Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины

А. И. Герцен отмечал выдающуюся роль Москвы в деле освобождения от «варварского ига», связывая знаменитое событие национально-освободительной борьбы с необходимостью борьбы за освобождение от социального гнета[56].

Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов, подобно Белинскому и Герцену, также интересовались битвой на Дону в плане извлечения уроков из истории национально-освободительного движения. Отсюда публицистическая заостренность ряда их высказываний о событиях 1380 г. и критика церковно-религиозной окраски «Сказания о Мамаевом побоище»[57]. Вместе с тем революционные демократы высоко оценивали Куликовскую битву как выдающееся событие русской истории, решающая роль в котором принадлежала народным массам Руси[58].

С. М. Соловьев в третьем томе своей «Истории России», повествуя о событиях, связанных с Куликовской битвой, и о самом ее ходе, ведет изложение сдержанно, строго, без эмоционального нажима, стремясь точно следовать показаниям источников. Соловьев рассматривает Куликовскую битву как величайшее сражение, сравнивая ее по значению с Каталаунским и Турским побоищами, которые спасли Западную Европу от гуннов и «аравитян». Куликовская битва, по Соловьеву, «носит одинакий с ними характер… отчаянного столкновения Европы с Азией». Но эта победа, отмечает Соловьев, граничила с тяжким поражением из-за больших людских потерь, понесенных русским воинством. Останавливается Соловьев (в томе 4) и на памятниках Куликовского цикла: первоначальном сказании (т. е. «Летописной повести» о Куликовской битве), сказании «второго рода» с «большими подробностями, вероятными, подозрительными, явно неверными» («Сказание о Мамаевом побоище») и сказании «третьего рода», написанном «явно по подражанию… Слову о полку Игореве» и выражающем, по мнению Соловьева, «взгляд современников на Куликовскую битву»[59] («Задонщина»).

Дважды обращался к теме Куликовской битвы Н. И. Костомаров. В специальной работе он в беллетристической форме излагает события, явно стремясь принизить значение московского великого князя Дмитрия Ивановича в борьбе с Мамаем, очевидно, в полемике с предшествующей литературой (и летописцами), прославлявшей Донского. Наоборот, позиция Олега Рязанского, вступившего в союз с Мамаем, оправдывается Костомаровым. Еще более отчетливо эти тенденции обнаруживаются в «Русской истории в жизнеописаниях ее главнейших деятелей», где политика Дмитрия Московского и его личные качества оцениваются крайне низко. Критикуя «Сказание о Мамаевом побоище» за недостоверность, Костомаров, однако, признает правдоподобными существенные известия этого Сказания (к примеру, удар засадного полка, хотя и неверно указывает место засады). Признает он и большое влияние Куликовской победы на дальнейшее развитие борьбы за освобождение от ига[60]. Брошюра Н. И. Костомарова 1864 г. (а также его же более ранняя, 1862 г., статья) о Куликовской битве вызвала полемику, в которой приняли участие консервативные, охранительного толка литераторы Д. В. Аверкиев и В. М. Аскоченский, а также М. П. Погодин, противопоставившие скептицизму Н. И. Костомарова (считавшего, что Дмитрий Донской «на самом деле всего менее был героем и что освободил Россию не он, а исключительно благоприятно сложившиеся обстоятельства») апологетическое прославление Дмитрия Донского[61]. С Костомаровым полемизировал и Д. И. Иловайский в своей брошюре «Куликовская победа Дмитрия Ивановича Донского», изданной к 500-летию Куликовской битвы[62]. Полемично уже само название ее, подчеркивающее особую роль Дмитрия Донского в событиях 1380 г., которую стремился принизить Костомаров. Брошюра написана в «старомодном» ключе. Сначала идет несколько беллетризованный рассказ о событиях до Куликовской битвы, о самой битве, ее последствиях и значении, затем в виде приложений следуют «примечания и объяснения» с перечнем и характеристикой использованных источников (в том числе свидетельств из «Истории» В. Н. Татищева), с элементами полемики с предшественниками. Д. И. Иловайским привлечен значительный круг источников, подвергнутых умелой обработке. И в самой брошюре, и в приложении содержатся полезные наблюдения. Так, при выяснении хода сражения автор обращает внимание на особенности местности, отмечает удачное расположение русских войск с учетом этих особенностей, уточняет в связи с этим первоначальное местонахождение засадного полка, указывает на двойственность поведения Олега Рязанского во время похода Мамая 1380 г., пытаясь выяснить ее причины[63], анализирует действия Дмитрия Донского после первых известий об угрозе нашествия до победного окончания битвы, приходя, вопреки Костомарову, к выводу о разумности действий московского великого князя и его личной отваге. В заключение Д. И. Иловайский отмечает важное значение Куликовской победы для активизации борьбы против Орды, для укрепления авторитета Москвы среди русских земель. К брошюре приложена карта-схема Куликовской битвы. В целом работа Д. И. Иловайского выдержана в обычном для него монархическом духе[64].

К 1880–1890-м годам относятся многочисленные публикации на рассматриваемую тему в связи с 500-летием со дня смерти Дмитрия Донского и Сергия Радонежского. Все они, как правило, носили сугубо популярный по форме и официально монархический по содержанию характер. Подобные сочинения выходили и в конце XIX — начале XX в.[65].

В. О. Ключевский специально не изучал историю Куликовской битвы. Однако отдельные его высказывания представляют несомненный интерес. Так, он справедливо писал, что «союзные князья большею частью становились под руку московского государя, уступая его материальному давлению и его влиянию в Орде или движимые патриотическими побуждениями, по которым некоторые из них соединились с Дмитрием Донским против Твери и Мамая». Правда, сам автор склонен был считать перечисленные причины «случайными временными отношениями». Время с 1328 по 1368 г., писал В. О. Ключевский, «считалось порой отдыха для населения… Руси… В эти спокойные годы успели народиться и вырасти целых два поколения, к нервам которых впечатления детства не привили безотчетного ужаса отцов и дедов перед татарином: они и вышли на Куликово поле». Надо отдать должное В. О. Ключевскому: он в немногих словах по достоинству оценил и народный характер Куликовской победы, и роль Москвы, и заслуги Дмитрия Донского, подчеркнув, что «почти вся северная Русь под руководством Москвы стала против Орды на Куликовом поле и под московскими знаменами одержала первую народную победу над агаряяством. Это сообщило московскому князю значение национального вождя северной Руси в борьбе с внешними врагами». «Молодость (умер 39 лет), — писал о Донском мастер исторического повествования, — исключительные обстоятельства, с 11 лет посадившие его на боевого коня, четырехсторонняя борьба с Тверью, Литвой, Рязанью и Ордой, наполнившая шумом и тревогами его 30-летнее княжение, и более всего великое побоище на Дону положили на него яркий отблеск Александра Невского, и летопись с заметным подъемом духа говорит о нем, что он был «крепок и мужествен и взором дивен зело». Широко известен афоризм В. О. Ключевского о том, что Московское государство «родилось на Куликовом поле, а не в скопидомном сундуке Ивана Калиты»[66].

Политическую борьбу на Руси накануне Куликовской битвы рассматривает A. Е. Пресняков в диссертации, написанной и защищенной, в предреволюционные годы и увидевшей свет уже в 1918 г. Автор приходит к выводу, что «Дмитрию не удалось собрать всю великорусскую ратную силу для выступления на Куликовом поле». «Не было с ним, — пишет А. Е. Пресняков, — ни новгородского ополчения, ни рати нижегородской, ни тверских полков…». В ходе изложения автор высказывает интересные историографические и источниковедческие замечания. «Победа русских войск на Куликовом поле, — делает он общий, несколько пессимистический, вывод, — сгубила Мамая, но не создала какого-либо перелома в русско-татарских отношениях; не связан с ее последствиями и какой-либо перелом во внутренних отношениях Великороссии»[67].

В дореволюционное время Куликовская битва оценивалась и с точки зрения уровня развития военного искусства. Начало изучению этого аспекта темы положил еще В. Н. Татищев. В книге Н. С. Голицына «Русская военная история»[68] кроме общеизвестных сведений дается подробная характеристика поля боя в военно-тактическом отношении, конкретно рассматриваются маршруты движения противников к Куликову полю и ход самой битвы. Пониманию хода событий помогают приложенные чертежи и сравнительные планы Куликова поля в 1380 г. и в 70-е годы XIX в. Подробно рассматривает поход Дмитрия Донского в верховья Дона и само сражение генерал-лейтенант, профессор П. А. Гейсман[69]. Довольно слабая в освещении общеисторической обстановки описываемого времени брошюра эта полезна (как и работа Н. С. Голицына) для понимания военного устройства русского и татарского войск, организации и осуществления похода на Дон; интересны расчеты реальных сроков преодоления разных этапов пути, характеристика места сражения и хода боя. Заканчивается брошюра откровенно верноподданнической сентенцией.

Характеризуя дореволюционную историографию Куликовской битвы, нельзя не упомянуть еще раз о заслуге русских филологов (И. М. Снегирева, В. М. Ундольского, И. И. Срезневского и др.), открывших, публиковавших и изучавших различные варианты памятников Куликовского цикла, включающего в себя собственно почти весь основной комплекс письменных источников о Куликовской битве. Большое значение для последующих исторических исследований о Куликовской битве имеет капитальный труд С. К. Шамбинаго о памятниках Куликовского цикла «Повести о Мамаевом побоище» (1906). В этом филологическом исследовании мобилизован и проанализирован в пределах возможностей того времени огромный материал не только различных памятников литературы и языка, но и собственно исторических памятников, относящихся к изучаемым проблемам. Рецензия А. А. Шахматова на упомянутую работу Шамбинаго представляет собой, по существу, самостоятельное исследование произведений Куликовского цикла[70]. Обе эти работы не утратили своего научного значения и по сей день.

В целом в области изучения Куликовской битвы в досоветской историографии можно констатировать пристальное внимание и дворянской, и буржуазной науки к этой теме (это внимание, кстати, оживилось в связи с первыми научными публикациями текстов «Сказания о Мамаевом побоище» — в 1829 и 1838 гг., и «Задонщины» — в 1852 г., а также с юбилейными датами 1880, 1889 и 1892 гг.). Существенные успехи были достигнуты историками (совместно с представителями филологических наук) в выявлении, накоплении и расширении круга источников по истории Куликовской битвы, в критической оценке степени их достоверности, классификации и источниковедческом анализе. Восстановлены политическая обстановка накануне битвы, ход самого сражения, сделаны попытки определить его историческое значение. Полезный вклад в изучение конкретного хода военных действий в 1380 г. был внесен представителями дореволюционной военно-исторической науки.

Однако в изучении Куликовской битвы дореволюционной историографией сказались общие, свойственные как дворянской, так и буржуазной историографии идеалистические исходные методологические позиции. Отсюда невнимание к социально-экономическим процессам на Руси и в Орде в XIV в., обусловившим противоположные направления политического развития обеих сторон, скрестивших оружие на Куликовом поле. Отсюда недостаточно глубокое определение причин столкновения Руси и Орды и его результатов. Свойственная домарксистской историографии недооценка решающего значения роли народных масс в истории и в данном конкретном случае неизбежно имела следствием, невнимание к социальному составу сражающихся войск, особенно русской рати, определившему в конечном счете исход сражения. Несомненно, на степени полноты и глубины исследования дореволюционной историографией Куликовской битвы сказался и тогдашний уровень развития исторической и смежных с ней наук, в особенности филологии. Принципиально новым этапом в изучении Куликовской битвы является разработка этой темы советской исторической наукой, основывающейся на марксистско-ленинском понимании закономерностей исторического развития, необходимости всестороннего учета при рассмотрении любого исторического явления или процесса социально-экономических и политических условий, в которых они протекали, решающей роли народных масс в истории, учении классиков марксизма-ленинизма о справедливых и несправедливых войнах, роли личности в истории. Однако успехи в изучении Куликовской битвы 1380 г. были достигнуты советской исторической наукой далеко не сразу. В работах даже такого крупного советского историка-марксиста, как М. Н. Покровский, к примеру, чувствуется явная недооценка значения национально-освободительной борьбы русского народа против иноземных захватчиков. Достаточно сказать, что в его «Русской истории с древнейших времен» (и в ее переизданиях советского времени) Куликовская битва упоминается лишь один раз, и то не в авторском тексте, а в цитате из летописи — о походе Ивана III на Новгород в 1471 г.[71]. В «Русской истории в самом сжатом очерке» нет и этого.

В обращении советской исторической науки к изучению героической национально-освободительной борьбы русского народа в далеком прошлом, в частности Куликовской битвы, огромную роль сыграли Постановление ЦК ВКПб) и СНК СССР от 16 мая 1934 г. и другие руководящие материалы, нацеленные на улучшение исторического образования и развитие советской исторической науки. В книге Б. Д. Грекова и А. Ю. Якубовского «Золотая Орда» (1937) наряду с очерком истории улуса Джучи в XIII–XIV вв. рассказывалось о героической борьбе русского народа против золотоордынского ига и о Куликовской битве как важнейшем событии. В 1941 г. вышло второе издание этой книги.

Важное значение для изучения взаимоотношений Руси с Золотой Ордой и героической борьбы русского народа против иноземного ига имеет изданное в 1940 г. исследование А. Н. Насонова «Монголы и Русь»[72]. Хотя сама Куликовская битва подробно автором не рассматривается, но тщательное изучение золотоордынской политики в отношении Руси и борьбы русского народа против гнета золотоордынских феодалов дало ценный материал для понимания предпосылок и значения Куликовской победы. А. Н. Насонов справедливо подчеркивает решающую роль народных масс. «Подъем, охвативший массы, — пишет он, — объясняет нам успех в подготовке и проведении операции, завершившейся полным разгромом войск Мамая».

В 1937–1941 гг. был опубликован ряд брошюр и статей (в журналах и газетах) о Куликовской битве, Дмитрии Донском и Куликовом поле[73]. Не отличаясь новизной фактического материала, но написанные с позиций исторического материализма, они по-новому освещали героическое прошлое русского народа, его борьбу против иноземных захватчиков и, несомненно, сыграли важную роль в военно-патриотическом воспитании советского народа в предвоенные годы.

Большое число публикаций о Куликовской битве и Дмитрии Донском наряду с другими подобными изданиями относится к периоду Великой Отечественной войны[74]. Трудно переоценить значение этих, более чем скромных по оформлению, напечатанных на газетной бумаге тоненьких книжечек, звавших к борьбе, к подвигам, к победе.

В первое послевоенное десятилетие продолжали выходить брошюры и статьи научно-популярного характера (особенно в связи с 575-летием Куликовской битвы), отражающие, в общем, уровень научной разработки темы того времени[75]. В общих трудах этого периода[76], так же как и в популярной литературе, как правило, отсутствуют элементы историографического и источниковедческого порядка, а круг источников весьма ограничен. И все же, несмотря на отдельные недочеты, эти издания были весьма полезны, так как знакомили читателей с одним из крупнейших событий героического прошлого русского народа.

Примерно в этот же период появились исследования историков и филологов о Куликовской битве. Филологи (А. С. Орлов, С. К. Шамбинаго, В. Ф. Ржига, В. П. Адрианова-Перетц, Д. С. Лихачев) подробно анализировали памятники Куликовского цикла, подготовили несколько диссертаций по этим памятникам (В. Л. Виноградова, О. Т. Воронкова, Л. А. Дмитриев, А. Н. Котляренко). Интенсивная работа филологов над данной проблематикой продолжается по сей день, и в нее включаются все новые и новые научные силы.

Существенными этапами в изучении памятников Куликовского цикла явились два сборника. В первом из них («Повести о Куликовской битве», подготовленном В. Ф. Ржигой и Л. А. Дмитриевым совместно с академиком М. Н. Тихомировым и изданном в 1959 г.) представлены тексты «Задонщины», «Летописной повести» о побоище на Дону (три редакции) и один («Забелинский») список «Сказания о Мамаевом побоище» с примечаниями, вариантами и комментариями. В сборнике помещены исследовательские статьи его составителей о Куликовской битве, «Задонщине», литературной истории «Сказания о Мамаевом побоище», обзор редакций и описание рукописных списков «Сказания». Это издание — полезный пример плодотворного сотрудничества историков и филологов в разработке важных научных проблем. Во втором сборнике («Слово о полку Игореве» и памятники Куликовского цикла», опубликованном в 1966 г.) помещены статьи Ю. К. Бегунова, Н. С. Демковой, Л. А. Дмитриева, Р. П. Дмитриевой, М. А. Салминой, О. В. Творогова, посвященные сравнению особенностей грамматического строя «Задонщины» и «Слова о полку Игореве», сопоставлениям — в разных отношениях — памятников Куликовского цикла и между собой, и с другими источниками, анализу исторической основы «Сказания о Мамаевом побоище» и т. д. В сборнике опубликованы все шесть известных списков «Задонщины», напечатан аннотированный библиографический указатель научно-исследовательских работ о ней. Сборник снабжен отлично выполненным научно-справочным аппаратом[77].

Целая серия статей о памятниках Куликовского цикла опубликована в 1979 г. в «Трудах Отдела древнерусской литературы» Пушкинского дома (т. 34)[78]. Особенно интересны среди них, на наш взгляд, заметка М. Крбец и Г. Моисеевой («Первое известие о Задонщине»), статьи Р. П. Дмитриевой («Был ли Софоний автором Задонщины?») и Г. Н. Моисеевой («К вопросу о датировке Задонщины»).

Из историков в послевоенное время большое внимание уделил Куликовской битве М. Н. Тихомиров. В своих книгах «Древняя Москва» и «Средневековая Москва в XIV–XV веках» и в двух специальных статьях о Куликовской битве[79]. М. Н. Тихомиров в значительной мере по-новому рассматривает ряд весьма существенных исторических и источниковедческих вопросов, интенсивно привлекая новый материал источников. В числе этих вопросов — экономические предпосылки активизации борьбы русского народа против ига Золотой Орды, социальный состав русского войска, разгромившего полчища Мамая на Куликовом поле (убедительно показано, что основная масса воинов состояла из трудового люда, крестьян и ремесленников[80]), степень участия в войске отрядов из разных русских земель, роль Москвы и москвичей в. Куликовской битве, позиция рязанского князя Олега, стратегические и тактические замыслы Мамая и русского командования, уточнение хронологической последовательности событий, действий противоборствующих сторон, ход самой битвы, ее военные, политические и внешнеполитические результаты и международное значение. В этих трудах М. Н. Тихомирова имеются ценные источниковедческие наблюдения о времени составления «Задонщины», ее авторе, о сравнительной достоверности известий различных летописных сводов и т. д., а также критические замечания по адресу имеющейся литературы и источников, сохранивших известия о Куликовской битве. В «Древней Москве» дается яркая характеристика Дмитрия Донского как политического деятеля и полководца.

Специальную главу посвятил Куликовской битве в своей фундаментальной монографии «Образование Русского централизованного государства» Л. В. Черепнин[81]. Глава начинается с определения источниковой базы, в основе которой памятники Куликовского цикла. Автор приводит их классификацию, принятую в литературе, высказывает свое мнение о времени возникновения «Летописной повести» о Куликовской битве (характеризуя разные версии этой повести и прослеживая эволюцию ее текста по различным летописям), «Задонщины» и «Сказания о Мамаевом побоище», об их взаимоотношении. Большое внимание уделяет Л. В. Черепнин анализу идейной направленности различных версий повествования о Куликовской битве, отмечая, что на содержание и характер этих повествований наложили свой отпечаток разные политические тенденции, существовавшие в среде русских феодалов. Л. В. Черепнин рассматривает развитие событий, завершившихся сражением на Куликовом поле, по этапам, критически анализируя варианты известий разных источников, степень их достоверности. Так, рассматриваются вопросы о целях похода Мамая на Русь, о составе его войска, о привлечении к походу Ягайло и Олега Рязанского (позицию последнего Л. В. Черепнин считает «двойственной»), вопросы о том, население каких русских земель приняло участие в Куликовской битве, о социальном составе войска Дмитрия Ивановича (этому последнему вопросу Л. В. Черепнин уделяет особо пристальное внимание, расширяя аргументацию М. Н. Тихомирова). Высоко оцениваются деловитость и быстрота в организации похода московским правительством, действия русских разведывательных отрядов. Описание хода самой битвы, выводы историка относительно деятельности и роли Дмитрия Донского и его сподвижника Владимира Серпуховского также основаны на критическом сравнительном анализе различных версий источников. Глава о Куликовской битве составляет часть монографии Л. В. Черепнина, и ее содержание органически вытекает из предыдущих глав, характеризующих социально-экономическое и политическое развитие Руси, активизацию ее борьбы с Ордой в предшествующее битве на Дону время. Все это, естественно, подчеркивает важное значение Куликовской битвы, которую Л. В. Черепнин справедливо считает «переломным моментом в борьбе Руси за свою независимость, в образовании Русского централизованного государства». Подготовке Мамая к походу на Русь в 1380 г. и международному значению Куликовской победы посвящена статья Л. В. Черепнина «Отражение международной жизни XIV — начала XV в. в московском летописании»[82].

Большое внимание уделил литературным памятникам Куликовского цикла И. У. Будовниц[83]. Полемизируя с С. К. Шамбинаго, В. П. Адриановой-Перетц и другими исследователями, И. У. Будовниц высказывает и аргументирует свое мнение об авторе «Задонщины», о связи рассказа о Куликовской битве в «Слове о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича» и в «Летописной повести» о побоище на Дону, о датировке «Летописной повести» и «Слова», анализирует идейную и политическую направленность памятников Куликовского цикла.

Весьма ценные наблюдения о положении в татарских ханствах накануне и в период похода Мамая на Русь, о соотношении сил, подготовке похода татарскими феодалами и т. п. содержатся в книге М. Г. Сафаргалиева[84], основанной на широком круге разнообразных источников.

Большой интерес представляет статья Ю. К. Бегунова[85]. в которой рассмотрены литературные источники «Сказания», анализируется степень достоверности известий этого памятника о маршруте движения войск к Куликову полю, «уряжении» полков, ходе битвы, проводится отождествление упоминаемых «Сказанием» географических названий с географическими реалиями, а личных имен — с реальными людьми, сопоставление сведений о них в «Сказании» и других источниках. Не со всеми выводами и методами этой содержательной статьи можно согласиться, но работа, проделанная автором, кропотливая и нужная, основанная на огромном материале источников и литературы, заслуживает всяческого одобрения и продолжения.

Советскими историками и филологами исследуются отдельные вопросы истории Куликовской битвы. Так, А. Г. Кузьмин вновь поставил вопрос о необходимости выяснить позицию рязанского великого князя Олега летом — осенью 1380 г. Автор полагает, что измена Олега и его пособничество Мамаю не являются историческим фактом[86].

С. Н. Азбелев детально рассматривает вопрос о возможной помощи новгородцев Дмитрию Донскому, об участии их в Куликовской битве[87]. Им привлечен большой материал источников, и выводы его заслуживают внимания.

В книге И. Б. Грекова «Восточная Европа и упадок Золотой Орды»[88] представляет интерес освещение международной обстановки, сложившейся в Восточной Европе в эпоху Куликовской битвы, а также характеристика автором древнерусских литературных произведений, отразивших сложную политическую борьбу как в русских землях, так и между Русью и соседними государствами. В числе этих произведений и памятники Куликовского цикла, по поводу источниковедческой характеристики, датировок, литературной истории и идейной направленности которых И. Б. Греков полемизирует с другими авторами, в особенности с филологами.

В. Д. Назаров анализирует обстановку на Руси накануне Куликовской битвы[89]; в статье В. А. Кучкина рассматривается жизнь и деятельность одного из видных участников Куликовской битвы серпуховского и боровского князя Владимира Андреевича Храброго[90]. В. Л. Янин в статье, казалось бы не имеющей отношения к Куликовской битве, показал, что источниковедческие возможности изучения событий и лиц, связанных с ней, далеко не исчерпаны, выдвинув интересную версию о последних годах жизни одного из главных участников битвы на Дону Дмитрия Михайловича Боброка-Волынского[91].

Полезный вклад внесен в освещение военной стороны событий 1380 г. советскими историками военного искусства А. А. Строковым, Е. А. Разиным, Н. Н. Азовцевым и др.[92]. Ими охарактеризовано состояние вооруженных сил Руси и Золотой Орды (организация, вооружение, тактические приемы и подготовка противников к битве), всесторонне рассмотрено с учетом материальных и физических возможностей войск, передвижение противников к месту боя, проанализированы их стратегические и тактические замыслы, поэтапно рассмотрен ход сражения. Авторы высоко оценивают подготовку и осуществление похода русских войск к верховьям Дона, тщательную организацию разведки русским командованием, продуманный выбор позиции, расстановку войск, создание частного и общего резерва, моральную готовность ратников к бою, стойкость русских полков, целесообразность и своевременность действий русских военачальников, а также выдающиеся качества Дмитрия Донского как полководца.

Организация военных сил Московского княжества и развитие военного искусства в княжение Дмитрия Донского (включая Куликовскую битву) подробно и всесторонне рассмотрены Б. А. Рыбаковым[93].

В книге археолога А. Н. Кирпичникова[94] содержатся ценные сведения о вооружении русской рати во времена Куликовской битвы, а также некоторые соображения относительно состава, численности и боевых действий войска Дмитрия Донского 8 сентября 1380 г.

В 60–70-е годы продолжали выходить и научно-популярные брошюры и статьи, учитывавшие результаты исследований истории Куликовской битвы[95].

Огромным импульсом для усиления внимания к истории Куликовской битвы послужило ее 600-летие, исполнившееся в сентябре 1980 г. и широко, с большим подъемом отмеченное в нашей стране. В Колонном зале Дома Союзов в Москве состоялось торжественное заседание, посвященное славной дате, прошли научные конференции в Москве, Туле, Калуге[96] и других городах, были организованы лекции, выставки (в Государственном Историческом музее, Третьяковской галерее и т. д.). К юбилею появились многочисленные публикации: книги, статьи, очерки, заметки, литературные произведения о Куликовской битве и ее эпохе. Столь большое внимание к событию далекого прошлого — свидетельство роста исторического самосознания и культуры советского народа, его глубокого, горячего интереса к героическому трудовому и боевому прошлому нашей страны. Вместе с тем 600-летний юбилей Куликовской битвы — это и своего рода подведение итогов изучения советской наукой знаменательного события, комплексной разработки важной исторической проблемы учеными разных специальностей.

Если за весь предшествующий период развития исторической науки в нашей стране (начиная с XVIII в.) было опубликовано несколько сотен (около 500 названий) специальных трудов о Куликовской битве и исторических источников, в которых она нашла отражение, то количество публикаций в связи с 600-летием знаменитой битвы (книги, брошюры, тематические сборники, отдельные статьи, только в центральных издательствах, не считая газетных статей, очерков и заметок) не менее 150. Эта юбилейная литература заслуживает, несомненно, специального рассмотрения, анализа и оценок. Здесь же возможно в самой общей форме отметить лишь некоторые достижения в исследовании Куликовской битвы и в популяризации знаний о ней в юбилейный год.

Издательством «Наука» в 1980 г. опубликованы два сборника статей, которые следует упомянуть в первую очередь. В одном из них[97] помещены исследования, освещающие историю изучения Куликовской битвы (статья ответственного редактора сборника Л. Г. Бескровного, ему же принадлежит в сборнике статья «Куликовская битва»), развитие и взаимоотношения русских княжеств перед Куликовской битвой (статья В. А. Кучкина), место Куликовской битвы в политической жизни Восточной Европы конца XIV в. (статья И. Б. Грекова), взаимоотношения Литовского великого княжества с Русью (статья Б. Н. Флори), положение в Золотой Орде перед Куликовской битвой (статья В. Л. Егорова), борьбу русского народа за освобождение от ордынского ига после Куликовской битвы до 1480 г. включительно (статья В. И. Буганова), отражение Куликовской битвы в русском фольклоре (статья Л. Н. Пушкарева), история создания памятников на Куликовом поле (статья В. Н. Ашуркова). Характерно, что авторы привлекли широкий круг источников и критически проанализировали существующую литературу и источники по изучаемым вопросам. Интересна историографическая статья Л. Г. Бескровного — один из первых опытов изучения обширной литературы по истории Куликовской битвы. Особенно удался автору разбор освещения ее в летописях и трудах историков военного искусства. Весьма полезен завершающий сборник обширный систематизированный библиографический указатель материалов по истории Куликовской битвы, в таком объеме (более 450 названий) осуществленный впервые. В целом, этот сборник — существенный шаг вперед в изучении Куликовской битвы и ее эпохи.

Второй сборник также весьма разнообразен по содержанию. В нем представлены статьи ученых различных специальностей (филологов, искусствоведов, историков, археологов) об отражении Куликовской битвы в древнерусской литературе и изобразительном искусстве, а также в русской литературе и общественной мысли XIX — начала XX в.[98]. С исторической точки зрения интересны источниковедческие и историографические наблюдения и оценки, содержащиеся в статьях об отражении Куликовской битвы в памятниках литературы первой половины XV в. (автор В. П. Гребенюк) в старопечатном Прологе (А. С. Елеонская), о соотношении текстов «Слова о полку Игореве» и «Задонщины» (В. М. Григорян), статьях Л. Н. Пушкарева и Л. П. Сидоровой, A. С. Курилова, В. Ю. Троицкого, Г. Г. Елизаветиной, О. А. Державиной[99].

В юбилейный год появилось много публикаций исследовательского и научно-популярного характера по истории Куликовской битвы: книги и статьи В. Н. Ашуркова[100], Л. Г. Бескровного[101], В. И. Буганова[102], И. Б. Грекова[103], С. З. Зарембы[104], В. В. Каргалова[105], А. Н. Кирпичникова[106], А. И. Клибанова[107], В. А. Кучкина[108], Ю. М. Лошица[109], B. В. Мавродина[110], В. Т. Пашуто[111], В. Я. Петренко[112], Р. Г. Скрынникова[113], Г. А. Федорова-Давыдова[114], А. Л. Хорошкевич[115], Ф. М. Шабульдо[116], В. Агеева, М. Т. Белявского, С. Голицына, В. А. Ляхова и А. М. Анкудиновой, А. П. Новосельцева, А. М. Шамаро[117] и др.

Целый ряд вышедших в 1980 г. статей посвящен исследованию различных конкретных вопросов истории Куликовской битвы и ее времени. Так, детальному изучению состояния военного дела на Руси в XIV в. посвящены статьи А. Н. Кирпичникова и М. Г. Рабиновича, оружию и доспехам русских и ордынских войск — статья М. В. Горелика[118], отражению Куликовской битвы в изобразительном искусстве, ее влиянию на духовную культуру Руси — статьи А. А. Амосова, И. П. Болотцевой, Н. С. Борисова, К. Матусевича, С. Ямщикова[119], памятникам, воздвигнутым в честь победы, и памятным местам, связанным с ней — статьи В. Н. Ашуркова, А. Брагина, Г. Я. Мокеева и В. Д. Черного, М. И. Ростовцева, Л. Тудоси, А. И. Шкурко[120].

Существенный вклад в изучение литературных и фольклорных произведений внесен филологами. При их активном участии издан сборник научно-исследовательских статей «Куликовская битва в литературе и искусстве». В юбилейных номерах журналов и в различных сборниках, в изданиях текстов памятников Куликовского цикла и факсимильных и сувенирных изданиях их списков (в том числе лицевых) опубликованы статьи, переводы и комментарии к этим памятникам Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. С. Елеонской, В. В. Колесова, А. Курилова, В. В. Кускова, статьи Е. С. Отина[121] о топонимике Куликова поля.

Если оценить в целом работу по изучению Куликовской битвы, проведенную к ее 600-летнему юбилею, то можно отметить ряд бесспорных достижений. Создана, наконец, библиография (имеется в виду в первую очередь указатель литературы в академическом сборнике «Куликовская битва»). Она требует дополнений и уточнений, но солидная основа уже заложена, что облегчит дальнейшее изучение истории знаменитой битвы.

В юбилейный период появились специальные историографические очерки (Л. Г. Бескровного, С. 3. Зарембы, Э. Л. Афанасьева и др.). Продолжалась работа по изучению и расширению круга привлекаемых источников (например, нумизматического материала — статьи Г. А. Федорова-Давыдова, В. Л. Егорова, данных изобразительного искусства). Сильно продвинулось изучение развития русских княжеств и земель в XIV в. (статьи В. А. Кучкина), положения в Орде (статья В. Л. Егорова) и Литве (статьи В. Т. Пашуто, Б. Н. Флори) накануне Куликовской битвы, ее международного значения. То же следует сказать в отношении изучения численности сражавшихся на Куликовом поле, вооружения русского и ордынского войск, подготовки обеих сторон к битве и хода военных событий в 1380 г. и в предшествующее время.

О научно-популярных работах последних лет следует сказать, что авторы их стали больше считаться (правда, к сожалению, еще не всегда) с результатами новейших исследований историков и филологов, привлекать более широкий круг источников (ранее дело нередко ограничивалось использованием лишь «Сказания о Мамаевом побоище», обычно Киприановской редакции в Никоновской летописи), более критически подходить к их известиям (о численности и составе войск противников; оценке роли в событиях 1380 г. Олега Рязанского, митрополита Киприана, Сергия Радонежского и т. д.); в этих работах имеются интересные наблюдения конкретно-исторического порядка, подчас выдвигаются задачи и предложения, заслуживающие внимания и разработки специалистами[122].

Таким образом, в области изучения Куликовской битвы и ее эпохи сделано многое, особенно советскими учеными в последние годы, включая юбилейный 1980 г. Однако необходимо и дальнейшее исследование ряда проблем как исторического, так и источниковедческого характера.

Теоретическую базу этих и других работ советских авторов о Куликовской битве составляют основополагающие положения классиков марксизма о причинах нашествий, подобных Батыеву, об опасности и тяжелых последствиях их для многих народов, об особенностях стратегии и тактики военных операций войск кочевников (в частности, «легкой» «иррегулярной конницы народов Востока»), об условиях победной в конечном итоге борьбы русского народа с ордынским игом, а также о справедливых и несправедливых войнах, о роли народных масс и выдающихся личностей в истории[123]. Среди конкретных проблем истории Куликовской битвы, подлежащих дальнейшему изучению, — характеристика социально-политической обстановки на Руси (и внутренней политики Дмитрия Донского) и в Золотой Орде накануне Куликовской битвы, системы по укреплению обороны южных окраин Руси, определение степени участия различных русских земель в организации отпора полчищам Мамая, дальнейший анализ социального состава русского войска, оценка военной квалификации его командного состава, а также вклада в достижение победы над врагом Дмитрия Донского, Владимира Храброго и других военачальников, выяснение действительных целей, позиций и намерений Мамая, Ягайло и Олега Рязанского, всесторонняя оценка значения (в том числе международного резонанса) Куликовской победы. Остаются актуальными также источниковедческие задачи: продолжение углубленного исследования памятников Куликовского цикла, более интенсивное использование сведений о Куликовской битве, имеющихся в синодиках, генеалогических материалах, маргиналиях, иностранных источниках, расширение круга привлекаемых источников и т. д.

Следовало бы, очевидно, при дальнейшем изучении истории Куликовской битвы подумать о возможности использовать средства и методы точных и естественных наук (например, аэрофотосъемку района сражения, научную реконструкцию ландшафта, рельефа, размеров и расположения лесных массивов, реальной величины рек и речек на Куликовом поле в конце XIV в. и т. д.). Это увеличило бы возможности для более основательных суждений о вероятной численности сражавшихся на Куликовом поле войск, об их расположении, о ходе сражения и других существенных вопросах истории знаменитой битвы. Очевидно, назрела необходимость монографического всестороннего изучения Куликовской битвы историками, а также, возможно, создания учеными различных специальностей коллективного труда, причем не в виде сборника фактически автономных статей, а именно коллективной монографии с единым текстом, являющимся результатом согласованного, скоординированного всестороннего комплексного исследования проблемы историками, филологами, археологами и другими специалистами. Создатели такого труда, естественно, смогут опереться на достижения (в том числе — новейшие) советской исторической науки в области изучения социально-экономического, политического и культурного развития русских земель и Золотой Орды в XIV в. (и, разумеется, на предшествующие исследования о Куликовской битве), на позитивные результаты исследований советскими литературоведами, языковедами, текстологами, фольклористами письменных и устных источников, сохранивших известия о Куликовской победе.

Р. Г. Скрынников

Куликовская битва. Проблемы изучения

В связи с празднованием 600-летнего юбилея литература о Куликовской битве пополнилась многими значительными исследованиями[124]. Однако имеется ряд проблем, нуждающихся в дальнейшем обсуждении. Им и посвящена настоящая статья.

Существуют различные» точки зрения по вопросу о составе коалиции русских князей, нанесшей сокрушительное поражение войскам Золотой Орды на поле Куликовом.

Исходным пунктом военных действий, завершившихся исторической победой, явилось нападение правителя Орды Мамая на Рязанскую землю летом 1373 г.[125] Московский великий князь Дмитрий Иванович немедленно предпринял ответные меры. Он поспешно собрал «всю силу княжениа великаго» и занял оборону у Оки. Сюда же на помощь к нему прибыл его двоюродный брат удельный князь Владимир Андреевич[126]. Появление крупных московских сил на Оке привело к тому, что нашествие («мамаева рать») не распространилось на смежные с рязанщиной русские земли. Через год после набега Мамая летописец записал: «А князю великому Дмитрию Московскому бышеть розмирие с тотары и с Мамаем»[127].

Разрыв мира между Москвой и Ордой побудил Мамая прибегнуть к испытанному средству. Он попытался разжечь старую вражду между московским и нижегородским князьями. В начале своего княжения Дмитрию Ивановичу пришлось вести упорную борьбу за великое княжение с нижегородским князем Дмитрием Константиновичем. Два года нижегородский князь владел владимирским великокняжеским престолом. Памятуя об этом, Мамай в 1374 г. направил в Нижний Новгород своего посла Сары-Аку и с ним тысячу воинов. Миссия Сары-Аки завершилась, однако, провалом. Русский летописец сообщает об этом следующее: «Того же лета новгородцы Нижняго Новагорода побиша послов Мамаевых, а с ними татар с тысячу, а старейшину их именем Сара-Аку руками яша…»[128]. Это сообщение наводит на мысль, что прибывший отряд был разгромлен не княжеской дружиной в открытом бою, а восставшим народом, напавшим на татар врасплох[129]. Вскоре после избиения татар нижегородский князь Дмитрий Константинович с братьями и сыновьями, с боярами и слугами отправился на съезд с московским князем Дмитрием Ивановичем в Переяславль-Залесский. По словам летописца, «беаше съезд велик в Переяслашш, отвсюду съехашася князи и бояре…»[130]. К сожалению, летописец не называет поименно всех участников съезда. По наблюдению В. А. Кучкина, со времен вокняжения Дмитрия Ивановича то был первый случай созыва общекняжеского съезда, и на этом съезде русские князья, надо полагать, договорились о борьбе с Ордой[131]. Такое предположение вполне правдоподобно. Однако следует иметь в виду, что съезд не принял мер на случай немедленной войны с Ордой. Мамаев посол Сары-Ака и его уцелевшая свита («дружина») остались в Нижнем Новгороде. Им разрешили жить на одном подворье и иметь при себе оружие. «Лишь через четыре месяца после съезда решено было ввести более жесткие меры в отношении посла. Решение это, как значится в летописи, исходило от сына нижегородского князя Василия Дмитриевича. В отсутствии отца и братьев, уехавших на какой-то новый «съезд», Василий Дмитриевич приказал своим воинам «разно развести», т. е. разъединить посла и его «дружину». Татары не подчинились княжескому приказу. Более того, они «взбежали» на соседний двор и захватили там местного епископа. Князь не приказывал убивать посла. Он не желал войны с Ордой. Но с пленением епископа положение в городе вышло из-под его контроля. Нижегородцы попытались выручить владыку. Татары осыпали их градом стрел. Появились убитые и раненые. На подворье начался пожар. Столкновение закончилось тем, что Сары-Ака и члены его свиты были перебиты все до одного[132]. Шансы на мирный исход конфликта с Ордой еще больше сократились.

Следуя своей излюбленной тактике, Мамай попытался вновь стравить между собой русских князей. 13 июля 1375 г. его посол Ачихожа прибыл в Тверь и вручил тверскому князю Михаилу ханский ярлык на великое княжество Владимирское[133]. Михаил немедленно разорвал мирные отношения с Москвой. В ответ московский князь организовал общерусский поход на Тверь. В походе участвовали трое великих князей (нижегородский, ростовский и ярославский), старший белозерский князь, стародубский князь, моложский князь, новосильский, Оболенский и тарусский князья, удельный князь Владимир Андреевич, смоленский и тверской удельные князья, а также шесть других удельных князей из названных выше великих княжеств. В разгар осады Твери на помощь общерусскому войску прибыли отряды из Новгородской феодальной республики. В тверской войне не участвовали лишь великий князь Рязанский Олег, пронский и муромский князья да Псков. Однако, как показал В. А. Кучкин, Рязань сохраняла союзнические отношения с Москвой[134]. Пробыв в осаде месяц, тверской князь прекратил сопротивление. Он признал себя «молодшим братом» Дмитрия Ивановича, заключил с ним мир, обязался помогать ему во всех его войнах и навсегда отказался от ярлыка на великое княжение. С подписанием тверского договора окончательно сформировалась общерусская коалиция князей под главенством Москвы.

Мир между тремя соперничавшими столицами — Москвой, Тверью и Рязанью, во-первых, служил гарантией прекращения в стране внутренних феодальных войн, во-вторых, создавал возможность для решительной борьбы с Ордой и уничтожения ига. Один из главных пунктов договора Дмитрия Ивановича с Михаилом гласил: «А пойдут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобе с одиного всем противу их. Или мы пойдем на них, и тобе с нами с одиного пойти на них»[135].

Договор 1375 г. предусматривал все возможные варианты дальнейшего развития отношений с татарами. Тверской князь обязался консультироваться с Дмитрием Ивановичем в случае мира с татарами, прекращения или возобновления даннических отношений. «А с татары, оже будет нам (Дмитрию Ивановичу. — Р. С.) мир, по думе. А будет нам дати выход, по думе же, а будет не дати, по думе же»[136].

Попытка московского, рязанского и тверского князей объединить свои силы для борьбы против татар с самого начала натолкнулась на множество преград и помех. Эти помехи неизбежно возникали на почве векового господства порядков и традиций феодальной раздробленности. Русские княжества и земли были разобщены экономически и политически. Каждая земля имела своих святых и свою монету, свои меру и вес. Бесконечные и изнурительные междоусобицы были подлинным бичом для порабощенной врагами страны. Захватив жизнь многих поколений, усобицы посеяли обильные семена взаимной вражды среди населения и князей разных земель. Преодолеть все это наследие было не так-то просто.

Московская коалиция была типичной коалицией периода раздробленности. Она сложилась в итоге внутренней войны после того, как рязанский и тверской князья принуждены были признать военное превосходство Москвы. В декабре 1371 г. московский воевода Дмитрий Боброк Волынский выступил против рязанского князя Олега, разгромил его армию и согнал с Рязани, куда был посажен союзник Москвы князь Владимир Пронский. Олег вскоре вернул себе Рязань. А летом 1372 г. Дмитрий Иванович уже рассматривал Олега Рязанского и Владимира Пронского как союзных князей. Князья сообща подписали перемирие с литовским князем Ольгердом[137]. Точно так же и тверской князь примкнул к московской коалиции лишь после поражения.

В обстановке раздробленности союзные междукняжеские договоры возникали и рушились с невероятной легкостью. Незадолго до тверской войны боярское правительство Новгорода Великого по договору согласилось признать Михаила Тверского великим князем Владимирским, когда «вынесут тобе из Орды княжение великое»[138]. Но как только Дмитрий Иванович собрал против Твери огромное войско, Новгород порвал договор с Тверью и прислал войска на помощь москвичам и их союзникам.

В то время, как новгородские полки участвовали в осаде Твери, новгородская вольница — «ушкуйники» — собрались в Двинской земле и оттуда ворвались в московские владения. Они подвергли дикому погрому Кострому, один из самых населенных и процветавших городов московского княжества. Проплыв на судах вниз по Волге, ушкуйники разграбили и подожгли Нижний Новгород, также не имевший сил для обороны. Множество попавших в плен костромичей и нижегородцев было продано затем в рабство на ордынских рынках[139]. Описанный эпизод характеризует обстановку феодальной анархии тех лет.

Из всех пунктов постоянного сосредоточения монголо-татарских войск ближе всего к русским границам находился город Булгар. Когда Мамай утратил власть над Булгаром, нижегородские князья помогли ему восстановить там свои позиции. Правитель Орды прислал туда правителем Махмата Солтана[140]. В городе появился ордынский гарнизон, на стенах крепости были установлены некие огневые орудия[141].

Создав мощную антиордынскую коалицию, князь Дмитрий Иванович решил первый удар нанести по монголо-татарским силам в Булгаре.

На исходе зимы 1376 г. великий князь Дмитрий Иванович направил к Булгару воеводу Дмитрия Боброка с ратью[142]. По дороге к Боброку присоединились двое сыновей нижегородского князя со многими воинами. Судя по тому, что в походе не участвовали ни московский, ни нижегородский великие князья, ни их многочисленные союзники, наступление имело ограниченные цели. 16 марта Боброк разгромил «бусурман», вышедших навстречу ему из крепости. На поле боя осталось лежать 70 убитых. Со стен крепости «бусурмане» гром «пущаху, страшаще нашу рать». Ни о каких потерях от неведомого оружия летописец не упоминает.

Не надеясь отсидеться от русских в крепости, наместник Мамая Махмат Солтан и булгарский князь признали себя побежденными и» выплатили дань: 2000 рублей двум великим князьям и 3000 рублей воеводам и их рати. В знак покорности город Булгар принял к себе «даругу» (сборщика дани) московского великого князя, а также русского таможенника для сбора пошлины в московскую казну[143].

Практические результаты победоносного похода на Булгар были однако, невелики. Наместник Мамая и находившиеся при нем монголо-татарские силы не были изгнаны из города. Поэтому зависимость Булгара от Москвы оказалась чисто номинальной. После отступления русской рати ничто не мешало татарам изгнать великокняжеского данщика. Наличие ордынского наместника в Булгаре благоприятствовало тому, что Мамай вскоре же развернул широкие наступательные действия против Нижегородского княжества.

Процесс феодальной раздробленности затронул в XIV в. не только Русь, но и Орду. Золотая Орда распалась на две половины, границей между которыми служила Волга. Восточная половина Орды, к которой принадлежала столица Сарай ал-Джедид, была ослаблена междоусобицами в наибольшей мере. Мамаю несколько раз удавалось захватить. Сарай ал-Джедид, но примерно в 1374 г. он был изгнан оттуда правителем Хаджитархана Черкесом. В дальнейшем Сарай ал-Джедид в течение двух лет удерживал хан Тохтамыш. Ему пришлось отступить, в Среднюю Азию, и тогда в 1377 г. старая столица Золотой Орды перешла в руки Арабшаха[144].

Мамаю удалось покончить с междоусобицами на территории Орды к западу от Волги. Он прочно удерживал под своей властью Крым, степи между Днепром и Волгой и Предкавказье. Мамай правил от имени подставных ханов, которых менял несколько раз[145].

Появление русских данщиков в Булгаре привело к тому, что московская коалиция оказалась в состоянии войны разом с обеими половинами Золотой Орды.

Летом в Москве стало известно, что Арабшах из сарайской орды собрался в поход на Нижний Новгород. Встревоженный князь Дмитрий Иванович поспешил на выручку своему союзнику. Новых вестей про Арабшаха не поступило, и Дмитрий Иванович со своими главными боярами и московскими полками вернулся в Москву. Отряды из Владимира, Переяславля и Юрьева, а также из Ярославского и Муромского княжеств получили приказ следовать дальше и принять участие в обороне нижегородских границ. Великий князь нижегородский Дмитрий Константинович отрядил на границу младшего из своих трех сыновей. Летописец подчеркивал, что собравшаяся рать была «велика зело»[146]. Перечисление отрядов, участвовавших в походе, полностью опровергает это утверждение. Действительно, князь Дмитрий Иванович выступил из Москвы «в силе тяжьце», но его главные силы вернулись вместе с ним в столицу[147].

Когда русская рать переправилась за реку Пьяну, воеводы получили известие, что Арабшах находится еще очень далеко, где-то у Волчьях Вод. Внимательно следя за передвижением татар в Заволжье, русские не позаботились послать свои «сторожи» в сторону мамаевой орды. Между тем к границам Нижегородского княжества с юго-запада подошел крупный отряд, посланный Мамаем. С помощью местных мордовских князей, подвластных Орде, татары скрытно прошли через лесные дебри в тыл к русским. На марше русские ратники никогда не одевали на себя тяжелые кольчуги и не несли мечей и копий. Оружие извлекали из повозок перед самым боем. Вследствие внезапности нападения ратники не успели вооружиться и потерпели полное поражение. Ордынцы разорили и сожгли Нижний Новгород, для жителей которого их появление было неожиданным.

С военной точки зрения поражение на Пьяне не имело большого значения. Войско, оставшееся на границе после ухода Дмитрия в Москву, было немногочисленным. Но неудача стала помехой на пути консолидации русских княжеств в рамках антитатарской коалиции. Нижегородское княжество подверглось нападению сразу с двух сторон. Войска Мамая разгромили Нижний Новгород, а Арабшах сразу вслед за тем разорил нижегородские поселения в Засурье[148]. Когда в 1378 г. Мамай послал крупные силы против московского князя, Нижний Новгород не смог оказать Москве никакой помощи. 24 июля 1378 г. Нижний был вторично захвачен и сожжен отрядом татар, прибывшим, скорее всего, из восточной половины Орды[149].

Наступлением на Москву Мамай поручил руководить мурзе Бегичу. Бегич прошел далеко вглубь Рязанской земли и остановился на реке Боже, правом притоке Оки. Переяславль-Рязанский, Старая Рязань и Пронск остались у него в тылу. Татары, очевидно, стремились разъединить силы Московского и Рязанского княжеств. Но полностью осуществить свой план им все же не удалось. Рязанцы своевременно предупредили московского князя обо всех передвижениях Бегича. Дмитрий Иванович успел собрать войско, переправился за Оку и остановил татар на Воже. На помощь к нему прибыл князь Даниил Пронский с рязанцами[150]. Несколько дней Бегич стоял на Воже, не решаясь начать переправу на виду у русских. Наконец, Дмитрий Иванович прибегнул к хитрости. Он отвел вглубь большой полк, очистив берег. При этом два других полка его армии скрытно заняли позиции по сторонам от переправы. С одной стороны встал Тимофей Вельяминов с москвичами, с другой — Пронский с рязанцами. Как только татары «переехаша» реку, русские нанесли им удар с трех сторон. Князь Дмитрий Иванович сам возглавил атаку большого полка. Татары бросились в бегство. Войско Бегича понесло огромные потери. В числе убитых было пятеро ордынских мурз. Отсюда следует, что силы Бегича были довольно значительны. Ордынцы бежали с поля боя в полной панике. Они уходили от русских всю ночь[151].

Следует подчеркнуть исключительно важный факт, до сих пор не получивший никакого отражения в литературе: победа на реке Воже была одержана прежде всего благодаря совместным действиям московских и рязанских войск. Становится понятным, почему Мамай сразу после этой битвы решил покарать рязанского князя. Осенью 1378 г. он сам возглавил нападение на Рязанщину. Набег был столь неожиданным, что Олег Рязанский не успел собрать войско и бежал за Оку, бросив свою столицу. Татары захватили и сожгли Переяславль-Рязанский, разорили всю округу и ушли в степи[152].

Пограничные княжества — Нижегородское и Рязанское — деятельно участвовали в антитатарской коалиции на раннем этапе. Но они первыми подверглись удару со стороны татар и оказались обескровленными ко времени Куликовской битвы. Двухкратный разгром Нижнего Новгорода, подвергшегося нападению двух орд, и сожжение Рязани привели к тому, что нижегородский князь не осмелился послать свои войска против Мамая, а Олег Рязанский занял выжидательную позицию в надежде спасти свою землю от третьего (за одно десятилетие) погрома.

Сложившаяся к 1375–1378 гг. коалиция русских княжеств была обширной. Но московскому князю не удалось сохранить и упрочить ее к моменту решающего столкновения с Ордой. Не последнюю роль тут сыграла позиция Литвы. Готовясь к войне с Дмитрием Ивановичем, Мамай заручился поддержкой литовского князя Ягайлы. Внешнеполитическое положение Руси резко ухудшилось.

С этим не могли не считаться прежде всего те княжества и земли, которые непосредственно граничили с Литвой.

Князь Дмитрий Иванович пытался бороться c парализующим влиянием литовской угрозы. Положение Ягайлы на троне в первые годы; после смерти Ольгерда было достаточно трудным, и московский князь решил воспользоваться этим. Старший сын Ольгерда Андрей и его братья были недовольны тем, что отец завещал трон сыну от второго брака Ягайле. Вынужденный покинуть свою удельную столицу Полоцк, Андрей бежал в Псков, а оттуда в Москву.

Ольгердовичам принадлежало не менее десятка удельных княжеств в Литве, и Андрей Полоцкий рассчитывал на то, что ему удастся поднять против Ягайлы некоторые из них. Князь Дмитрий Иванович поддержал его планы, поскольку надеялся, что внутренние усобицы удержат Ягайлу от нападения на Русь. В исходе 1379 г. Андрей Полоцкий, отправился в литовский поход. С ним шли Дмитрий Волынский с московской силой и князь Владимир Андреевич с удельными полками. Войска вступили в пределы Брянского княжества, числившегося владением Дмитрия Ольгердовича Брянского. (По некоторым предположениям, Ягайла лишил Дмитрия его столичного города Брянска[153]). Андрей Полоцкий сумел договориться с братом Дмитрием, находившимся в небольшом удельном городке Трубчевске. Дмитрий Ольгердович приказал открыть ворота Трубчевска и вместе со своими удельными боярами перешел на службу к московскому князю. Надеясь привлечь в Москву и) других недовольных Ягайлой литовских князей, Дмитрий Иванович отдал Дмитрию Брянскому город Переяславль «со всеми его пошлинами»[154]. Занятие Брянского княжества могло бы склонить смоленского великого князя к участию в московской коалиции. Но войска Дмитрия не пытались удержать Трубчевск ввиду того, что в тылу у них располагалась сильная крепость Брянск, остававшаяся в руках у Ягайлы. Великий князь Смоленский Святослав Иванович остался в стороне от войны с татарами и не прислал свои полки на поле Куликово.

Весьма своеобразно реагировало на угрозу войны с Литвой боярское правительство Новгорода Великого. Новгородцы не только не поддержали дипломатическими средствами выступление Москвы против-Литвы, но и приняли у себя в Новгороде от Ягайлы его двоюродного брата Юрия Наримановича[155]. Это немедленно осложнило новгородско-московские отношения. В марте 1380 г. в Москву явился новгородский архиепископ во главе большого посольства. Размолвка была ликвидирована. Но в походе против Мамая войска Новгородской феодальной республики не участвовали.

Тверской князь Михаил многие годы ориентировался на союз с Литвой. Дядя Михаила литовский князь Ягайла лелеял планы войны с Москвой. Это подкрепляло замыслы тверского князя. «Молодший брат» Дмитрия Ивановича лишь ждал случая покончить с зависимостью от Москвы, навязавшей ему союзный договор силой. В итоге князь. Михаил не выполнил обязательства о совместных оборонительных и наступательных действиях против Орды. Его полков не было на поле Куликовом.

На призыв Москвы откликнулись Ярославские, Ростовские и Белозерские князья. Перед Куликовской битвой Ярославское великое княжество оказалось поделенным между тремя братьями — Василием, Романом и Глебом Васильевичами. Они были двоюродными братьями московского великого князя. Ярославские дружины привел в Москву либо великий князь Василий Васильевич, либо один из его братьев. Ростовские князья удержали в своих руках лишь половину своего стольного города Ростова, другая принадлежала Дмитрию Ивановичу. Андрей Федорович Ростовский владел небольшим уделом[156]. Но ему удалось занять ростовский престол с помощью Дмитрия Ивановича[157]. Он-то и привел ростовские дружины на Куликово поле.

Московские князья едва ли не со времен Ивана Калиты пользовались влиянием в Белозерском княжестве. Дмитрий Донской называл Белоозеро «куплей деда своего». Однако в дальнейшем местные князья вернули себе самостоятельность. Князь Федор Белозерский владел Белоозером вместе с младшим братом[158]. Он энергично поддержал Москву в войне с татарами.

Кроме названных князей в походе на Мамая участвовали московский удельный князь Владимир Андреевич, литовские князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, союзные князья из обширного Новосильского княжества, стародубский князь, тверской удельный князь Василий Кашинский, смоленский удельный князь Иван и некоторые другие князья из числа тех, кто вместе с Дмитрием Ивановичем осаждал Тверь. Таким был состав княжеской коалиции, вынесшей на себе всю тяжесть борьбы с Ордой.

* * *

Уточнение состава московской коалиции позволяет перейти к вопросу о соотношении сил в войне между Русью и Ордой.

Источники позднего происхождения содержат преувеличенные сведения о численности русских полков на Куликовом поле. Как значится в летописи, князь Дмитрий собрал своих воев «100000 и сто, опроче князей русских и воевод местных, а всей силы было с полтораста тысущь или со двести тысущи»[159]. Согласно «Сказанию о Мамаевом побоище», погибло русской дружины «полтретьа ста тысящ и три тысящи»[160]. Совершенно очевидно, что авторы указанных источников не располагали точными данными. Летописец сначала называет 100000, а затем увеличивает эту цифру до 150–200 тыс. А. А. Шахматов выразил удивление по поводу летописной цифры «100 тысяч и 100» и высказал предположение, что вместо 100 в источнике стояло первоначально 70000 (вместо древнерусской цифры «р» стояло «о»)[161].

Такое предположение едва ли можно признать удачным: летописец допустил бы явную несообразность, если бы сказал, что Дмитрий собрал своих воинов 170 тыс., а всего собралось 150 тыс. или 200 тыс. воинов. В устах летописца слова «сто тысяч и сто» были, скорее всего, образным оборотом.

Однако В. А. Кучкин принял предложенную А. А. Шахматовым цифру и привел ряд доводов для ее подтверждения. За несколько лет до Куликовской битвы, подчеркнул В. А. Кучкин, Кострома смогла выставить против новгородцев-ушкуйников «много боле пяти тысящь».

Москве и ее союзникам принадлежало примерно 30 таких городов. Следовательно, заключает В. А. Кучкин, эти города «могли выставить более 150 тыс. войска. И это не считая отрядов сельских феодалов. Поэтому цифра в 170 тыс. воинов Дмитрия не кажется завышенной»[162].

Сведения о числе защитников Костромы летописец записал с чужих слов. Считать их достоверными не приходится. Среди городов, приславших ополчения в Москву, менее десятка были такими же населенными, как и Кострома. К числу их принадлежали Владимир, Суздаль, Ярославль, Ростов, Переяславль-Залесский, Можайск, Юрьев Польский. Прочие города — Коломна, Новосиль, Белоозеро, Боровск, Звенигород, Углич, Оболенск, Таруса, Одоев, Кашин, Серпухов и др. — были сравнительно небольшими.

Чтобы доказать реальность цифры в 170 тыс. воинов, В. А. Кучкин ссылается на то, что один лишь Великий Новгород смог собрать в 1472 г. 40-тысячное войско в войне с Москвой. Сведения московского летописца требуют критической оценки. Великокняжеский летописец был хорошо осведомлен насчет численности московской рати. Из его рассказа следует, что в момент решительного столкновения с Новгородской феодальной республикой Москва смогла бросить в наступление армию, не превышающую 10 тыс. человек. Чтобы прославить победу Ивана III, летописец стал утверждать, будто 10 тыс. москвичей разгромили более чем 50 тыс. новгородцев[163]. Не имел точных данных о численности противника, летописец, очевидно, дал завышенную цифру.

Первые полковые росписи с данными о личном составе армии (с точностью до человека) относятся к XVI в. В критические моменты Ливонской войны Россия выставляла полевую армию до 60–80 тыс. воинов[164]. Трудно предположить, чтобы одна треть или еще меньшая часть территории России (без Великого Новгорода, Твери, Смоленска, Рязани, Пскова, Нижнего Новгорода) могла выставить армию столь многочисленную, как все единое Русское государство, спустя два столетия.

Структура вооруженных сил всегда зависит от общественного строя. Развитие феодальных отношений на Руси определило постановку военного дела. Феодальное сословие составляло сравнительно немногочисленную привилегированную корпорацию, поголовно вооруженную и прочно связанную изнутри иерархической системой. Феодалам противостояло зависимое крестьянство, основная масса населения. В городах проживала лишь очень небольшая часть населения. В критические моменты князья созывали ополчение горожан. Иногда в ополчение набирались и сельские жители. Но о поголовном вооружении крестьянского населения не было и речи.

Совсем иной была военная система в Орде. У кочевников с недостаточно развитыми феодальными отношениями все мужское население племени обязано было идти в поход, едва начиналась война. Именно по этой причине кочевые орды могли выставить в поле большие армии, нежели культурные земледельческие страны, имевшие более многочисленное население.

Золотая Орда представляла собой сложный конгломерат кочевых племен и народностей. Монгольские племена, приведенные на Волгу Батыем, по-прежнему составляли ядро ее военных сил. Но основным населением ордынских степей были половцы. Завоеватели сохранили власть над половцами, но приняли их язык и культуру. В качестве государственного языка в Орде в конце XIV в. стал использоваться половецкий язык[165].

Власть Орды распространялась на земли волжских булгар, буртасов (племена, родственные мордве и обитавшие на Волге к югу от Булгарии), северокавказские племена черкесов и ясов (осетин), генуэзские колонии в Крыму, населенные «фрягами» (итальянцами). По случаю «великого мора» середины XIV в. русский летописец следующим образом описал многоязычное население Орды: «И бысть мор на люди велик и на бесермены и на татары и на ормены и на обезы и на жиды и на фрясы и на черкасы и прочаа человеки…»[166].

Мамай потратил много времени на подготовку войны с Москвой. Поражение на Воже побудило его собрать для нового наступления на Русь все наличные силы. По свидетельству ранней русской летописи, Мамай собрал для похода «всю землю половечьскую и татарьскую и рати понаимовав фрязы и черкасы и ясы»[167]. Мамай удерживал под своим контролем Предкавказье, поэтому известие о наборе отрядов из черкес и осетин заслуживает доверия. Имеются известия о том, что генуэзские колонии в Крыму находились во враждебных отношениях с Мамаем ко времени его похода на Русь[168]. По предположению В. А. Кучкина, дело ограничилось тем, что Мамай нанял отряд венецианцев в Тане (Азове)[169].

Поздняя летописная повесть XV в. осложнила рассказ о сборе мамаевой рати рядом вставок. Повесть сообщала, что Мамай двинулся в поход «с всею силою татарьскою и половецкою, и еще к тому рати понаймавав бесермены, и армены и фрязи, черкасы и ясы и буртасы»[170]. Поволжские города находились под властью Тохтамыша, и потому их жители, которых русские летописи нередко именовали «бесерменами», не могли участвовать в войне с Москвой. Исключение составляли лишь «бесермены» и Булгар. Наместник Мамая оставался там по крайней мере до 1376–1377 гг. Родственные буртасам мордовские племена в те же годы участвовали в войне с русскими на стороне Мамая. Если верно, что Мамай сохранил влияние в Булгаре до 1380 г., то это объясняет присутствие в его армии отряда булгарских «бесермен» и буртасов-мордвы. Факты не подтверждают гипотезы насчет вербовки воинов в далекой Армении[171]. Речь шла, скорее, об участии в походе воинов из состава армянской общины в Булгаре.

Войско Мамая было, по-видимому, более однородным в своей основной массе, чем принято думать. Удельный вес вспомогательных наемных отрядов в нем был невелик.

Нет никаких даже приблизительных данных о численности мамаевой рати[172]. Когда Тохтамыш изгнал Мамая и объединил Орду, он послал на Тебриз 9 туменов или 90 тыс. воинов. Отметив этот факт, В. А. Кучкин заключил, что у Мамая в подвластной ему половине Орды было около 40–60 тыс. воинов[173]. Надо иметь в виду, однако, что для похода на Тебриз хану Тохтамышу незачем было собирать всю ордынскую силу. Незадолго до похода ордынцев правитель Тебриза был разгромлен Тимуром. Наступление Тохтамыша имело ограниченные цели. Обманом захватив Тебриз и разграбив город, Тохтамыш вернулся в Орду[174]. Совершенно иная ситуация возникла после вторжения Тимура во владения Тохтамыша. Среднеазиатский завоеватель привел с собой 200 тыс. воинов. Сведения о численности своей армии он велел высечь на скале в дни первого похода против Орды. Тохтамыш понимал, какая опасность ему угрожает, и собрал военные силы со всех подвластных ему земель. Когда противники построились для битвы, ордынская армия, как свидетельствовали современники, «на обоих флангах несколькими туменами превышало войско тимуровской стороны»[175]. Пять лет вел Тохтамыш упорную борьбу с Тимуром. По-видимому, силы их были примерно равны.

Мамай владел половиной Орды, а, следовательно, его силы едва ли превышали 80–90 тыс. человек. Можно сослаться еще и на такой факт. В XVI в. Крымское ханство — осколок прежней Орды — имело до 40–60 тыс. всадников[176].

Русь могла бы послать против Мамая весьма крупные силы, если бы Москве удалось сохранить и расширить антиордынскую коалицию и на ее стороне выступили бы Нижегородские, Рязанские и Смоленские княжества, Новгородская и Псковская земли. Но этого не произошло.