«Если», 2017 № 01

ЖУРНАЛ «ЕСЛИ»

№ 1 2017

(248)

*

© СПбРООРНИК «Энциклопедия», 2017

Иллюстрация на обложке:

National Aeronautics and Space Administration, April 17, 2012

Иллюстративный материал: Shutterstock.com

ЧИТАЙТЕ В НОМЕРЕ:

ДЕЖУРНЫЙ ПО ВЕЧНОСТИ

Сергей Переслегин

МОСКОВСКАЯ ТУМАННОСТЬ,

ИЛИ ГОРОД ПУЛЬСАРНОГО ВЕТРА

ПРОШЛОЕ

Александр Бачило

ЗИМОГОРЫ

Владимир Васильев

ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ МОСКВА.

БУДУЩЕЕ МОСКВЫ В ВИДЕНИИ

ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ЗЕМНОГО ШАРА

Сергей Волков

МЕЧТАГРАД

НАСТОЯЩЕЕ

Дмитрий Витер

ЗАКОН ПАРНЫХ СЛУЧАЕВ

Далия Трускиновская

БЕГИ, ЛЖЕДМИТРИЙ, БЕГИ!

КУРСОР

ВИДЕОДРОМ

Александр Тюрин

«Черная Молния» в дозоре Москвы

КРУПНЫЙ ПЛАН

РЕЦЕНЗИИ

КОНТЕКСТ: МЕГАПОЛИС, XXI ВЕК

ИНТЕРВЬЮ

Сергей Зуев:

Кормление бронтозавров на сломе времен　

Николай Ютанов

Год 2017

Столетие Артура Кларка

и начало галактической истории человечества

братьев Стругацких

БУДУЩЕЕ

Эдуард Геворкян

АНГЕДОНИЯ

Иван Наумов

ОДИНОКОЕ СОЛНЦЕ

Москва в пространстве мировых городов

Сергей Непомнящий

Градостроительная сингулярность:

гармония противоречий

Дежурный по вечности

Сергей ПЕРЕСЛЕГИН

МОСКОВСКАЯ ТУМАННОСТЬ,

или Город пульсарного ветра

/экспертное мнение

/Москва, XXI век

Главный мировой научный центр в поздних романах Александра Беляева. Столица метрополии космического Человечества в «стандартной модели коммунизма». Родина «Девочки из будущего». Москва, которую я знаю и люблю, соразмерна этому величественному сценарию, но он давно рассыпался, ушел в социальное бессознательное, в Тень, в неосуществившуюся Возможность. В итоге настоящее Москвы проблемно, а Будущее — непродуманно.

Должен признаться, я люблю Москву. Считается, что это не очень принято у жителей Санкт-Петербурга, но мне всегда нравилась столица. Эклектичным смешением стилей и времен. Энергичностью жителей. Обилием «точек силы», разбросанных по всему городу от Воробьевых гор до ВДНХ. Фантастичностью. Спора нет, Петербург — тоже фантастичен и даже является одной из признанных тем российской и советской фантастики. Но наш северный город неправдоподобен и призрачен, потому для него естественна рамка магического реализма или даже мистического романа.

Москву же можно разглядеть в зеркале научной фантастики.

Русский этнос прошел два полных гумилевских цикла развития. Первый завершился в середине XIII столетия татаро-монгольским нашествием. На этом закончилась история Гардарики — варяжской Руси — «страны крепостей» (но совсем не «страны городов», как писали в школьных учебниках). Новая Россия создавалась вокруг Москвы. Центр притяжения, центр транспортной сети, центр государства. Бессменная столица. Не все помнят, что и в послепетровский период, когда политическая столица государства находилась в Санкт-Петербурге, Москва оставалась династической столицей Империи.

После Октябрьской революции Москва вновь становится столицей Империи, символом социалистической государственности и опорным городом Коминтерна (до его роспуска). Но в 1991 году имперский этап существования русского этноса завершился. Москва сохранила столичные функции, превратившись к тому моменту в столицу «регионального государства». К тому же ограниченно дееспособного и в сущности находящегося под внешним управлением. Страна приняла новое «иго», но Москва с потерей Империи мириться не пожелала. Ее попытались задобрить, неофициально предоставив ей статус мирового города. Ну, почти мирового… Для любого другого населенного пункта Земли это предел желаний. Для Москвы — потеря будущего, в известном смысле, потеря смысла существования. Она все еще воспринимает себя «столицей прогрессивного Человечества». Вслед за Светланой «Алькор» Никифоровой хочется спросить: «А, может — правда?».

Не случайно именно ВДНХ становится порталом в «Верхний мир» в русско-японском фантастическом аниме «Первый отряд».

И столь же не случайно именно на Воробьевых горах дают клятву такие фантастические фигуры русской и мировой истории, как Герцен и Огарев — персонажи пьесы Тома Стопарда «Берег Утопии».

В любом случае, это — структурообразующее противоречие Москвы начала XXI века. Ей тесно в рамках регионального государства. Ей тесно даже в масштабах геопланетарного треугольника: «Геополитика — Геоэкономика — Геокультура». Москва по уровню развития городской среды, по экономическому, научному, культурному потенциалу далеко позади настоящих «мировых городов»: таких как Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Шанхай, Лондон. Но видит она себя центром Галактической империи и готова играть в другом масштабе — политика, культура, экономика в сложении с первым корнем от слова «космос»: космополитика, космокультура, космоэкономика. Или от слова «хронос»…

Но все это мечты, все это — далекие миры-отражения, миры-тени… Либо же — прерогатива другого государственного образования, гипотетической Артании — «Третьей Руси». А пока Москва без особого восторга выполняет свои функции политического и отчасти экономического центра России.

Московия всегда была сверхцентрализованной страной. Это отразилось не только на «вертикали власти» и огосударствлении экономики — что вовсе не является отличительным признаком Советского Союза или царской России: современное федеративное государство сохраняет этот родовой признак — и на транспортной сети, и на организации музейного дела, и на научных исследованиях. Москва стягивает к себе все ресурсы. Город постепенно выходит за любые административные рамки, присоединяя к себе новые и новые фрагменты области.

Плерион — класс туманностей, которые находятся внутри остатков оболочек сверхновых звезд и подпитываются высокоэнергетичным звездным ветром, истекающим из центрального пульсара. Самый известный объект этого типа — Крабовидная туманность в созвездии Тельца.

Соответственно «остальная Россия» платит Москве завистью и — более или менее отрефлектированной «нелюбовью». Но вот что интересно: мне приходилось играть эгрегор Москвы, и я прекрасно помню свой восторг от этой сторонней нелюбви. «А теперь, после возвращения земель и санкций, меня открыто не любит весь мир, и это замечательно, поскольку открывает совершенно новые возможности!». Дело в том, что Москва-то как раз всех любит, а потому использует чужую нелюбовь как вызов к развитию, постоянно пополняющий ее энергию и пассионарность.

К сожалению, не со всеми проблемами можно справиться на эгрегориально-энергетическом уровне. Жизнь в Москве кипит. Она трудна, быстра, опасна и интересна, и чем дальше, тем это проявляется ярче. Жизнь, но не производственная деятельность. Сверхцентрализация России приводит к «брюсселизации» Москвы: земля в ней настолько дорога, что не подходит ни для каких форм, кроме административных. Между тем города должны поддерживать все социосистемные процессы, а не только одно управление.

Цикл Айзека Азимова «Основание» («Foundation») — классика научной фантастики, повествует о распаде великой Транторианской Галактической Империи и её возрождении с помощью «плана Селдона». Впервые в литературе был представлен и обрел колоссальную популярность проектный подход к формированию будущего. Цикл первоначально состоял из трёх книг: «Основание», «Основание и Империя» и «Второе Основание». В 1966 году трилогия удостоилась специальной премии «Хьюго» за «лучшую фантастическую серию всех времён» (Best All-Time Series)

Кризис деятельности усугубляется дорожным коллапсом. В довершение всех бед Москва еще и организована по радиально-кольцевому принципу, что резко повышает ее транспортное сопротивление. Москвичи прилагают немереные усилия к решению проблемы, но все новые и новые транспортные кольца только оттягивают катастрофу. Спасла бы многостоличность с выводом части управленческих функций из Москвы, но такое решение даже не обсуждается как «антиконституционное».

И что же будет?

Почти для любого города я написал бы: деградация, распространение антропопустынь — и далее по Транторианскому циклу Айзека Азимова: «…сердце Галактики превратилось в живой труп». Но для Москвы трудно поверить в такой исход. Город слишком своеволен. Он хочет и будет жить! И если он сможет жить только в фантастической версии реальности, он сделает эту фантастику явью.

Некогда мы играли фантастическое будущее Москвы. И по замыслу устроителей игра началась ни много ни мало с большой радиационной катастрофы, после чего пассионарные московские жители — прямо по цитате из Михаила Жванецкого — «в панике покинули гостеприимный город». Они уехали в Краснодар, в Сочи, в Иркутск, в Хабаровск, в Благовещенск, в Норильск… Там они остались москвичами по духу и оперативно принялись переделывать попавшую под руки географию в разнообразные версии «Нью-Москвы». В России появилось огромное количество центров взрывного роста. Страна вошла в период быстрого развития — и острых внутренних конфликтов, которые всегда сопровождают такое развитие. Мир притих, обнаружив вместо одного сытого «русского медведя» десяток голодных.

Пока все это происходило, на Москву никто не обращал особого внимания. И, как оказалось, совершенно напрасно.

В условиях катастрофы пассионарии бежали из Москвы. Но в городе остались сверхпассионарии. И для них сложившаяся ситуация: территориальные пустоты в Москве, резкое падение цен на землю и недвижимость, ослабление административного давления, истечение органов власти, — все это оказалось как нельзя более кстати. Город сжался в размерах, но его социальная температура повысилась скачкообразно, и в Москве пошли процессы генерации мощной социальной энергии, аналогичные генерации высокоэнергичного излучения в магнитных полях сверхплотных звезд. К концу игры Россия представляла собой этакую «Крабовидную туманность»: огромное количество «точек роста» по всей территории страны — и в центре что-то совсем ни на что не похожее — «нейтронная звезда» — сверхсжатый, сверхактивный, сверхпассионарный город, по сравнению с которым все остальные города — напомним, с точки зрения внешнего мира очень интенсивно развивающиеся и угрожающие мировому порядку и вместе и по раздельности — кажутся сонным болотом.

Конечно, Москва снова стала столицей «де-факто».

Но она даже не заметила этого…

«Идти снова стало легко, когда я вспомнил Янтарь. Янтарь был самым великим городом, который когда-либо существовал или будет существовать. Янтарь был всегда и будет всегда, и любой другой город, где бы он ни находился, когда бы он ни существовал, был всего лишь Тенью Янтаря в одной из ее фаз. Янтарь, Янтарь, Янтарь… Я помню тебя. Я никогда больше не забуду тебя. Думаю, что в глубине души я никогда не забывал тебя все эти долгие века…»

Роджер Желязны «Девять принцев в Янтаре»

Александр Бачило

ЗИМОГОРЫ

/фантастика

/апокалипсис

/инопланетяне

А как лес кончился, так и собачки побежали веселее. В полях снег убитый, мерзлый, окоренок катится что по льду, за день верст по сорок отмахивали, ног не трудя. Одно плохо — край тут голодный. Охотой да шишкой не проживешь, разве что бродячую стаю лохмарей встретишь. Но их-то как раз надо стороной обходить…

По своей бы воле я в эти края, конечно, не потащился. Чего я тут не видал? Ям-ловушек? Обвалов на голову? Спасибо, мы люди лесные, нам оно ни к чему! Но прижало, что поделаешь. Никогда у нас легкого житьишка не было, а нынче и вовсе зябко стало. Вон она, Чертова Звезда, висит, на полнеба хвост раскинула. Среди бела дня ее видно и ночью светит — хоть шишки собирай — а ни черта, сволочь, не греет. Как раз наоборот — с тех пор, как появилось это диво, что ни год, зимы все лютей. Прокентий говорит, что нам уже не угреться, не притерпеться к холодам. Пора съезжать. А он ведь даром не скажет, Прокентий-то. Башковитый парень, хоть и малахольный. Ну, значит, дорога теперь одна…

— Смотри-ка, дед! Никак, стена! Неужто, приехали?!

Тьфу ты, сорока! Чуть с окорёнка не спихнула! Всю мыслю сбила… И за что мне эта Зойка в поезжачие досталась? Самая шебутная девка в поселке!

Стена ей… До той стены еще день пути! Как не полтора… Однако же и правда, сугроб впереди больно крут. Изогнулся дугой — ни дать, ни взять — стена. Невысокая, роста в три, хотя на глазок черт ее смерит — замело все. Увал и увал, только через каждые шагов тридцать — ложбинка. Что-то оно мне напоминает, никак не ухвачу. Поплутай-ка полвека по лесам, как я — еще и не то забудешь!

— Так объезжать будем, что ли? — сорока моя трещит. — Али перевалим?

— Придержи упряжку, — говорю.

Зойка соскочила, обдернула собачек. Встали. Поднялся и я — ох, скрипят мои косточки! Глянул туда-сюда. Конца-краю увалу не видно, замаешься объезжать. Помахал рукавицей. Задние окорята — а уж много за нами из ельника показалось — тоже давай осаживать. Упряжка Прокентия встала рядом. Поезжачий его, Федюня, собачек тормознул, не соскакивая. Мастер.

— Случилось что? — Прокентий спрашивает.

— Обсмотреться надо, — говорю. — Сугроб видишь?

Прокентий и сам уж, щурясь, глядел на преграду.

— Ну и что там, под ним?

— А черт бы его знал! Знакомое что-то…

— Так знакомое или черт бы его знал?

Вот пристал! Сходи да сам пощупай! Как раз на обед какой-нибудь твари попадешь…

Но этого я, конечно, вслух говорить не стал. Наши, поселковые, меня еще до похода предупредили: за Прокентия отвечаешь головой. Не убережешь его — так не обижайся, дед. Камень на шею и в прорубь. Пугают… Будто я без них не понимаю, что Прокентия беречь надо. Потому как он — голова, без него поселку не спастись. Но это с одного боку глядя. А с другого поглядеть — он ведь дитё-дитем, Прокентий наш. Ни прокормить себя, ни от зверья отбиться, ни дорогу в лесу найти — малахольный, одно слово…

— Ладно, — говорю, — перевалим, помолясь.

И Зойке:

— Правь во-он туда, между ложбинами посередке.

Зойка пуговкой своей закрутила неодобрительно, тоже взад-вперед зыркает.

— А ложбинкой-то сподручнее! Крутяка такого нет. А посередке… втянут ли собачки?

— Ничего, — говорю. — Ты поможешь.

Спорить еще со мной будет! Я же чую — снег в ложбинке рыхлый, провалишься вместе с окоренком, и собаки не отроют! А спроси меня, откуда я это знаю — нет ответа.

И тут вдруг Прокентий выдал — я чуть в сугроб не сел.

— Больше всего, — говорит, — это похоже на поезд…

Ах ты ж, барсучина смышленый! И где он слов таких понабрался?! Поезд! Не зря, выходит, в землянке у матери книжки прятал, на растопку не давал! Другая-то молодежь давно и буквы разучилась рисовать, да и не умела, поди, никогда — зачем они в промысловом деле? А этот, вишь, начитанный!

Ведь и правда — вылитый состав на путях стоит! Только снегом занесен по крыши. Давненько я никаких поездов не видал! Пожалуй, с первого похода — ни разу…

— Надо бы глянуть, — говорю, — что там, в тех вагонах!

Встали табором под самым увалом, но собачек пока не откладывали — вдруг тикать придется? Я обсмотрелся кругом — никаких следов. Была не была!

— Вот здесь копайте, — говорю.

Окромя двоих мужиков с лопатами поставил еще троих — копейщиков. Мало ли что из такой берлоги может выскочить? Добро, если косман — зверь мелкий, бей его по сусалу, пока на горло не кинулся, и весь разговор. А если там лохмарь?

Разрыли без ошибки — прямо до двери докопались. Натуральный пассажирский вагон, дверь не на замке, примерзла, правда, но кое-как отколупнули, толкнули — открылась.

Прокентий было полез первым, да я на него прицыкнул. Он хоть и голова, а настоящего поезда сроду не видал. Не говоря уж про живого лохмаря. Случись что, кого в прорубь спустят? Вот то-то. Значит, и охотой я командую.

Долго слушали, не ворочается ли там, в темноте, туша, не стучат ли когти по полу. Но было тихо. Эх, раскопать бы окна, дать свету! Да провозишься с раскопками как раз до ночи. Обойдемся факелом.