Тимофей: блокнот. Ирка: скетчбук

Тушью я так и не научилась, но мне нравится, что она у меня есть. А углём иногда пробую. Правда, получается очень плохо.

И на Новый год мне папа подарил перьевую ручку. Вот кто бы ещё догадался!

Как можно жаловаться на родителей, если папа говорит: рисуй красками. А потом покупает тебе перьевую ручку!

Перьевой выходит гораздо лучше, чем гелевой. Кстати, у Пашки не получается – он просил у меня, потом всё изорвал и бросил. Потому что он псих! Хоть что-то я могу лучше него.

Зато у него есть в башке, что рисовать. И что писать. А у меня ничего нет.

Я вот читала про Ван Гога. Какая у него жизнь была. И у других тоже – всем было трудно, тяжело, просто ужас, а не жизнь!

А у меня всё хорошо. Ну, нормально. Обычно.

«Чего тебе, – говорит Пашка, – нужно, чтобы война была? Или хотя бы землетрясение? Может, тебе заболеть и ослепнуть, например? Да? Хочешь – палец себе отрежь, кровищи будет!»

То есть это не настоящий Пашка говорит, а воображаемый. Я так иногда с ним разговариваю.

Нет, конечно – ничего такого я не хочу.

«Так вот, это называется – счастливое детство. Поняла? И не жужжи! Конфликтов ей захотелось! Хочешь, подерёмся?»

Ну да, Пашка, у меня счастливое детство. Я не жужжу. Только мне хочется чего-то ещё. Тогда, может, я смогу рисовать. Получу моральное право. А ничего не происходит.

* * *

Мне повезло: я живу у реки. Она всегда разная, особенно зимой. Ближе к тому берегу во льду пробита дорога, по ней идут теплоходы. Странно, наверное, кататься на теплоходе зимой, во льду. Грустно. Дорогу делает ледокол – теплоходы слишком нежные для этого. Ни разу не видела ледокола, так хочу посмотреть!

Бывает, лёд вскрывается до самых берегов, в воде плавают большие льдины. Однажды я шла вечером, и на чёрной воде льдины лежали такими пятнами, как шкура леопарда. А потом я спустилась к самой воде, на причал. И вижу: в воде отражаются огни всего города, и фонари, и фары машин, и окна домов. И кажется, что под этими льдинами внизу, на глубине огненный город – переливается расплавленным золотом. А сверху пятна льдин, как облака.

Если идти и смотреть – город там, внизу, движется. А льдины неподвижны.

Вот странно – ведь есть течение, почему они никуда не плывут? Застыли.

Сфотографировать нельзя, темно. Нужна профессиональная камера. И нарисовать нельзя – как такое нарисуешь?

Так никто и не узнает, как это было красиво.

Зима красивая вечером, когда фонари. А днём иногда идёшь и думаешь: хорошо было Ван Гогу. Вокруг него были цвета. Попробовал бы он так рисовать в нашей средней полосе.

Тушь и уголь, нечего и думать о красках. Для тех, кто умеет, конечно. Я пока ручкой обхожусь.

* * *

Я как-то Пашке это сказала. Что если вокруг всё время зима, то что рисовать?

А он голову поднял и говорит:

– Лейтенс.

– Чего?

– Гейсбрехт Лейтенс. Мастер зимних пейзажей. Погугли на досуге.

И я посмотрела. Точно, мастер зимних пейзажей. Голландец, родился в шестнадцатом веке. И вот этот его зимний мир какой-то фантастический: деревья сумасшедшие. И мельницы.

И совсем не серо и уныло, совсем нет.

Причём летние пейзажи тоже есть, Голландия не такая уж и зимняя страна, но летнее – не то. Наверное, что-то такое происходило в голове этого Лейтенса именно зимой. Деревья в инее и ледяное море. Хотя больше всего мне понравилась картина как раз без деревьев, слишком они страшные. Там лодка и маленький кирпичный домик. И мельница вдалеке. И люди. И мне туда захотелось, к ним.

Я спросила – откуда Пашка его знает?

– Были в Эрмитаже с классом. Толпой, знаешь, бесполезно ходить: я ничего не увидел и не запомнил толком. А потом уже на выходе смотрю – вот это. И зацепился, запомнил. Никому не сказал, чтобы только моё.

* * *

Пашка пишет роман. Или не роман – не знаю, что он там пишет. Если бы у него была тайная тетрадь, например, и я бы её случайно нашла… Но он пишет только в компьютере. Сидит по-турецки и чего-то пишет. И не поймёшь! Если ты в компьютере, всегда можно сказать – уроки. Доклад, проект… Но я точно знаю – Пашка пишет роман, у него лицо такое сразу делается. Нешкольное.

Никогда мне не узнать, про что. То есть, конечно, потом, когда он станет знаменитым и этот роман будет во всех книжных магазинах, – тогда да. Но до этого он не покажет. А спрашивать нельзя, я точно знаю.

Мне достаются только Пашкины рисунки – валяются везде, он их рвёт или просто комкает. Я собираю и клею…

У меня есть тайная папка, где я храню всё Пашкино. Он рисует только чёрной ручкой; как будто реальность, но такая… компьютерная. Скажем, обычный человек в пальто. А в животе у него дыра, и там видно кирпичи разломанные – будто человек состоял из кирпичей, и в него снаряд попал. Или другой человек сидит на скамейке, смотрит в телефон. А ноги у него – это не ноги, это корни! Он ими в землю врос.

Я пробовала тоже такое рисовать – у меня не получается. То есть получается, но видно: девочка рисовала чужое.

Я вот этого девчоночьего терпеть не могу. Поэтому никогда не рисую, например, аниме – у нас все девчонки в школе так рисуют. Все, кроме Тони.

* * *

Моя одноклассница Тоня Свирепова рисует лучше Пашки.

Никто не верит, что у неё правда такая фамилия. И каждый новый учитель, пробегая глазами список учеников, обязательно спрашивает: а Свирепова у нас – это кто?

И Тоня смеётся: «Я!» Смешно – потому что она внешне такая совсем кукольная девочка, ангелочек: волосы не просто светлые, а какие-то золотистые. И огромные ресницы. Хлоп-хлоп. Свирепова, да!

Я её раньше не воспринимала – думала, дурочка. Только у дурочек может быть такое лицо с обложки! Тогда я ничего не понимала в людях. Я и сейчас ничего не понимаю, но про Тоньку ясно – внешность бывает обманчивой.

Я просто увидела, как она рисует.

Тоня никогда не рисует принцев с огромными глазами. Только птиц. Самых настоящих птиц – воробьёв, голубей. Чаек. Журавлей.

Может быть, она будет орнитологом – очень здорово разбирается в птицах. И рисует их очень точно, со всеми пёрышками. При этом птицы не как в энциклопедии – они у неё живые. Я закрываю глаза и вижу Тонькин рисунок – чайка собирается прыгнуть с парапета. Никогда бы не поверила, что она сама так рисует, если бы не видела собственными глазами. В общем, это совсем не девчоночий рисунок – парень вполне мог бы так рисовать. С таким парнем, пожалуй, я познакомилась бы.

* * *

Я смотрю, как падает снег с крыши. Тротуар огорожен красно-белой ленточкой, наверху, на крыше, стоит рабочий и скидывает снег.

Летит. Кажется – бесконечно. Как водопад. Бесконечно белый снег на фоне бесконечно синего неба.

Вот это бы. Нарисовать так же. Как падает снег. И вот так же нарисовать – чтобы бесконечно смотреть можно было.

Я пробую. Но как это нарисуешь ручкой – снег? Что он белый, что он летит?

Я знаю, что можно. Но я не умею. Ничего-то я не умею.

Может, это и не надо, чтобы я умела? А надо только, чтобы снег летел?

Я никакой не художник, не всем же художниками быть. У нас в семье и так есть талантливый человек, Пашка. И хватит.

Я наблюдатель. Да? И всё?

И вот моя жизнь только затем, чтобы вот так – наблюдать?

А другие люди не видят. Они пробегают мимо – и не видят, как падает снег! Они только бегут и думают, как им это неудобно – перегороженный тротуар. А я даже не могу им показать! И какой тогда от меня толк? От моей жизни?

* * *

Тоню Свирепову все любят, все с ней говорят, все ей пишут: телефон тренькает всё время. Даже на уроке. И она врёт, что это сестра ей пишет.

То есть я раньше так думала, что она врёт.

А потом она как хлопнет телефон об пол!

– Тонь, ты чего?!.

– А ничего! Ну, сколько можно, понимаешь? Всё ей надо знать: как я дошла, чего поела, как зачёт, как инглиш… Что я – маленькая, отчитываться перед ней? Шагу не ступить!

– Подожди… это кто?

– Сестра! Ирка. Невозможно!

И она подняла свой телефон – он не выключился даже – и показала мне. Там и правда было: «Ты доехала?» – «Ты поела?» – «Сколько по алгебре?» – «Бутерброд съешь!»

И Тонькины ответы: «да», «ок», «норм». Бедняга.

А на аватарке у Тони сестра Ира – красный чёртик с рожками. Оно и понятно.

– Это ещё что! Она, пока в школе училась, приходила меня на каждой перемене проверять. Колготки мне подтягивала! При всех! Я думала, она когда в универ поступит – успокоится. А она пишет всё время!

Вообще, конечно, жесть. С одной стороны. С другой…

Я достала телефон, посмотрела сообщения от Пашки. Их было два. Всего.

«Ты дома? Ключи забыл». И «Жжжжжжжжвх». Это случайно у него в кармане набралось и отправилось.

* * *

Впереди идёт солдат в огромных ботинках. Ботинки кажутся огромными, потому что он сам маленький. Я иду чуть сбоку, вижу ухо и щеку. Он идёт медленно, голову наклонил и улыбается. Наверное, у него увольнение – не может человек на службе так тихо идти и улыбаться.

Мне так хочется его рассмотреть! И я иду быстрее, обгоняю и смотрю сбоку.

Ой.

Он не улыбается, у него шрам такой. Рот порван. Ужас какой – «Человек, который смеётся» на самом деле! А голову он наклонил, потому что по телефону говорит.

Как всё изменилось сразу. Даже цвет неба другой.

Я обгоняю солдата, совсем, совсем – чтобы не видеть, забыть про него. Но всё равно оборачиваюсь – как будто в другое место смотрю, не специально.

А он и правда улыбается! Справа у него лицо обычное, симпатичное даже; и улыбается он так хорошо! Что же ему теперь, не улыбаться? Он же не виноват, что шрам!

Идёт человек, говорит по телефону и улыбается. Наверное, ему там что-то хорошее говорят. Девушка, может.

А у меня? Мог бы быть такой, с жутким шрамом? Я иногда читаю истории, как человек без руки, без ноги – и вот, «его жена». Смогла бы я так?

Думаю, нет. Я не герой. Но вот это солдат – если, например, он рисует, как Тоня Свирепова? Если справа смотреть, так он ведь даже красивый.

Я пробую его нарисовать. Получается карикатура, а не человек.

* * *

Я часто хожу вдоль реки, всегда думаю – только до моста и назад. Когда ещё в музыкалку ходила – совсем времени не было. А потом бросила музыку – думала, времени появится вагон! И нет, всё равно некогда. Но я всё-таки иногда хожу вдоль реки, до моста.

А потом не могу удержаться и иду на ту сторону. Там, на другом берегу, всё не так; там бывает другое настроение, даже другая погода.

Я там брожу и думаю: а если бы я жила здесь? Тогда моя сторона была бы «той стороной» и казалась бы мне таинственной.

Однажды я вот так ходила на той стороне и вдруг увидела Пашку. Чего ему там было нужно? Я спряталась за дерево.

Ему точно не понравится, что я его видела. И объяснять ещё придётся, что я там делаю, на том берегу. А как объяснишь? Просто хожу.

* * *

Я иду по моему мосту, пешеходному. Сверху на нём стеклянный колпак, как в теплице. Прямоугольники стёкол вставлены в жёлтый каркас, и фонари держатся на жёлтых металлических конструкциях – такой геометрический мост.

Здесь тепло, многие ходят сюда просто греться. Сидят, пьют чай из термоса, некоторые настоящий пикник устраивают. Это зимой – а летом тут рисуют. Часто. Вид с моста, город далеко видно в обе стороны.

Я тоже рисую, но не город, а сам мост. Вот эти геометрические переплетения. И снаружи металлическую дугу, ферму моста. Все части укреплены металлическими такими накладками, что ли, в каждой двадцать восемь болтов с гайками. По семь с четырёх углов.

Болты и гайки, болты и гайки. Я знаю, что рисую слишком подробно. Такие подробные рисунки никому не нужны, важно настроение. Для этого надо всего лишь решить, чего не нужно рисовать. Что выпустить.

То же и с портретами, кстати. Нужно всего несколько штрихов, чтобы вышло похоже. И одинаково важно – какие штрихи рисовать, а где оставить пустое место. Почему-то такие рисунки выходят лучше фотографий, точнее.

Наверное, и в книгах так. Нужно понять, о чём не стоит писать.

Мне кажется, я и есть этот пропущенный штрих. Меня надо пропускать, тогда выйдет толковый рисунок. Чтобы я не отвлекала от интересного.

* * *