот и толкуй с ними.

— Распрягайте, — командую. — Здесь и заночуем. Пещера удобная…

Ночью приснился мне стук колес. Уютно так. Вроде и на боку лежишь, а сам знаешь, что едешь — прямо до места довезут. Тут подходит Алёна и возле меня садится.

— Попей чаю, — говорит. — Скоро станция.

— А куда это мы едем? — спрашиваю.

Алёна помолчала, вздохнула.

— Я тут выхожу, Глеб. А тебе дальше ехать.

— Как так выходишь?! — не понимаю. — Зачем?

— Родители говорят, здесь больше нельзя жить. Станция нас всех переправит на другую планету. Ты с нами не хочешь — значит, пора прощаться…

Встала и ушла.

Я с полки вскочил, за ней бросился, а она уж в дальнем конце вагона.

— Стой! — кричу что есть силы. — Вернись! Это смерть!

Бегу, бегу за ней, вагон все длиннее, снег в проход заметает, на полу лед скользкий, бежать не дает. А она все дальше…

— Послушай меня, Алёнушка! — реву уже в голос. — Это не для людей станция! И планета не для нас! Вы там шагу не ступите! Пропадете! Вернись! Не бросай!

Но она уже в тамбур выходит и дверь за собой прикрывает. А из крайнего купе навстречу мне вылезает черная туша с горящими глазами… Пытаюсь ухватиться за что-нибудь, чтобы остановиться, да руки промахиваются, а ноги все скользят, несут прямо в пасть. Тут вагон покачнулся, полетел я вверх тормашками, головой ударился… и проснулся.

Лежу на полу, с полки зипун свисает, которым укрывался, а в проходе Зойка стоит со свечкой.

— Ты чего, дед?

Поднялся я, потрогал голову. На лбу шишка, морда мокрая, но не кровь. Слезы.

— Ничего, — говорю. — Запнулся в темноте. Иди, спи.

Она зевнула, ушла, а я накинул зипун и заковылял к выходу. В коленках ломит, в спине стреляет, в башке гудит. Постоял со сторожами у костра, дымной травы потянул, на Звезду посмотрел…

Полвека не видал Алёны. А снится чуть не каждую ночь. На самом-то деле все, конечно, не так было. На поезде — это мы с ней еще детьми ездили, на море, с родителями. А на Станцию ее без меня увезли. Обманом. Сказали, что я уже уехал. И как она поверила?! Ведь клялись — только вместе! Видно, от холода и любовь в спячку впадает…

Я, как узнал, бросился догонять. А на чем догонять? Поезда уже не ходили, машины вдоль дорог стояли брошенные. На велосипеде в пургу далеко не уедешь. Доковылял кое-как пешком за три дня, мы тогда недалеко от города жили. Да все равно поздно. Люди, которые на Станцию не успели, уже назад бежали. А за ними…

Ох, и дураки же мы были до того дня! За год-то в телевизоре профессора все толковали о Спасении. Дескать, в каждом большом городе появились Станции — это, судя по всему, любезные господа пришельцы предлагают всем желающим переселиться на более благоустроенную планету, поскольку, дескать, на Земле ожидается значительное похолодание. Чертова Звезда, или как они там ее называли, своим хвостом Солнце загораживает и улетать не собирается — на круговую орбиту, мол, села — прямо против Земли. Свет через тот хвост проходит, а тепло задерживается. В общем, мудрено как-то объясняли, но им верили. Как тут не поверишь, когда и вправду холода, что ни год, все больше от весны отхватывают? Да и осень к июлю ползет, в августе снег ложится. Не говоря уж про самую зиму — носу из берлоги не высунешь. Все и ломанулись на Станции — спасаться. А нет бы друг друга спросить: ты его видел хоть одного, того пришельца сердобольного? Ты там бывал, на той планете, где нам рай заготовлен?

Да какие уж тут вопросы, когда задницу подмораживает! Все побросали и сбежали. И ни один не вернулся…

— Дед, ты тут? — Зойкин голос за спиной.

Вот неугомонная душа!

— Ну, чего тебе? Дрыхни, знай, запрягать скоро!

Вижу, мнется.

— Там это… Скворбчит что-то.

— Как так — скворбчит?

Она, бестолочь, пятерней шевелит.

— Ну, тихонько так — дыр, дыр — будто издаля. Хотела Федюне сказать, да его на месте нет, к собакам, наверное, пошел в тот вагон.

— Так его собаки, поди, и чешутся. А ты сразу — скворбчит…

— Нет, дед. Это не собаки. Послушал бы ты, что ли…

Вижу, надо идти, не отвяжется. Ох, шебута на мою голову! Вернулся в вагон.

— Показывай, — ворчу, в котором месте у тебя скворбчит…

И вдруг сам услыхал: дыр, дыр — глухо, будто сквозь землю. Я сейчас плюх на пол и ухо приложил — через рукавичку, конечно, а то потом с мясом отдерешь, от мерзлого-то. Прислушался к нутру земному, а там буровля стоит! Будто кто коловорот в бревно вкручивает — дыр да дыр, дыр да дыр… Ох, знакомы мне сверлильщики эти!

Подхватился — и назад, к сторожам:

— Тушите костер! — кричу шепотком. — Царапуха идет!

Разбросали головни подальше, кострище снежком присыпали. Ждем. Тут уж как доведется: либо бежать, манатки похватав, либо притаиться и не отсвечивать. Бежать, похоже, поздно, самое время Богу помолиться — авось царапуха мимо пройдет. А все-таки боязно. Целую ночь костром землю грели — вдруг почует? Правда, знающие люди говорят, она больше на открытый огонь бросается — такая у царапухи особенность. Однако же и хлебалом щелкать не приходится, кто ее, тварину, знает, что ей в ганглию взбредет…

— Плохо дело, — Витька-копейщик сипит.

— Чего еще?

— Головня тлеет.

Пригляделся — и правда, огонек вдалеке. Ребята поленья-то раскидали, а притушить не постарались, как следует, вот и раздуло.

— Пойти, притоптать, что ли? — Леханя молодой спрашивает.

— Сиди ты, топтун! — отмахиваюсь.

Сроду меня чуйка не подводила, и теперь знаю: совсем близко царапуха. Ломанется с-под наста — вякнуть не успеешь.

— А ведь там ходит кто-то, — Витька в поле уставился. — Вона!

Этого еще не хватало! Кому бы там ходить? Все наши в вагоне, только сторожа в дверях сгрудились. И не окликнешь ведь! У царапухи ухо в полтулова, остальное — пасть. Кричать при ней никак нельзя. Костя Глиняный так-то крикнул раз, и ага. Разверзлось под ногами, вроде погреба, — и нет человека…

Весь поселок про тот случай знает, никому в башку не вскочит разгуливать, когда царапуха низом идет. А уж огонь запалить в такой час и вовсе ни один не осмелится. Разве псих какой, вовсе без понятия…

И только я про это подумал, как меня тут же и осенило. Зойка!

Расплескать твою простоквашу! То-то я давно сорочьего треску не слышу! Как же это она мимо меня в поле выбралась? Ну, не дура набитая, а? Пропадет ни за понюшку, из-за одного только шила в заднице! Эх, Зойка, Зойка…

— Давайте в вагон, — шепчу сторожам. — Нечего здесь больше торчать.

Послушались. Только через плечо в поле оглядываются да вздыхают. Поздно теперь вздыхать! Смотреть надо было, кто мимо вас ходит…

— И дверь за собой на замок заприте, — добавляю. — Но тихонько, чтоб без скрипу!

Витька остановился, смотрит на меня.

— Ты чего задумал, дед?

— Не твоя забота. Прячьтесь, сказал!

Притянул за ними дверь. Авось, отсидятся. Царапуха, конечно, как в раж войдет, так и железо разгрызет, не побрезгует. Только сейчас у нее посподручней добыча есть — дура молодая да дурак старый.

А небо уж сереет, к рассвету дело, только чую, не всем нынче рассвет увидать доведется. Пригляделся снова к огоньку, что в поле тлеет, да и двинул на него легкой походочкой. Ох, коленочки мои, суставчики заколдобленные! Кой черт легкой походочкой! Шкандыбаю, как могу, со стороны на сторону переваливаюсь. А наст, сука — скрип да скрип — как нарочно зверя подманивает. На все поле визг морозный стоит с-под валенок, всякая тварь его за версту слышит. Кроме Зойки. Вижу, маячит в полумраке на том же месте, ни назад, ни вперед. Поняла, что ли, про царапуху-то?

Ага, как же, поняла она. Во весь голос вдруг:

— Дед, это ты? Беги сюда, чего тут есть!

Я на нее машу рукавицами — молчи, мол, окаянная! А сам думаю, ох, не надо мне к ней бежать. Как раз наоборот. Остановился и давай приплясывать на месте, да с покриком, потому как терять мне больше нечего.

— Зойка! — кричу. — Матерь твою, равнобедренную! Отползай от огня, подлюка рыжая! Не слышишь, что ли — царапуха идет!

Ору этак да приплясываю. А сам-то все жду. Как треснет сейчас наст под ногами, как раззявится глотка бездонная, алмазным зубом отороченная — только меня и видели!

— Да хватит тебе скакать, — спокойно вдруг говорит знакомый голос. — Нету здесь никакой царапухи.

Если бы прямо сейчас звериная пасть с-под снега вылезла, так не за ноги бы меня ухватила, а за задницу, потому как я где стоял, там и сел.

Прокентий!

Гляжу, и правда — двое их там топчется. Да и не дивно — вот уж два пима на одну ногу! Оба без понятия и опаски, как только живы до сих пор?

— Ну, даешь, разлюбезный, — вежливо так говорю, а голос не слушается, петуха пускает. — Ты-то как здесь?

— А мы, — говорит, — через другой вагон вышли.

— Как это — вышли? — в толк не возьму. — Там же сугроб!

— Ну, что ж, что сугроб, — плечом дергает. — Сугроб ведь и прорыть можно…

Тут только, в рассветошной уж серости, заметил я в руке у него рогатину под широкий клинок, рессорный. Такая рогатина и на место лопаты сгодится. Меня прямо подбросило — вскочил, как молодой.

— Так это ты, злодей, наст буровил?!

Лучше бы меня царапуха съела, ей-Богу! Это что ж теперь будет? Со смеху помрет весь народ поселковый: дед-то, проводник-то наш, многознатец и ведун хренов — Прокентия за царапуху принял!

— Да подойди ты! — Зойка машет. — Чего встал там?

Тоже змеища еще. Один раз на позор выставила, так мало ей.

— Спасибо, — говорю, — не интересуюсь. Если у тебя опять в котором-то месте скворбчит, так ты кавалеру предъявляй, а с меня ваших хиханек хватит!

Однако вижу, не хохочут.

— Будет тебе ворчать, дед, — Прокентий супится. — Не я наст буровил. Тут дело серьезное. Сам посмотри.

И пальцем себе под ноги тычет.

Ну что станешь с ними делать?

Подхожу, наклоняюсь, разглядываю… И жгучим паром меня прошибает, хоть и студено в поле.

Потому как от хвоста поезда, мимо нас, да прямехонько к лесу уходит глубокий, свежий след лохмаря. А в следу — кровь. И рукавица валяется. По заплатам судя — Федюни-поезжачего рукавица…