Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины

М. Н. Тихомиров предполагал, что у Мамая было, возможно, до 100–150 тыс. воинов и что русская армия имела такую же численность. Его мнение разделял Л. В. Черепнин[177]. В. А. Кучкин считает, что московскому великому князю удалось собрать до 170 тыс. войска, но лишь часть из них участвовала в битве, так что на поле боя русские имели примерно ту же численность, что и ордынцы[178].

Тезис о примерном равновесии сил мамаевой Орды и Руси кажется сомнительным. В конце XIV в. Золотая Орда еще не подверглась многократному дроблению, а потому она могла выставить более многочисленное войско, нежели раздробленная на десятки княжеств и земель Русь. По самым осторожным подсчетам, у Мамая было по крайней мере в полтора раза больше воинов, чем у князя Дмитрия.

Долговременные факторы, которые позволяли монголо-татарам разгромить Русь и установить свое господство над ней в XIII в., как видно, не исчерпали себя и в следующем столетии. В XIV в. соотношение сил оставалось неблагоприятным для Руси. Этим и объясняется тот парадоксальный факт, что ордынское иго продержалось еще 100 лет после сокрушительного разгрома Орды на Куликовом, поле.

* * *

Считается, что Куликовская битва произошла на правом берегу Непрядвы. Это мнение ныне оспорено В. А. Кучкиным. Заново проанализировав исторические, географические и топонимические данные В. А. Кучкин пришел к выводу, что столкновение основных сил имела место на левом берегу Непрядвы. Если признать подобное предположение справедливым, придется полностью пересмотреть привычные представления о ходе сражения. Обратимся к аргументам В. А. Кучкина.

В книге Большому Чертежу начала XVII в., как отметил В. А. Кучкин, встречаются записи о «Куликовом поле», подобные следующей: «река Солова и река Плава вытекли с верху реки Мечи ис Куликова поля». Из пояснений к чертежу следовало, что на Куликовом поле располагались также и истоки рек Упы, Исты и Снежети. Отсюда В. А. Кучкин вполне основательно заключил, что Куликово поле — «это громадная территория водораздела Дона и Оки. В широтном отношении она лежала не только южнее Непрядвы (исток Плавы), но и севернее ее (исток Соловы)»[179].

В неопубликованных писцовых и межевых книгах 1627–1630 гг. В. А. Кучкину удалось разыскать и более конкретные указания на «межу Куликову полю», которая шла «вниз Большим Буицом до реки до Непрядвы». Поскольку река Буйца является левым притоком Непрядвы, это позволило В. А. Кучкину сделать вывод, что Куликово поле располагалось на левобережье Непрядвы. В XIX в. название «Куликово поле» употреблялось применительно к местности на правом берегу Непрядвы, где находилось село Куликовка на Дону, сельцо Куликово в самой середине поля, овраг Куликовский на правой стороне Непрядвы. Но эти топонимические данные В. А. Кучкин отверг как поздние. Ввиду отсутствия ранних свидетельств о том, что Куликово поле простиралось и по правому берегу Непрядвы, можно было бы констатировать, пишет В. А. Кучкин, что для битвы Дмитрий выбрал место к северу от Непрядвы.

С ходом рассуждений В. А. Кучкина трудно согласиться. Прежде всего следует уточнить, где проходила «межа Куликову полю» и в каком смысле употребляли это наименование писцы начала XVII в. «Межа Куликову полю епифанцев розных помещиков и порозжих земель, з диким полем пустоши — пустоши Буицы от дву колодезей, что… устьем впали в реку в Непрядву и вверх рекою Непрядвою с польские стороны (со стороны поля, т. е. на правобережье Непрядвы. — Р. С.)… и от первой признаки и от дву колодезей по польскую сторону и через реку Непрядву… по старым гранем по речке вниз по обеим Бундом…»[180]. Приведенный текст позволяет отвести аргумент, согласно которому «межа Куликову полю» проходила исключительно по левому берегу Непрядвы. Как видно, она простиралась также и на правый берег реки. Это полностью согласуется с прочим топонимическим материалом (расположение села Куликовка, сельца Куликово, оврага Куликовского к югу от Непрядвы).

Писцам начала XVII в. незачем было определять границы исторического Куликова поля. Перед ними стояла вполне конкретная задача: отмежевать владения епифанских помещиков, посаженных большим гнездом на северной окраине Куликова поля. Это были поместные пустоши, по большей части заброшенные их владельцами. «В Себиноком же стану на Куликове поле порозжие земли, что бывали в поместьях. Гавриловское поместье Вавилова жеребей пустошь Дикого поля на речке на Непрядве и на речке на Буйце…»[181]. Наименование «пустошь Дикого поля» писцы заменяли иногда эквивалентным понятием. «За епифанцом за Фирсом за Федоровым сыном Дехтерева в поместье жеребий пустоши Куликова поля на речке на Непрядве и на речке на Буйце…»[182]. Трое епифанцев братья Агеевы представили писцам ввозную грамоту, выданную им в Москве в 1614 г. Грамота закрепляла за ними «жеребей пуст Буйцы, Куликово поле тож, на речке на Непрядве…»[183]. Итак, писцы начала XVII в. употребляли название «Куликово поле» и в узком значении (второе название пустоши Буйцы, владения епифанцев на Куликове поле), и в более широком смысле, заменяя наименование «Куликово поле» названием «Дикое поле». Общеизвестно, что в XVI–XVII вв. «Диким полем» называли ордынские степи, примыкавшие с юга к русской границе. Понятие «Куликово поле», по-видимому, употреблялось в XIV в. в аналогичном смысле. Это согласуется с топонимическими данными Книги Большому Чертежу. «А река Упа вытекла ис Куликова поля по Муравскому шляху», «а река Солова и река Плова вытекла с верху реки Мечи ис Куликова поля от Муравского шляху»[184]. Притоки Оки, вытекавшие из Куликова поля, сами оставались за пределами этого поля. Находившиеся на названных притоках Оки русские поселения принадлежали к составу Новосильского княжества на западе и Рязанского княжества на севере. Куликово поле имело своей границей на западе Муравский шлях, а на востоке Дон. За Доном лежали владения Рязанского княжества. Такой была примерная конфигурация Куликова поля, острым клином врезавшегося в русские владения южнее Оки.

Наименование «Куликово поле» обычно связывали со степным куликом, будто бы обитавшим на поросшем степной травой поле, примыкающем с юга к Непрядве. Однако Д. С. Лихачев предложил иное истолкование. Он связал название места сражения со словом «кулига» или «кулички», обозначавшим отдаленное место[185]. Новый топонимический материал блестяще подтверждает интерпретацию Д. С. Лихачева.

В народном говоре слово «кулига» или «кулички» широко использовалось с давних времен. В Москве этим именем (Кулички) издавна называли район, располагавшийся за Китай-городом. В одной из летописей значилось, что русские «придоша за Дон в дальняя (!) части земли», «перешедшу за Дон в поле чисто, в Мамаеву землю, на усть Непрядвы»[186]. Автор поэтического произведения «Задонщины», как видно, употребил просторечие, когда назвал «дальнее» поле Куликовым? полем. «Тогда же, — записал он, — не тури возрыкают на поле Куликова на речке Непрядне»[187]. Замечательно, что местный тульский говор, сохранил древнее произношение с ударением на втором, а не на третьем слоге: Куликово (Кулйгово), а не Куликово поле.

В XIV в. все южные притоки Оки были заняты русскими поселениями. Под защитой густого Приокского леса русский люд чувствовал себя в безопасности от татар. Дальше на юг простиралась ордынская степь, прозванная «далеким полем». К XVI в. это наименование уступило место новому. Ордынскую степь стали именовать не «далеким», а «диким полем»[188]. Имя «Куликово поле» к началу XVII в. сохранила лишь та часть бывших татарских владений, которая ближе всего подходила к Оке в районе Непрядвы.

Опираясь на свидетельства летописей и сказаний, В. А. Кучкин попытался доказать, что Куликовское сражение развернулось на левом берегу реки Непрядвы и «лишь в заключительной стадии перешло на ее правый берег»[189].

Один из списков «Задонщины» содержит строки: «И нукнув кн[я]зь Володимерь Андреевич с правые руки на поганаго Мамая с своим кн[я]зьм Волынским 70-ю тыс[я]щами…»[190]. Сами по себе приведенные строки отнюдь не доказывают того, что битва произошла на левом берегу Непрядвы. Но они разрушают привычное представление о том, что полк Владимира Андреевича и Боброка стоял за левым флангом русской армии и атаковал татар слева, а не справа. Возникает вопрос: можно ли доверять этому свидетельству? Проведенный текстологами анализ не оставляет сомнений в том, что слова «с правые руки» и далее являются поздней вставкой в текст «Задонщины»[191]. Начальный текст выглядел следующим образом: «И нюкнув князь великий Владимер Андреевич гораздо и скакаше во полцех поганых…»[192]. Можно указать и на источник, из которого поздний редактор почерпнул сведения об атаке Владимира Андреевича «с правые руки», т. е. с полком правой руки. В «Сказании о Мамаевом побоище» упоминается, что при выступлении из Коломны Дмитрий Иванович «правую руку уряди себе брата своего князя Владимера»[193]. Поздняя вставка в тексте «Задонщины» лишена достоверности, а, следовательно, не может быть принята как доказательство чего бы то ни было.

Обратимся к другому аргументу В. А. Кучкина. В «Сказании о Мамаевом побоище» автор описывает движение татар навстречу русским следующим образом: «Многи же плькы поганых бредут оба пол: от великиа силы несть бо им места, где разступитися»[194]. В приведенных словах В. А. Кучкин увидел доказательство того, что татары наступали «оба пол», т. е. по обе стороны реки Непрядвы[195]. Приведенный текст допускает, однако, и более простое толкование. Татары шли «оба пол» — по обе стороны поля.

В. А. Кучкин выделил в «Сказании» слова о том, что трупы ордынцев лежали «оба пол реки Непрядвы». Однако эти слова также являются поздней вставкой. В тексте более ранней редакции «Сказания» имеется ссылка на то, что русским помогли святые[196]. В тексте поздней редакции указание на святых превратилось в целый рассказ: «И обретоша трупие мертво оба пол реки Непрядвы, идеже место непроходимо бысть полком руским. Сии же побиты суть от святых мученик Бориса и Глеба»[197]. Итак, редактор «Сказания» подчеркивал, что русских воинов не было на левом берегу Непрядвы, а появившихся там татар побили святые. Фантастичность подобных сведений очевидна.

Свой главный аргумент В. А. Кучкин видит в древнейшем летописном рассказе о том, что русские многих воинов Мамая перебили, «а друзии в реце истопоша. И гнаша их до рекы до Мечи»[198]. «Безымянная река, в которой гибли ордынцы, — пишет В. А. Кучкин, — это несомненно Непрядва»[199]. Столь решительный вывод едва ли оправдан. Приведенные В. А. Кучкиным слова следует проанализировать в контексте летописного рассказа. Автор начинает повествование словами, что сам бог «невидимою силою» устрашил татар, из-за чего они «побегоша» и одни пали от оружия, а другие потонули в реке. Свою фразу летописец заканчивает конкретизацией: «и гнаша их до рекы до Мечи, и тамо множество их избиша, а друзие погрязоша в воде и потопоша». Летописец допускал в своем рассказе повтор (дважды упомянул об избиении и потоплении татар), но из этого повтора не следует, что татары тонули в двух разных реках. В тексте упомянута только одна река Меча.

Анализ источников не подтверждает мнение о том, что привычное представление о месте знаменитой битвы следует пересмотреть. Сражение произошло на правом берегу Непрядвы близ ее устья.

Наибольшее количество сведений о Куликовской битве заключено в знаменитом «Сказании о Мамаевом побоище». Одни исследователи датируют памятник концом XIV в., другие — первой половиной XVI в.[200]. В новейшей литературе В. А. Кучкин привел доказательства того, что «Сказание» было написано примерно в 80-е годы XV в., т. е. через сто с лишним лет после Мамаева побоища[201].

Вопрос о происхождении и времени составления «Сказания», а также соотношении этого источника с «Задонщиной» и другими памятниками Куликовского цикла весьма сложен. В свое время А. А. Шахматов высказал предположение, что в основе «Сказания» и «Задонщины» лежал общий источник — гипотетическое «Слово о Мамаевом побоище», составленное в конце XIV в.[202] «Слово», по мнению А. А. Шахматова, было гораздо ближе к «Сказанию», чем к «Задонщине», ибо на нем основывалась большая часть «Сказания». Осторожно поддержав гипотезу А. А. Шахматова, Л. А. Дмитриев сделал интересное наблюдение относительно источников «Сказания» в целом. «У нас есть основания утверждать, — пишет Л. А. Дмитриев, — что в большинстве подробностей и деталей «Сказания» исторического характера, не имеющих соответствий в пространной летописной повести, перед нами не поздние домыслы, а отражение фактов, незафиксированных другими источниками»[203]. Вопрос об источниках «Сказания», таким образом, заслуживает особого внимания.

А. А. Шахматов полагал, что авторами памятника, лежавшего в основе «Сказания», а также «Задонщины», были люди, связанные с удельным князем Владимиром Андреевичем, близкими к его двору литовскими князьями Ольгердовичами и Дмитрием Волынским[204]. «Задонщина» и «Сказание» в самом деле выделяют роль удельного князя в битве. Но тенденция, подмеченная А. А. Шахматовым, все же имеет не одинаковый характер в двух названных памятниках.

Похвала в честь Дмитрия Донского и его брата Владимира Андреевича на страницах «Задонщины» была близка и понятна современникам. Перед лицом грозного врага великий и удельный князья явили пример подлинного «одиначества» и братства. Близкие родственники Владимира Андреевича Ольгердовичи были подстать им. Книжники — как бы ставили их в пример всем остальным князьям, разрывавшим Русскую землю на части и враждовавшим даже в момент неприятельского вторжения. В идеальном изображении двух московских князей заключен был горячий призыв к единению всех русских князей.

В «Сказании о Мамаевом побоище» обрисованная тенденция приобрела искаженный характер. Фигура удельного князя все больше стала заслонять фигуру великого князя Дмитрия Ивановича, и подле двух героев битвы возник третий — Сергий Радонежский.

Московская летописная повесть сообщала, что Дмитрий Иванович перед выступлением из Москвы принял благословение у епископа Герасима. Известие это не вызывает сомнения. Коломенский епископ Герасим был высшим иерархом в Москве, поскольку митрополит Киприан, не признанный Дмитрием Донским, находился в Киеве. Та же летописная повесть кратко упоминала, что на подходе к Дону великий князь получил грамоту от Сергия с призывом довести борьбу с татарами до» конца[205].

«Житие Сергия Радонежского» сообщает, что Сергий занял весьма осторожную позицию, когда великий князь Дмитрий Иванович испросил его совета насчет близкой войны с Мамаем[206]. Сергий советовал князю выступить против татар «с правдою и покорением, якож пошлина твоа држит покорятися ордынскому царю должно». Посоветовав Дмитрию Ивановичу искать пути к миру с Ордой «по старине», Сергий затем предсказал ему полную победу в случае, если татары отвергнут его мирные предложения[207]. После свидания «слышно быс вскоре: се Мамай грядет с татары…». Из приведенных слов можно заключить, что Дмитрий посетил Троицкий монастырь еще до того, как Мамай показался у русских границ.

В «Сказании о Мамаевом побоище» предание о посещении великим князем Троицы приобрело новый вид. Составители «Сказания» утверждали, будто Дмитрий Иванович получил благословение на войну с Мамаем не от Герасима в Москве, а от Сергия в Троице, куда он выехал, едва узнал о походе на Русь Мамая. Вместе с Дмитрием к Сергию якобы ездили Владимир Андреевич и «вси князи русские». В «Сказании» нет и намека на осторожные советы Сергия, известные из «Жития». Игумен сразу сказал Дмитрию: «Пойди, господине, на поганыа половцы…» и тут же тайно предсказал ему победу. Кроме того, вместо себя Сергий послал с Донским двух своих иноков — «Пересвета Александра и брата его Андрея Ослабу». Иноки получили «в тленных место оружие нетленное оружие — крест Христов нашыт на скымах»[208].

Авторы «Сказания» явно старались приписать Сергию роль истинного вдохновителя битвы с Мамаем. Выявление основной тенденции позволяет предположительно указать место возникновения «Сказания», или памятника, положенного в его основу.

«Сказание» было составлено, скорее всего, в стенах Троице-Сергиева монастыря в среде учеников и постриженников Сергия. Если такое предположение справедливо, то тогда становится понятным, почему «Сказание» восхваляло разом и Сергия и удельного князя Владимира Андреевича. Троицкий монастырь располагался в Радонеже на земле, принадлежавшей семье Владимира Андреевича, и эта семья сделала очень много для обогащения удельного монастыря.

Первым опытом летописной работы троицких монахов, как показал А. Н. Насонов, явился семейный летописец князя Владимира Андреевича. В этом летописце подчеркивалась любовь удельного князя к Сергию и заметно было желание прославить Троицкую обитель[209].

Предположение о том, что «Сказание» было составлено в стенах: Троице-Сергиева монастыря, нуждается во всесторонней проверке. Существенное значение в этом плане имеет упоминание в тексте памятника имени братьев бояр Всеволожских. По «Сказанию», Дмитрий Донской уже в Коломне вверил передовой полк Дмитрию Всеволодовичу и его брату[210]. Описание битвы в «Сказании» начиналось словами: «Уже» бо, братие, в то время плъкы ведут: передовой полк ведет князь Дмитрий Всеволодович, да брат его князь Владимир Всеволодович…»[211].

Дмитрий Всеволодович никогда не носил княжеского титула и занимал сравнительно скромное положение при дворе Дмитрия Донского[212]. Во всяком случае, он не принадлежал к числу лучших боевых воевод и главнейших бояр, имена которых фигурируют в летописях и великокняжеских духовных грамотах. Всеволодовичи стали играть выдающуюся роль уже после смерти Дмитрия Донского. Сын Дмитрия Всеволодовича Иван фактически стал правителем государства при малолетнем Василии II. Боярин выдал одну дочь за тверского князя Юрия, а другую пытался выдать за Василия II.

У книжников из Радонежа были особые причины к тому, чтобы похвалить Всеволожских. Одна из дочерей боярина Ивана Дмитриевича стала женой князей Андрея Радонежского, сына Владимира Андреевича. Удельный князь стал для монахов подлинным благодетелем. Как, значилось в монастырской кормовой книге, «дал князь Андрей село Княжо под монастырем, да село Офонасьево, да село Клемянтьево, а на их же земле монастырь стоит…»[213]. В обители был учрежден «большой корм» по родителям чудотворца Сергия и по князе Андрее со всем его родом, включая отца князя Владимира и бабку княгиню Марию. Боярин Иван Дмитриевич Всеволодович пожертвовал Троице-Сергиеву монастырю две соляных варницы, приносивших большой доход. В 1426 г. князь Андрей Радонежский умер, вследствие чего его тесть Иван Всеволожский стал естественным опекуном удельной семьи и ее владений в Радонеже[214]. Таким образом, удельный монастырь получил в лице боярина нового патрона.

Книжники Троице-Сергиева монастыря сочинили легенду о княжеском титуле Всеволодовичей и их выдающейся роли в Куликовской битве, как видно, в первой трети XV в. в момент наивысших успехов правителя Ивана Дмитриевича[215]. В 1433 г. боярин затеял смуту, за что был ослеплен. Вскоре же он сгинул в опале, а род его выбыл из боярской среды и пресекся.

Самое существенное значение для определения времени и места составления «Сказания» имеет прямая ссылка автора на источники информации, которыми он пользовался: «Се же слышахом от вернаго самовидца, иже бе от полъку Владимера Андреевича…»[216]. Одна небольшая, но характерная деталь подкрепляет свидетельство книжника о его беседах с воином из удельного полка. В «Сказании» обозначены имена одного-двух, очень редко трех воевод из состава «великих» полков Дмитрия Донского, зато названы имена пяти воевод сравнительно небольшого полка Владимира Андреевича[217].

Приведенные факты позволяют предположить, что источник, из которого составитель «Сказания» почерпнул основные сведения о битве, возник в удельном Троице-Сергиеве монастыре не позднее 20–30-х годов XV в., когда еще живы были некоторые участники Куликовской битвы, а фактический правитель государства Всеволожский оставался опекуном Радонежского удела и расположенного на его территории монастыря[218].

Со временем сочинение о Куликовской битве подверглось переработке и стало одним из самых популярных на Руси литературных сочинений. Переписчики и редакторы дополнили его всевозможными подробностями, дали новое литературное обрамление.

Поздние датирующие признаки, выделенные в тексте «Сказания» В. А. Кучкиным, относятся к слою, возникшему едва ли не в процессе литературной обработки памятника. Во вводной части «Сказания» отмечено, что Батый при взятии Владимира разграбил «вселенскую церков». Владимирскую церковь, отметил В. А. Кучкин, могли назвать «вселенской», когда пало значение действительно «вселенской» св. Софии в Константинополе, захваченном турками в 1453 г.[219] Очевидно упоминание о Батые не имело непосредственного отношения к основной теме «Сказания».

В самом начале «Сказания» автор, описывая выступление русских войск против Мамая, обронил замечание, что сам митрополит Киприан кропил святой водой воинов в Константиноеленских воротах Кремля. Эти ворота, как установил В. А. Кучкин, получили свое название между 1476 и 1490 гг.[220] В тексте «Сказания» описанный эпизод служит своего рода литературным украшением, имеющим лишь косвенное отношение к основной теме битвы. Этот эпизод недостоверен от начала и до конца. Во время Куликовской битвы Киприан находился в Киеве. Дмитрий Донской отказывался в то время признать его митрополитом. Все это было хорошо известно современникам и летописцам. Изображение Киприана в качестве наставника Дмитрия, появление в тексте «Сказания» речей, которыми якобы обменялись эти лица перед выступлением армии в поход, очевидно, связаны с поздним литературным сочинительством.

На страницах «Задонщины» можно прочесть плач «жон болярских» по убитым мужьям[221]. В «Сказании» плач боярынь заменен описанием скорби и плача великой княгини Евдокии с ее «снохою, княгинею Володимеровой Марией»[222]. Поздний писатель допустил грубейшую ошибку: жену Владимира Андреевича звали Еленой и по отношению к жене Дмитрия Ивановича она никак не могла быть снохой. Удельные книжники, прославлявшие подвиги Владимира Андреевича в битве с татарами, никогда не допустили бы подобного промаха. Отсюда можно сделать вывод, что свою окончательную литературную форму «Сказание» получило вне круга лиц, связанных с уделом и удельной традицией.

В «Сказании» противником Дмитрия Донского и союзником Мамая назван не Ягайла, а Ольгерд. Это подтверждает сделанный выше вывод. Жена Владимира Андреевича была дочерью Ольгерда. «Сказание» прославляло подвиги двух ее братьев — князей Ольгердовичей на Куликовом поле. Поэтому зачисление умершего ко времени битвы Ольгерда в лагерь союзников Мамая необъяснимо. Видимо, это поздняя литературная ошибка[223]. Можно полагать, что именно на стадии поздней литературной обработки в конце XV в. в текст «Сказания» попало много недостоверных подробностей.

Представляется, что в основе своей «Сказание о Мамаевом побоище» было составлено в Троице-Сергиевом монастыре в первой трети XV в., свое же окончательное литературное оформление получило много позже.

* * *

Среди источников Куликовского цикла особое место занимает синодик. Дмитрий Донской отдал дань погибшим и велел их поминать вскоре после возвращения с поля битвы. Так появилось поминание «князю Федору Белозерскому и сыну его Ивану… и в той же брани избиенным Симеону Михайловичу, Никуле Васильевичу, Тимофею Васильевичу, Андрею Ивановичу Серкизову, Михаилу Ивановичу и другому Михаилу Ивановичу, Льву Ивановичу, Семену Мелику…»[224]. Фактически синодик является самым ранним памятником истории Куликовской битвы. Он непосредственно отразил происшедшее. Этот источник лишен какой бы то ни было тенденциозности. В синодике записаны имена двух союзных князей, восьми московских бояр и воевод. Все они принадлежали к командному составу русской армии. Последним в списке записан командир сторожевого разъезда.

Синодик может служить своего рода оселком для проверки достоверности всех остальных памятников цикла. Самая ранняя из летописей — Троицкая (известна по Симеоновской летописи и Рогожскому летописцу) — воспроизводит список синодика в точности, с единственным дополнением. Принадлежащий к церковным кругам летописец записал в конце списка имя Александра Пересвета, не указав при этом на его принадлежность к духовному сословию[225]. Чем позднее летопись, тем подробнее списки убитых на Куликовом поле. Но все дополнения в них носят недостоверный характер. Как выяснено в литературе, авторы пространной Летописной повести середины XV в. включили в перечень погибших Дмитрия Минича (убит в 1368 г.), Дмитрия Монастырева (убит в 1378 г.), князя Федора Тарусского (убит в 1437 г.)[226]. В Никоновской летописи XVI в. включены имена Андрея Шубина и Тараса Шатнева, отождествить которых с реальными историческими лицами невозможно[227].

Синодик может быть использован для проверки так называемых разрядных записей о походе русских полков против Мамая. «Сказание» приводит по крайней мере два полковых разряда: один был составлен будто бы при выступлении армии из Коломны, а другой — непосредственно на поле битвы. Характерный штрих: в обоих разрядах совпадают и остаются неизменными только имена воевод передового полка бояр «князей» Дмитрия и Владимира Всеволожских. В этом, очевидно, сказывалось особое отношение авторов к названным боярам. В остальных случаях два разряда «Сказания» расходятся между собой. Так, по коломенскому разряду, в полк правой руки были назначены князь Владимир Андреевич и князья Ярославские. На поле битвы в том же полку числился только Микула Васильевич Вельяминов с коломничами. Главным воеводой полка левой руки в коломенском разряде назван князь Глеб Брянский (князь с таким именем был убит в 1340 г.), в куликовском разряде — Тимофей Волуевич с костромичами. В коломенском разряде Тимофей Волуевич фигурировал как воевода владимирский и юрьевский, а воеводой с костромичами назван Иван Квашня Родионович[228]. Примечательно, что союзные князья (Ярославские и Белозерские) названы в обоих разрядах без имени и отчества. Отмеченные моменты свидетельствуют, что разрядные записи по тексту «Сказания» были составлены, по-видимому, в позднее время и обладали невысокой степенью достоверности.

В русских разрядных книгах счет разрядам велся с 1375 г., но, как показал В. И. Буганов, составители книг целиком заимствовали ранние сведения о назначениях воевод из летописей XV в. «Следов разрядных росписей, — пишет В. И. Буганов, — летописи почти не сохранили, исключение, возможно, представляет «уряд» полков перед Куликовской битвой»[229]. Упомянутый В. И. Бугановым разряд Куликовской битвы сохранился в составе Новгородского летописного свода 1539 г. по списку Дубровского[230]. Неизвестно, в самом ли деле поздний летописец имел под руками какую-то запись раннего происхождения. Двое князей названы в разряде по списку Дубровского по отчеству, но без имени. На этом основании М. Н. Тихомиров заключил, что принадлежность разряда времени Дмитрия Донского очень сомнительна[231]. Возможно, что поздний летописец сконструировал разряд Куликовской битвы с помощью данных, почерпнутых им из летописей и других источников. В разряде назван лишь один воевода — Федор Грунка, имя которого не упомянуто ни в одном другом источнике. Однако Грунку не удается отождествить с каким-нибудь реальным историческим лицом. В основном разряд повторяет имена, фигурирующие либо в летописном списке похода Дмитрия Ивановича на Тверь (12 воевод), либо в синодике (4 воеводы). Если летописец составил разряд в позднее время, то следует признать, что сделал он это искусно, со знанием московской разрядной практики и древней истории московских боярских родов. Из разряда следует, что наибольшие потери в битве понесли передовой и сторожевой полки, что вполне правдоподобно. Примечательно, что составитель разряда по списку Дубровского избежал явных промахов, которыми изобилует «Сказание». Он вообще не называет «князей» Всеволожских в числе полковых воевод Куликовской битвы. В его разряде воеводами передового полка числились литовские князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи и другие лица[232].

При сопоставлении разряда по списку Дубровского с синодиком, однако, возникает целый ряд недоуменных вопросов. По синодику, старшим из погибших в битве московских воевод был боярин Семен Михайлович, записанный первым в поминальном списке. С гибелью боярина его род пресекся, а сам он был забыт. Как видно, по этой причине имя Семена Михайловича не названо ни в разряде по списку Дубровского, ни в других разрядах.

Одним из лучших московских воевод был Тимофей Васильевич Вельяминов. В битве на Воже он выступил в качестве одного из главных помощников Дмитрия Ивановича. Имеются сведения, что этот «великий воевода» со своими воинами догнал русские полки на Оке и вместе с ними отправился на Дон против Мамая[233]. В разрядах Куликовской битвы его имя также не названо.

Если верить разряду по списку Дубровского, русские полки и дружины возглавляли 7 московских бояр и 13 союзных князей. Достаточно сопоставить эти сведения с данными синодика, чтобы усомниться в их надежности. Сеча на Куликовом поле была неслыханно кровавой. Полки и дружины понесли огромные потери. Почему же из семи бояр и воевод в битве погибло пять, а из тринадцати князей — только один? Не объясняется ли это тем, что в Куликовской битве участвовало меньше союзных князей, чем-то показано в разряде полков по списку Дубровского? Может быть при составлении этого разряда книжник слишком широко использовал летописный список князей, участвовавших в походе на Тверь в 1375 г.?

Проведенный анализ позволяет заключить, что ранние и достоверные записи о разряде полков на Куликовом поле не сохранились до наших дней. Однако это не значит, что заключенные в источниках сведения о назначениях в полки и действиях отдельных воевод начисто лишены достоверности. Исследователь не имеет в своем распоряжении полного разряда. Но памятники, основанные на воспоминаниях очевидцев, неизбежно должны были отразить в себе те или иные сведения разрядного характера. Особый интерес представляют данные о назначении воеводы Боброка Волынского и князя Владимира Андреевича в засадный полк. Эти данные имеются и в «Сказании» и в разряде по списку Дубровского.

* * *

Кто из русских воевод сыграл наиболее выдающуюся роль в войне с Ордой? Чтобы ответить на этот вопрос, надо прежде всего очертить тот круг лиц, который вместе с Дмитрием Донским возглавил сопротивление татарам и привел страну к победе на Куликовом поле. Судя по летописям и сказаниям, к этому кругу принадлежали князь Владимир Андреевич, бояре Дмитрий Михайлович Боброк Волынский, Тимофей и Микула Вельяминовы, Иван Родионович Квашня, Тимофей Волуй и Семен Окатьевичи, Иван Воронцов, Федор Свибло, его брат Иван Хромой Акинфович, Федор Кошка и другие[234].

Князь Владимир Андреевич, владевший удельным княжеством со столицей в Боровске, с детства жил в Москве и поддерживал Дмитрия Ивановича во всех его делах. Бояре и митрополит женили удельного князя на дочери литовского великого князя Ольгерда. Родство с могущественным соседом укрепило позиции боровского князя и помогло ему расширить территорию своего удела. Князю Дмитрию Ивановичу пришлось поступиться в пользу двоюродного брата двумя городами — Дмитровым и Галичем[235]. Еще один городок — Серпухов — Владимир Андреевич построил себе сам.

Московские летописи охотно упоминали об участии удельного князя в походах Дмитрия Донского и его воевод[236]. Владимиру Андреевичу уделяли внимание не потому, что он мог вывести в поле сильную армию (удельное войско, набранное с четырех небольших городов, не могло быть многочисленным), и не потому, что за ним числились выдающиеся воинские заслуги, а потому, что он принадлежал к московской великокняжеской семье. Первое упоминание о совместном походе двух князей-братьев относилось к тому времени, когда Владимиру едва исполнилось восемь лет. Ко времени столкновения с Мамаем удельный князь достиг двадцатишестилетнего возраста и стяжал славу храброго воина.

Княжеская и боярская крамола была неизбежным спутником феодальной раздробленности. Но в Московском княжестве второй половины XIV в. подобная крамола быстро пресекалась и не вела к большим политическим потрясениям. Причина согласия заключалась отнюдь не в особенностях характера и личных качествах Дмитрия Донского. В пору раздробленности бояре и слуги вольные покидали неудачливых князей и собирались вокруг сильных князей. Служба при московском дворе ценилась в XIV в. высоко, потому что московские государи добились исключительного могущества. Связав свою судьбу с Москвой, бояре дружно помогали своим государям добиваться объединения земель и бороться против внешних врагов.

Великий князь Дмитрий Иванович оказался на троне десяти лет от роду. Многие годы его именем правили тысяцкий Василий Вельяминов и другие бояре. Три поколения Вельяминовых, будучи тысяцкими, командовали московскими полками и занимали первые места среди бояр. Пользуясь огромной властью, Василий Вельяминов женил пятнадцатилетнего Дмитрия Ивановича и своего сына Микулу на родных сестрах. Чрезмерное усиление могущественного рода Вельяминовых беспокоило великого князя. Едва Василий Вельяминов умер, двадцатитрехлетний Дмитрий Иванович поспешил упразднить титул тысяцкого. Сын Василия Иван Вельяминов вступил в борьбу с великим князем, пытаясь вернуть себе титул тысяцкого. Он бежал через Тверь в Орду, где самочинно именовал себя московским тысяцким. В конце концов, Иван попал в руки московских властей и был обезглавлен.

Братья Ивана Тимофей и Микула Вельяминовы сохранили высокое положение в московской боярской среде. Но им пришлось уступить первенство боярину Дмитрию Михайловичу Боброку Волынскому. Выходец из Литвы Боброк был чужаком среди московских бояр. Но в Москве он быстро выдвинулся на военном поприще. С его именем связаны были многие выдающиеся победы: в 1371 г. он наголову разгромил рязанского князя Олега, в 1376 г. обложил данью город Булгар, в 1379 г. совершил успешный поход в пределы Литвы. Дмитрий Иванович женил Боброка на своей родной сестре.

В ранних летописных записях о Мамаевом побоище имена бояр-сподвижников Дмитрия Ивановича не упоминались вовсе. Если князь лично возглавлял поход, летописцы очень часто называли лишь одно его имя. Таков был этикет. В соответствии с ним был составлен и рассказ о Куликовской битве. Московская летопись кратко сообщала о том, что великий князь Дмитрий Иванович разбил войско Мамая и стал «на костях» в знак победы вместе с прочими князьями русскими и с воеводами и с боярами[237]. В подробной Летописной повести, составленной много позже, отмечалось, что вместе с Дмитрием Ивановичем «на костях» стал его брат Владимир Андреевич[238].

В отличие от официальных летописцев автор «Задонщины» прямо называл имена героев битвы: «… что бы ты, соловей, пощекотал славу великому князю Дмитрию Ивановичю и брату его князю Владимеру Андреевичю и земли Литовской дву братом Олгердовичем, Андрею и брату его Дмитрию, да Дмитрею Волыньскому»[239].

В «Задонщине» описана многочасовая битва, гибель многих воевод, плач жен по погибшим, а затем следует известие о вступлении в битву Владимира Андреевича: «И нюкнув князь великий Владимер Андреевич гораздо и скакаше во полцех поганых в татарских… со всем своим воиским»[240]. Заключительная фаза битвы описана как общее торжество двух князей-братьев: «Тогда князь великий Дмитрий Иваковичь и брат его князь Владимер Андреевичь полки поганых вспять поворотили и нача их, бусорманов, бити и сечи… И стал великий князь-Дмитрий Ивановичь с своим братом с князем Владимером Андреевичем и со остальными своими воеводами на костех на Поле Куликове на речьке Непряде»[241].

«Сказание о Мамаевом побоище» подтверждает и раскрывает в подробностях свидетельство, которое присутствует в «Задонщине» в виде намека. Дмитрия Боброка «Сказание» характеризует как «полководца нарочитого», подчеркивая, что именно его распоряжения подготовили почву для победы. В ночь перед столкновением Боброк ездил с великим князем за Дон, чтобы осмотреть будущее поле битвы. Дважды автор «Сказания» повторяет, что Боброк с замечательным искусством выстроил русские полки на поле боя: «вельми устаъиша плъци по достоанию, елико где кому подобает стояти», «и видети добре урядно плъки уставлены поучением крепкаго въеводы Дмитреа Боброкова Волынца»[242]. Великий князь отпустил Владимира Андреевича «в дуброву, яко да тамо утаится плък его», а вместе с ним отпустил «известнаго своего въеводу Дмитриа Волынскаго и иных многих»[243].

После долгой битвы, повествует «Сказание», татары стали одолевать, много русских воевод было убито, великокняжеские стяги много раз подсечены. Владимир Андреевич рвался в бой, видя погибель своих, но Боброк приказывал воинам терпеливо ждать. Наконец, когда приспело время, именно Боброк дал сигнал к атаке, возопив «гласом великим»: «Княже Владимер, наше время приспе и час подобный прииде!»[244]. Воины засадного полка налетели на татар, как соколы на стадо журавлей. А стяги русских «направлял» крепкий воевода Дмитрий Волынец.

Сведения о Боброке, по-видимому, восходят к слою «Сказания», составленному на основании показаний очевидца: «Се же слышахом от вернаго самовидца, иже бе от плъку Владимера Андреевича…»[245]. Воин из удельного полка, проведший весь день в засаде, неизбежно должен был считать атаку Боброка главным событием, апофеозом битвы. Похвалы Боброку были связаны, следовательно, не с тенденциозными оценками книжника, а с непосредственными впечатлениями очевидца. Примечательно, что впечатления не были подчинены предвзятой схеме. Старший по положению удельный князь вынужден слушаться более опытного воеводы Боброка. Слова очевидца полностью совпадают со всем тем, что известно из летописей о воинских подвигах Дмитрия Михайловича Волынского.

Тенденциозность «Сказания» дала себя знать в оценке роли Дмитрия Ивановича и его брата на заключительном этапе сражения. Автор «Задонщины» упомянул, что в схватке сторожевых отрядов в начале битвы приняли участие литовские князья Ольгердовичи: «ти бо бяше сторожевыя полки»[246]. По свидетельству летописцев, великий князь Дмитрий Иванович также начал битву «в сторожевых полцех», а затем вернулся «в великий полк»[247]. Автор «Сказания» дополнил сведения о Дмитрии Донском указанием на его тяжелое ранение. В разгар сечи «великого князя уязвиша вельми и с коня его збиша. Он же нужею склонився с побоища, яко не мощно бе ему к тому битися, и укрылся в дебри…»[248]. Л. В. Черепнин считал приведенное свидетельство тенденциозным. Ранение великого князя, писал он, было использовано врагами московского княжества из числа русских правителей (можно предполагать в качестве таких настроенных враждебно к московскому правительству лиц князей рязанского, тверского) и противниками Дмитрия Донского из числа московских и немосковских бояр для его опорочения[249].

Однако факты не подтверждают гипотезу о причастности рязанского или тверского князя к составлению «Оказания». Тенденция, отмеченная Л. В. Черепниным, объясняется, как представляется, участием в составлении «Сказания» монахов из Троицко-Сергиева монастыря, стоявшего на землях удельного княжества Владимира Андреевича и его сына. Книжники из удельного монастыря в самом деле склонны были преувеличивать роль Владимира Андреевича в Куликовской битве. По «Сказанию», великий князь будто бы покинул поле боя до того, как в ходе сражения наступил решающий перелом. Татары стали одолевать. Русские полки понесли огромные потери. Но тут в дело вступил полк Владимира Андреевича. В результате его атаки татары бежали с поля боя. В знак победы Владимир Андреевич утвердил свое удельное княжеское знамя «на костях», и лишь после этого посланные им люди разыскали едва живого Дмитрия в перелеске[250].

Увлекшись своим основным тезисом, удельные книжники стали утверждать, что Дмитрий Донской еще до своего ранения сознательно готовился к тому, чтобы сложить с себя обязанности командующего. Как бы предвидя свою судьбу, Дмитрий перед самым боем «съвлече с себя приволоку царьскую» и возложил ее на любимого боярина Михаила Андреевича Бренка, которому передал также и своего коня. Великий князь также повелел свое красное («чермное») знамя «над ним (Бренком. — Р. С.) возити»[251].

Легенда о переодевании Дмитрия Донского поражает своими несообразностями. Трудно поверить, чтобы князь мог отдать любимого коня кому бы то ни было. Боевой конь значил для воина слишком много, чтобы менять его за считанные минуты до сечи. Конь мог вынести седока с поля боя, либо погубить его. Великокняжеский доспех отличался особой прочностью и был отлично подогнан к его фигуре. Менять его также было бы делом безрассудным.

Большому знатоку генеалогии академику С. Б. Веселовскому не удалось обнаружить Бренка в кругу бояр Дмитрия Ивановича. Поэтому он предположил, что Михаил Андреевич Бренк был худородным любимцем великого князя[252]. В синодике имя Бренка записано подле имени Семена Мелика, из чего следует, что он принадлежал к числу младших командиров. Еще более важно другое. В Троицкой летописи записаны: Михайло Иванович Акинфович, Михайло Бренков, Лев Морозов, Семен Мелик. По синодику ранней редакции вечную память пели Михаилу Ивановичу и другому Михаилу Ивановичу, Льву Ивановичу и Семену Мелику. Отсюда с полной очевидностью следует, что Михаил Бренк носил отчество Иванович. А между тем составители «Сказания» ошибочно называли Бренка Михаилом Андреевичем. По-видимому, они были плохо осведомлены о делах и личности Бренка.

Согласно «Сказанию», битва началась с традиционного богатырского поединка. Автор «Сказания» придал эпизоду эпическую форму. Инок Пересвет, которого Сергий послал в бой вместо себя, напустился на «злого печенега» пяти сажен в высоту и трех в ширину. Богатыри ударили друг друга копьями и оба пали замертво с коней[253]. Автор «Задонщины» прославил подвиг Пересвета в иных выражениях: «Хоробрый Пересвег поскакивает на своем вещем сивце, свистом поля перегороди, а ркучи таково слово: «Лучши бы есмя сами на свои мечи наверглися, нежели нам от поганых положеным быти»[254].

Пересвет геройски сложил голову на поле боя. Этот факт не вызывает сомнения. Однако следует отметить, что в «Задонщине» нет и намека на гибель Пересвета перед началом сражения.

В Древней Руси случалось, что бою между небольшими по численности войсками предшествовал богатырский поединок. Когда князь Мстислав победил князя Редедю Касожского, касоги очистили поле, не вступая в бой. Поединок терял смысл в сражениях с участием больших масс войск. Состязание между богатырями уступило место столкновению сторожевых отрядов.

Можно считать достоверно установленным, что великий князь Дмитрий Иванович лично возглавил сторожевой полк и тем самым принял участие в первой схватке с татарами. Что могло побудить главнокомандующего русской армии к столь безрассудному риску? В источниках можно найти некоторые данные, позволяющие ответить на этот вопрос.

Когда войска стали сближаться посреди Куликова поля, бывшие при князе дружинники стали настойчиво просить князя Дмитрия поскорее покинуть передовую линию. «Княже господине, — говорили бояре, — не ставися напреди битися, но назади или на криле, или негде в опришном месте»[255]. Двадцатидевятилетний князь отверг их совет. Замечание, мимоходом оброненное одним из летописцев, вполне объясняет его поведение.

Когда Мамаевы полчища облегли степь и стали надвигаться на русские полки подобно грозовой туче, новобранцев охватили тревога и неуверенность. «Московици же мнози небывальци, — отметил летописец, — видевши множество рати татарьской, устрашишася и живота отчаявшеся, а иней на беги обратишася»[256]. Тогда-то Дмитрий Иванович и подал знак к атаке. Чутье полководца подсказало ему, что исход битвы будет зависеть от того, удастся ли ему воодушевить дрогнувших воинов и одновременно сбить первый наступательный порыв врага.

Обычно татары высылали впереди легковооруженных конных лучников, осыпавших неприятельский строй стрелами. Князь Дмитрий возглавил атаку отборной московской конницы, закованной в броню. Бой был кровопролитным. Многие дружинники пали убитыми справа и слева от Дмитрия Ивановича. По временам враги обступали князя «как обильная вода по обе стороны»[257].

Когда князь Дмитрий выбрался из сечи, на его шлеме и доспехах было множество вмятин. Но сам он счастливо избежал ран. Этому утверждению летописца можно поверить. В сторожевой полк отбирали «резвых людей» — лучших богатырей и удальцов. Очевидно, они сделали все, чтобы уберечь князя от гибели. Многие из них заплатили за это своими головами. Но задача была выполнена. Дружина надежно прикрыла князя, и он вернулся в большой полк.

Московский великий князь участвовал в первой схватке. Народ оценил его подвиг. В ранних сказаниях битва получила наименование «битвы за Доном», «Задонщины», «Донской битвы». Со временем наименование битвы было присвоено ее герою Дмитрию Ивановичу.

Битва на поле Куликовом не привела к немедленному падению власти Орды. Хану Тохтамышу, объединившему Орду, вскоре удалось хитростью взять Москву и принудить московского князя к возобновлению дани. Однако после Мамаева побоища старая система господства ордынских ханов над Русью была безвозвратно уничтожена.

Возглавив освободительную борьбу против татар, Москва приобрела огромный авторитет в качестве центра Великороссии. Победа на Куликовом поле приблизила час возрождения независимого Русского государства.

Д. Ю. Арапов

Русское востоковедение и изучение истории Золотой Орды

Среди задач, вставших перед русским востоковедением с момента становления его как науки в начале XIX в., особое место заняло изучение истории одного из крупнейших феодальных образований на территории Восточной Европы — Золотой Орды.

Характерной особенностью русской ориенталистики было наличие в ней двух направлений — практического и академического. Несмотря на определенную специфику при подходе к рассмотрению проблем, для представителей обоих направлений была характерна известная методологическая общность, связанная с существовавшим в домарксистской науке комплексом идеалистических взглядов на историю Востока. Заметное воздействие на русское востоковедение оказывали идеи, господствовавшие в западноевропейской ориенталистике — теории о стагнационном характере восточных обществ под влиянием природной среды и деспотической власти, об извечном антагонизме кочевых и оседлых цивилизаций, о консервативной роли религии и конфессиональных институтов. Серьезной слабостью отечественного востоковедения было длительное отсутствие системы подготовки научных кадров, которая стала налаживаться лишь к середине XIX в.

Историей Золотой Орды в России занимались преимущественно представители академического востоковедения, так как востоковеды-практики было тесно связаны прежде всего с изучением современного им экономического и политического положения стран Востока, быта и нравов его народов. Ученые академического направления были, как правило, универсалами, что обусловливалось недифференцированностью востоковедения того времени как науки, объединением в нем целого цикла дисциплин (история, филология, литературоведение, география, история религии и др.). Но в первую очередь перед учеными стояла задача освоения комплекса письменных источников, поэтому ориенталисты были «прежде всего филологами по приемам и методам исследования»[258].

Задача изучения истории Золотой Орды была неразрывно связана с необходимостью оценки степени влияния на русскую историю монголо-татарского ига.

Еще в начале XIX в. А. М. Щлецером был поставлен вопрос об актуальности и необходимости изучения «монгольского» периода русской истории. В 1808 г. в Академии наук возбуждался вопрос о назначении специальной денежной премии за разработку истории Золотой Орды. Этот проект снова возродился в 1826 г., когда в связи со столетним юбилеем Академии наук был объявлен конкурс на создание специального исследования о последствиях золотоордынского ига для Руси[259].

Предполагалось осветить следующий круг вопросов: «…какие последствия произвело господство монголов в России и именно какое имело оно влияние на политические связи Государства, на образ правления и на внутреннее управление оного, равно как на просвещение и образование народа?»[260]. От участников конкурса требовалось создание основанного на комплексном анализе русских, восточных и западноевропейских источников сочинения, в котором давался подробный анализ изменений в жизни Руси в связи с монголо-татарским игом. Сам характер постановки академической задачи отражал общее состояние отечественной историографии того времени, в которой, как известно, вопрос об исторических последствиях монголо-татарского ига решался весьма неоднозначно и противоречиво[261].

К сожалению, первый академический конкурс 1826 г. на написание истории Золотой Орды не дал существенных результатов; он был возобновлен в 1832 г.

В этот раз значительно более развернутая и обоснованная программа академической задачи была составлена одним из основоположников отечественного востоковедения академиком X. М. Френом[262]. Он писал: «История сей династии (Золотой Орды. — Д. А.) образует необходимое звено Российской Истории, и само собою ясно, что ближайшее познание первой не только служит к точнейшему уразумению последней, в сем достопамятном и злополучном периоде, но и много способствует к пояснению наших понятий о влиянии, которое Монгольское владычество имело на постановления и народный быт России»[263]. Оценивая современное ему состояние изученности вопроса, Френ подчеркивал общий недостаточно высокий источниковедческий уровень исторических исследований и связывал его прежде всего с крайне слабым использованием как русских, так и особенно восточных источников. В этот период заметную роль в изучении истории империи Чингиз-хана и его преемников играли западноевропейские востоковеды, которые из-за незнания русского языка практически не использовали богатые русские материалы, работа же с восточными источниками велась без должного критического анализа.

По мнению Френа, главным условием предлагаемого Академией наук конкурса должно было быть требование создания критической истории Золотой Орды, основанной на комплексном анализе восточных письменных, прежде всего мусульманских, источников, данных золотоордынской нумизматики, а также русских, восточноевропейских и западноевропейских материалов. Он считал, что в будущей монографии надлежит исследовать важнейшие проблемы зарождения, развития и падения золотоордынской державы, своеобразие образа жизни, быта, нравов и религиозных верований ее населения, основные события ее политической истории и взаимоотношений с соседями, прежде всего с русскими землями. «Все сие повествование», по словам ученого, должно быть «изложено в связи и подробно, по крайней мере сколько сие позволяют доставшиеся нам в удел материалы»[264].

В связи с неразработанностью источниковой базы по истории Золотой Орды Френ признавал, что невозможно сразу «ожидать совершенно полного решения предложенной задачи и… (необходимо — Д. А.)… довольствоваться тем, чтобы по крайней мере некоторыя части картины были озарены надлежащим светом, между тем как и другие еще останутся только поверхностно обрисованными»[265]. Поэтому почти половина программы, составленной Френом, была посвящена краткому, но весьма точному перечислению важнейших, прежде всего восточных, источников с указанием местонахождения их рукописных текстов. Придавая первостепенное значение анализу восточных нарративных материалов, ученый подчеркивал необходимость вовлечения в научный оборот и золотоордынских монет, и сохранившихся ярлыков ханов-преемников Батыя. Среди европейских источников Френ особо выделял русские летописи, отмечая, что в них содержится ряд уникальных сведений о Золотой Орде.

Представляемое на конкурс сочинение, по требованию Френа, должно было быть на уровне результатов, достигнутых к этому времени в изучении истории Золотой Орды отечественными и зарубежными исследователями; в работе необходимо в каждом случае указывать те источники, из которых заимствовалась та или иная информация[266].

Таким образом, в составленной Френом программе содержался ряд важнейших требований по изучению Золотой Орды, был подведен определенный итог и намечены основные направления в разработке источниковой базы ее истории. В программе, правда, не учитывалась проблема классов и классовой борьбы, не придавалось первостепенного значения исследованию социально-экономических основ золотоордынского государства. Однако если по своему методологическому подходу программа Френа в целом не выходила за пределы общего осмысления истории Востока и России мировой наукой того времени, то сформулированные им задачи изучения важнейших сторон золотоордынской истории и особенно требование критического комплексного анализа всего корпуса сохранившихся источников стимулировали исследование многих кардинальных вопросов жизни средневековой Восточной Европы.

Непосредственным откликом на поставленную Российской Академией наук задачу изучения истории Золотой Орды было появление сочинения видного немецкого востоковеда И. Хаммер-Пургшталля[267]. Оно, однако, вызвало целый ряд серьезных замечаний, связанных прежде всего с недостаточно критическим подходом его автора к используемым материалам.

К сожалению, в отечественной дореволюционной ориенталистике не было создано обобщающего труда о Золотой Орде, хотя многие русские востоковеды неоднократно обращались к освещению различных сторон ее истории. В данном кратком обзоре анализируется разработка золотоордынской проблематики в трудах наиболее известных русских дореволюционных ориенталистов, полное же описание русской востоковедческой историографии Золотой Орды должно стать предметом специального историографического исследования[268].

Один из первых русских востоковедов, известный литератор и публицист «барон Брамбеус» — О. И. Сенковский в середине 20-х годов XIX в. отмечал важность изучения истории Золотой Орды не только «для русской истории», но и «для истории Азии»[269]. Он не создал здесь специальной работы: сохранились лишь разбросанные в различных статьях и заметках отдельные замечания и наблюдения по истории Золотой Орды. Ученый писал о тяжести ига татар для народов Восточной Европы и осуждал «безсмысленную жестокость Орды»[270].

Чрезвычайно важным для изучения золотоордынской истории было исследование нумизматического материала. Первым русским ученым, начавшим научное «освоение» этого ценного источника, был академик X. М. Френ[271]. Работал в области золотоордынской нумизматики и видный русский востоковед Г. С. Саблуков, интересовавшийся также государственным устройством Орды[272].

Серьезное значение имел труд известного отечественного ориенталиста П. С. Савельева, предпринявшего обширное историко-нумизматическое исследование восточных монет, вращавшихся на территории Восточной Европы в конце XIV — начале XV в.[273]. Сделав ряд важных наблюдений над организацией денежной системы в государствах-преемниках империи Чингиз-хана, Савельев расширил имевшиеся представления о политической истории Золотой Орды, где обнаружил имена новых, ранее неизвестных правителей-ханов. Ученый подчеркивал историческое значение Куликовской битвы как первой большой победы русских над татарами и видел в событиях конца XIV в. начало «зари освобождения Руси» от золотоордынского ига[274].

Широко использовал нумизматический материал в своей работе и крупный русский востоковед академик В. В. Вельяминов-Зернов; изучая историю Касимовского царства, он выявил ряд ценных фактов политической истории Золотой Орды[275].

Существенное место золотоордынская проблематика нашла в научном наследии видного русского ориенталиста, первого руководителя кафедры истории Востока в Петербургском университете В. В. Григорьева. Ученый доказал важность и ценность для изучения истории взаимоотношений Золотой Орды и Руси такого уникального источника, как ярлыков золотоордынских ханов русскому духовенству[276]. Анализируя политику правителей Золотой Орды по отношению к покоренным ими народам и их религиям, Григорьев подчеркивал наличие определенной веротерпимости завоевателей, связывая это не столько с политическими причинами, сколько с отсталостью и патриархальностью религиозной организации кочевников. Исследователь констатировал в качестве важнейшего фактора истории Золотой Орды постоянную нестабильность здесь политической обстановки и считал, что она негативно влияла на все остальные стороны жизни этого государства. Ученый подчеркнул научное значение золотоордынской нумизматики как главнейшего источника «приращения капитала сведений о Золотой Орде, близкое знакомство с которою необходимо для ясного понимания явлений Монгольского и отчасти Московского периода отечественной истории»[277].