Абрикосовая косточка. — Назову тебя Юркой!

— Абрам Михайлович.

— Так что вы предлагаете?

— Я?

— Вы!

— Другой выход.

— Какой?

— Простой. У нас в квартире две комнаты, три съёмщика. Я лично в ванной живу. Доски на ванную положил — и, знаете, жить можно!

— Вы на фронте были?

Абрам Михайлович снимает очки и щурит близорукие глаза.

— Я отлично понимаю, почему вы задали мне этот вопрос, — медленно, выделяя каждое слово, говорит он.

Отец молчит и смотрит в окно.

— Так вот. — Абрам Михайлович кашляет. — У меня, у меня всё осталось там! — он показывает в окно, где на западе в развалины садится кровавое солнце. — А я здесь! Вышло так. Я — электрик. Работаю простым чернорабочим. Кирпич разбираю на станции. Сейчас не нужны инженеры. Сейчас надо разобрать развалины. Инженером можно быть на Урале, а здесь надо носить кирпич.

— Вы меня не поняли.

— Нет, я отлично понял. Знайте, просился. И не раз. Но… — Он надел очки и ударил по ним ладонью. — Не берут из-за этих несчастных стёкол.

— Я в другом смысле, — продолжает отец, смотря в окно. — После окопа даже ванная — дворец!

— Я предупреждаю, — кипятится новый знакомый. — Если ещё хоть раз скажете об этом, я ударю!

— Хватит! — Отец резко оборачивается. — «Ударю!» У меня сорок грамм железа в позвоночнике. Вы кирпичи таскаете, вы можете работать, а у меня только что был приступ на заводе. Вы — электрик, я — инвалид первой группы. У меня такая специальность. И трудовой книжки нет. Меня добить не трудно.

— Ударить не физически, — тушуется Абрам Михайлович. — Словами… И больно могу.

В комнате делается тихо. Слышно, как за стеной поёт какой-то парнишка:

«Так-так-так», — говорит пулемётчик, «Так-так-так», — говорит пулемёт.

— Ну, что вы конкретно предлагаете? — говорит отец и встаёт с подоконника.

— Я?

— Вы!

— Пойдёмте на кухню.

Кухня в квартире просторная, с облупленными стенами. Под потолком на трубе парового отопления висит на тонкой проволоке крыса.

— Ой! Зачем это? — передёргивается от отвращения Анечка.

— Руслан крыс ловит, — спокойно объясняет Абрам Михайлович. — Понимаете, ставит петли перед норками. Крыса выскакивает из норы, раз! И падает с трубы! Попалась!

— Зачем?

— Понимаете, в городе крыс — как на питерских складах в революцию. Боремся, так сказать. Сейчас уберём. Руслан, сними пирата с реи!

Песня про двух Максимов в соседней комнате смолкает.

— Вот он, мой выход из создавшегося положения!

Абрам Михайлович подходит к кухонной плите и любовно гладит по её кафельным бокам:

— Когда горит эта красавица, дрова трещат. Тяга настоящая! А от времянок, если ветер в лоб, дыма не продохнуть. Я предлагаю создать на кухне коммуну. Дров будет легче достать и теплее.

— Оригинальный выход из положения!

Отец подходит к плите и открывает костылём дверцу. Плита набита промасленной бумагой, в какую обычно заворачивают свечи от автомашин.

— Другие жильцы, Дубинины, согласны, — оживляется Абрам Михайлович. — Я ведь через коммуну прошёл ещё в Ленинграде, когда Политехнический кончал. В общежитии на Охте. Ох, как мы жили! Ух! Пока на последнем курсе не переженились.

Он опять сухо кашляет.

— Давно у вас такой кашель? — участливо спрашивает Анечка.

— С Урала. Высоковольтную трассу вели. — Абрам Михайлович минут пять вздрагивает всем телом. — Спали у костров. Так вот, я анализировал, почему развалилась коммуна. И нашёл причину.

Он с гордым видом обвёл нас взглядом.

— Коммуна у нас была крепка, когда мы жили без жен. Значит, на последнем курсе у нас возникло новое качество, а форма организации осталась старая, холостяцкая. Значит, надо сделать так, чтоб коммуна была жизненно необходима и для семьи и для работы. Как же это сделать? Пофилософствуем… Сейчас научные открытия возникают на стыках двух-трех наук. Вот и надо объединить геолога с ботаником, врача с электриком. Не нужно будет громоздких научных конференций: люди бок о бок живут. Скажем, пришла идея в голову. Зашёл сразу: «Пётр Петрович, дорогой. У меня идея!»

— Мечтатель вы!

— Почему мечтатель? У меня картотека составлена, какие профессии надо объединять. И сапожника и портного тоже. Коллектив должен быть жизнеспособным.

— Я — инвалид! — говорит отец и обнимает за плечи Анечку. — Моя «профессия» другим в обузу. Мы с семьей решили дом строить, правда?

Я удивлён его словами. Я первый раз слышу, что мы будем строиться.

— Мы прикинули, — продолжает отец, — возьмём участок, из развалин кирпича натаскаем. Как дом строить, я на этом собаку съел.

— Вы это серьёзно? — Абрам Михайлович смотрит на отца сквозь толстые стёкла, далеко откинув назад голову.

— А разве я не имею права?

Отец достаёт спички и поджигает в печке бумагу.

— Имеете, наверное, — задумчиво отвечает Абрам Михайлович. — Свой дом! Обязательно свой! Цветочки сажать будете? Крыжовник?

— Угадали! Буду крыжовник сажать, буду в земле возиться. Вам не по душе? Ну, хорошо, перезимуем на кухне, а дальше что? Надоела мне строевая подготовка! Хватит! Хочу жить один. И самое главное, ничего плохого в том, что я построю свой дом, нет. Для сына! Одной развалиной в городе меньше будет.

— Люди, люди! Я не пророк, — говорит Абрам Михайлович и картинно поднимает над головой руки, — но могу предсказать, что этот дом ни вам, ни тем более вашему сыну не нужен будет! Ха! Земля! Мой дом! Тоже философия! Знаете, что сказал Форд? Он сказал: «Чтоб рабочий не думал о политике, дайте ему клочок земли».

Отец, ничего не отвечая, шевелит в печке ворох горящей бумаги.

— Посадите крыжовник, — не унимается Абрам Михайлович, — а там, знаете, как у Чехова: «Мой крыжовник! Пускай плохой, да мой!»

— Ерунду вы говорите!

— Может быть. Но я убеждён, что в каждом индивидуальном застройщике сидит этакий кулачок. И название-то какое обидное — индивидуальный!

— Собственно, что вы отрицаете?

— Ничего я не отрицаю! Наоборот, я утверждаю! Может быть, надо строить сообща большие дома, может быть…

Он замолкает. На кухню входит паренёк моего возраста. Худой, длинный, с подвижным лицом. «Руслан», — догадываюсь я.

Парень смотрит искоса на Анечку, на меня, точно прикидывает силы на случай драки, и вдруг бросается к горящей плите.

— Сумасшедший! — кричит Абрам Михайлович и отскакивает в сторону. — Толкается. Чуть очки не сбил.

— Отойдите! — орёт паренёк и вырывает у отца костыль. — Кто вас просил бумагу зажигать?! Там запалы! От матери спрятал.

Он открывает костылём дверцу печки и начинает выковыривать горящую бумагу.

В ту же минуту из печки выплескивается столб огня, в грудь бьёт горячим воздухом. От взрыва в окнах сыплются стёкла, кухню заволакивает дымом.

Я ИДУ В ШКОЛУ

— Я пришил к ручке портфеля ремень от швейной машины и стал носить через плечо. Так на трамвае ездить удобнее, — вспоминает Руслан.

Он ведёт меня через Чижовку. Я с интересом слушаю его; у меня тоже когда-то был полный ранец с учебниками, пеналом, дневником и чернильницей-непроливайкой. Теперь за поясом одна книжка, в ней сшитая из обрезков обёрточной бумаги тетрадка.

— Откуда такие названия? Пушкарская? Пеше-Стрелецкая? Конно-Стрелецкая? — спрашиваю я и показываю Руслану на самодельную табличку с названием улицы, прибитую на засохшем тополе.

— Пётр I тут мятежных стрельцов поселил. Артиллеристов на одну улицу, пехотинцев на другую, кавалеристов на третью. А вон, видишь, наша школа? Рабочие её восстановили. После работы. Мать тоже строила.

Мы выходим из узкого переулка на пустырь. В конце пустыря, перерытого осыпавшимися окопами, стоит четырёхэтажное красное здание.

— На нижних этажах мужская школа, а на третьем и четвёртом — девчонки, — объясняет Руслан.

— А почему окна кирпичами заложены? Только наверху маленький глазок.

— Стекла нет! Мать рассказывала, что и эти осколки еле-еле насобирали.

— А пацаны задираться будут? — выясняю я самый щекотливый вопрос.

— Обязательно! Только сразу, с первого раза отбивайся, а то потом проходу не дадут. Ты не бойся! Если что, я помогу.

— Я сам. Тебе нельзя.

Я киваю на забинтованную руку Руслана. Взрывом на кухне ему раздробило палец, и теперь левая рука у него похожа на запеленатого ребёнка.

— А! Подумаешь… Она уже почти зажила, — утверждает Руслан.

Мы входим в толпу ребят. Через просторный школьный двор идёт незримая граница. По одну сторону бегают и орут мальчишки, по другую — девчонки. Вдоль границы не спеша прогуливается преподавательница в пёстром платье. Она следит за тем, чтоб ученики мужской школы не перебегали на женскую половину и наоборот. Изредка среди девчонок падает с шипением «катюша» — винтовочный патрон, из которого на треть высыпан порох, а пуля забита в гильзу. «Катюша» вертится на земле, потом звонко стреляет. Девчонки не визжат: они не боятся таких пустяков. «Классная дама» вздрагивает от каждого хлопка и мужественно делает вид, что ничего не замечает.

Среди «реактивников», забивших камнем очередную пулю в патронную гильзу, я вдруг вижу Вовку-Двуличного. Он на голову выше пятиклассников.

Руслан куда-то исчезает. Я направляюсь вдоль стены к дверям школы: надо отдать завучу справку с места жительства.

На поленнице возле стены сидят трое парней. Они демонстративно курят, между ними колода карт. Одна карта при раздаче падает на землю.

— Эй, фраер, подай короля! — приказывает один из играющих. У него выпуклые бесцветные глаза.

«Квакин вылитый», — думаю я и делаю вид, что не слышу.

— Тебе говорят!

Взгляд у глазастого липкий, точно он ощупывает карманы.

— Сам поднимай, — отвечаю я.

Мне надо уходить. Я это понимаю, но упрямство, вернее — гордость, удерживает на месте.

— Гляди. Храбрый!!

Глазастый приподнимается на локтях.

— Кто ты такой?

— Человек!

— Чёрт ты рогатый! Баклан! — смеётся приятель глазастого в лягушечьем немецком кителе, подпоясанном солдатским ремнём с алюминиевой бляхой.

«Гот мин унс», — машинально читаю про себя немецкую надпись на бляхе.

— Кто? Не расслышал.

— Человек!

Я вкладываю в это слово совсем другой смысл, чем те трое.

— А! Чего с ним толковщину разводить!