Помоги проекту - поделись книгой:
«Почему? Почему это так? Почему все они такие? И мать — ведь она тоже такая! Я для нее только вещь. Она совсем обо мне не думает и никогда не поймет, что для меня хорошо и что же мне нужно. А кого спросить?»
Он опять листает книгу, пропуская страницы. «Ха! Кого спросить! Разве спросишь об этом отца, который всегда только сидит и читает? Я и так ему ничего не рассказываю! О маме тоже речи быть не может. Можно бы спросить Серегу, но тот сам ничего не знает и только говорит, что он мне завидует, да отошлет еще к классикам».
Отец действительно что-то читал. «Вот до чего дописались», — сказал он и тихо-тихо прочел, но Вовке слышно каждое слово, хотя он ничего не понял:
«Большинство исследований привело к убеждению, что явления острого перенапряжения чрезвычайно редко наблюдаются у совершенно здоровых лиц. В подавляющем числе случаев в основе этого, синдрома лежат различные отклонения в состоянии здоровья, текущие компенсированно до того момента, пока значительное физическое усилие не выведет организм из состояния компенсации».
Отца ни о чем нельзя было спрашивать. Да и вообще, если он спросит, почему Зина себя так ведет, отец сделает большие глаза, и даже если поймет вопрос, ничего не ответит. Отец — человек ученый. Отец просил ему не мешать. Листая книгу, Вовка добрался до последней страницы и на обложке прочел обращение издательства к читателям. По адресу: Москва, Б-9, Средний Гвоздиковый переулок, 14, предлагалось писать отзывы на эту книгу Бориса Полякова, указывая свой адрес, возраст и профессию. Вовка достал свою черновую тетрадку и медленно написал:
«Уважаемый Борис Поляков!
Сегодня со мной случилось несчастье, потому что в кино меня бросила девушка, с которой я туда шел, потому что я потерял один билет».
Он поглядел на свои слова, прочел, ему понравилось и захотелось писать еще. Вместо второго «потому что» он написал «так как», и затем, уже не скрываясь, стал писать в тетрадь все, что было у него на душе.
— Пишешь? — буркнул из-за своих книг отец.
— Пишу.
— Сочинение?
— Да.
«Большинство исследований, — читал отец, — привело к убеждению, что явления острого перенапряжения чрезвычайно редко наблюдаются у совершенно здоровых лиц».
Потом пришла из кухни мама и постелила кровать. Она легла и сказала, чтобы они не сидели долго. Отец еще долго не ложился. Вовка писал не отрываясь.
«Уважаемый Борис Поляков! Мне 16 лет, и я учусь в восьмом классе. Неделю назад я начал встречаться с девушкой Зиной, которая учится в соседнем классе. Сегодня я пригласил ее в кино. Может быть, Вы мне поможете и как писатель разберетесь во всех вопросах, которые меня волнуют».
Он написал «вы» сначала с маленькой буквы, но потом поправился и переделал на «в» большое. Ему было приятно именно так писать, он читал в какой-то книге именно такое официальное обращение в письмах. И когда он писал такое «Вы», он, кроме того, чувствовал, что пишет куда-то далеко чужому и незнакомому человеку, который живет в Москве, а может быть, и не в Москве, и к этому человеку надо особо обращаться, как-то излагать свои мысли, чтобы все было понятно, и, может быть, немного прикрашивать, а что-то утаивать. Правда, чем дальше он писал, тем меньше хватало его на такое утаивание, и наконец он уже писал только то, что хотел сказать, не заботясь, что подумает о нем этот Борис Поляков, который ничего для него не значил, и уже не зная, пошлет ли он вообще это письмо или не пошлет.
«Два дня назад мы шли после школы по улице, и я рассказал ей, что получил сегодня двойку по истории, потому что оставил задание дома. У меня был написан тот реферат, который нам задал Петр Антонович, но я позабыл дома тетрадку. Он собирал у всех тетрадки, а когда увидел, что у меня ничего нет, сразу поставил мне двойку, хотя я говорил. Я рассказал это Зине, а она рассмеялась и сказала: «Какой же ты простенький». Я спросил: «А что мне было делать?» — «Надо было просто не идти на урок». — «Но тогда бы мне тоже была двойка, потому что Петр Антонович грозился, что если кто не придет, он всем поставит двойки, и Синюхину он так и поставил». — «Это он только грозился, а мог бы и не поставить», — сказала Зина. Она и дальше смеялась надо мной. Она почему-то видит только то, что во мне есть плохого, и не замечает хорошего. Ей не понравилось, что я пошел на урок и не обманул учителя. Ей почему-то не нравится, когда я говорю правду. Я ей честно рассказываю, что у меня было за день, а она только смеется. И она обо мне совсем не думает. Когда мы идем и говорим хорошо, она вдруг начинает все портить. Ей безразличны наши отношения. Она еще кокетничает и оглядывается на всех проходящих ребят, хотя я всегда чувствую, когда иду с ней вдвоем, и когда мы выходим из школы, я нарочно гляжу сначала в окно, вышла она или еще нет, а потом догоняю, но боюсь оглянуться. Так мы и идем, а она на всех смотрит. Когда я приглашаю ее есть мороженое, она отказывается. Она только один раз пошла сегодня со мной в кино. И то потом убежала, потому что у меня не было билета. Она говорит про себя, что она — центр мира. Я должен вращаться вокруг нее, говорит она. Когда я сказал ей, что мне не нравится, как она смотрит на бородатых парней, она сказала мне, что я еще маленький. Мне все это неприятно. Когда ей говоришь умные вещи, она не слушает. А когда я говорю глупости, она радуется и смеется, и говорит, какой я хороший. Я почему-то боюсь до нее дотронуться. Я нарочно все время звал ее в кино, чтобы там поцеловать в темноте или хотя бы взять за руку, когда никто не видит. Но у нас ничего не вышло…»
Он написал последние слова и покраснел. Он немного остановился и понял, что увлекся, а потом подумал, что он не пошлет письмо, и можно писать все, что угодно. Но течение мыслей его уже сбилось. Он посидел немного задумавшись. Потом еще приписал: «А вообще-то я не знаю, кого спросить, почему у нас все получается именно так. Кто виноват, что я такой несчастливый? Или, может быть, я совсем и не виноват? Мама меня не понимает, а с отцом говорить мне не хочется, потому что он только читает свои книги… — Он еще подумал, — …и велит, чтобы я делал свои уроки. Но уроки так и так приходится делать. А ведь должно быть во всем главное звено, ухватившись за которое, можно вытянуть всю цепь. Тогда мы с Зиной полюбим друг друга и будем счастливы. Это будет как кольцо-невидимка, которое я мечтал иметь в детстве: кольцо, которое выполняет любое желание своего хозяина — человека. Помогите мне, Борис Поляков, если можете. Сергей, мой друг, тоже ничего сам не знает. С уважением.
Ваш — В. В.»
И он расписался. Потом еще раз! Несколько раз он расписался, разглядывая красивые завитушки своей подписи. Потом он перечитал последние предложения, и ему понравилось, как хорошо у него все написано. Он опять полюбовался своей подписью, поставив ее в разных местах, и снова прочел конец письма. Ему понравилось еще больше, и он подумал, что, может быть, все-таки можно послать такое письмо: Москва Б-9, Средний Гвоздиковый переулок, 14, тем более что он писателя лично не знает. Но глаза у него уже слипались. Он отяжелел и сидел, подперев голову. Не хотелось слезать со стула. Мама проснулась и сказала, чтобы они шли спать. Он спрятал письмо под учебники и пошел раздеваться. Завтра воскресенье, и можно спать долго. Отец погасил свет.
В темноте он снимал рубашку и штаны, а сам все думал, как он только что написал про самые больные свои вопросы, и мысли бежали по-прежнему горячо и часто. Он повторял в уме по многу раз самые изысканные свои фразы, которые ему больше всего понравились. «Но ведь не может мужчина все время удачно острить?» Или: «Кто виноват, что я такой несчастливый? Может быть, я в этом совсем и не виноват?» Это были удачные и сильные выражения. Может быть, ему самому был не до конца ясен их смысл. Но он писал с наслаждением и сейчас не мог их забыть и вспоминал тоже с наслаждением. Так приятно было говорить что-то значительное, энергичное, и в то же время немного жаловаться на свою жизнь. Сразу чувствуешь себя человеком! Это ведь очень серьезно. У него даже слезы иногда стояли в глазах, и он чуть-чуть задыхался, и все это было не какое-нибудь школьное сочинение на тему: «Почему русские победили половцев в народном сказании «Слово о полку Игореве». Отец спросил: «Что ты пишешь?» — и он сказал: «Сочинение», — но первый раз в жизни он писал действительно от себя, и только из головы: он писал то, что думал, а главное — это было для него интересно и важно. Он даже забыл, кажется, написать про сегодняшнюю историю с билетом, потому что видел сейчас, что он просто не знал, что бы можно было написать по этому поводу. Он потерял билет! Ну, было сначала два билета, а потом один. Один куда-то завалился. А она на него накричала и ушла. Потом ему было стыдно. Но это просто глупый случай, что кассирша дала ему два билета врозь и он один положил себе в паспорт. А вот почему она такая? Почему она на него накричала? И у нее был такой визгливый голос. Почему она вообще себе все позволяет? Хорошо, что он много написал про нее сегодня. Завтра он все прочитает и будет думать еще, а потом еще чего-нибудь напишет…
Ему хочется взглянуть еще раз, как у него там все написано. В одних трусах, он шлепает босиком по полу и зажигает настольную лампу. Он опять перечитывает свои строки, не может оторваться, вздыхает, потом гасит свет и прыгает в кровать. Мысли бегут по-прежнему. Он задевает в темноте случайно гитару, которая висит на шкафу рядом с кроватью и на которой никто не играет. Струны долго гудят, а он думает. Он опять доволен этой своей мыслью: вот какой он умный, вот как, оказывается, он вообще может думать! Он думает, что вот по струнам ударили и они долго гудят, а он разволновался — и долго не может успокоиться, ему даже не спится, он лежит и глядит в темноту, а это все — нервы, и нервы — как струны. Ему по нервам ударили, а они гудят, как гитара, и он не может уснуть.
Ночью Вовке снится сон. Ему снится много снов! Они, как ленты, тянутся то с одной, то с другой стороны — мягкие ленты, покрытые узорами. Он не спит вроде бы, а все время думает: сны то про одно, то про другое. Но он все сны забывает, только чувствует странно, что устает голова, а один сон нельзя забыть. Ему кажется, что он живет и это все на самом деле. Когда он проснется, он увидит вокруг голые стены и серые сумерки, он проведет рукой по пустым, холодным обоям и чуть не заплачет, потому что все это было неправда и только сон, но ведь это было, и странная тоска сожмется в душе, немного радостная и тихая…
Он стоит на каком-то помосте. Это почти невесомый материал, может быть пенопласт. Так же легко он чувствует и себя, и свои легкие руки. А вокруг под открытым небом собрались тысячи людей, все на него смотрят. Ему совсем не стыдно, не страшно, а, наоборот, легко и хочется смеяться, пусть они смотрят еще — смотрят все. Еще больше синего света становится вокруг. Он уже улыбается людям, и все тоже отвечают улыбками. Тогда он протягивает им свои руки, как будто бы хочет улететь. Сиреневые одежды, как у стариков на картинах в музее, куда их водили с классом, свисают у него под руками и развеваются ветром. Все говорят ему тихим хором: «Учитель». Слова отчетливо доносит ветер: «Мы ждем». И он знает про себя, что он здесь — самый умный. Он — учитель, потому что знает все, что нужно людям, может сказать им это, когда захочет, и вот он их научит. Ему от этого так хорошо! Все его слушают и почитают! Он самый красивый, и к нему уже подводят самую красивую девушку. Это не Зина, но это — его невеста. Она под белым покрывалом. А на руке блестят кольца. Ему совсем не страшно. Он протягивает ей руку, и народ расступается. Потом надо снять с нее покрывало и поцеловать. Все вокруг замерли и смотрят. «Мы ждем», — говорят ему хором. Он целует невесте руку, но это не то. «Мы ждем», — шепчут тысячи людей вокруг… И вдруг нет никого здесь. Он лежит на кровати, а рядом, положив голову ему на руку, лежит Зина. Он не видит ее лица, но знает, что это она. Синее небо тихо гаснет, он чуть не плачет от счастья, он просыпается и видит перед собой голые обои. За окном, кажется, идет дождь, но перед ним горит тихое синее небо, и, закрыв глаза, он улыбается и плачет…
Вовка много молчит утром и даже за завтраком пьет кофе и ест булку с маслом, но ни с кем не разговаривает.
— Не с той ноги встал? — шутит отец.
Вовка что-то хмыкает, а мама доливает ему кофе. Потом он держит в руках вчерашнюю тетрадку. Он видит то, что написал вчера: «Уважаемый Борис Поляков!» — и т. д., и т. д… Ему не хочется читать. Он только смотрит и перелистывает. Но приятно держать эту тетрадь в руке. Там только твои слова и твои мысли. Потом он вырывает из тетради эти четыре листа и кладет их в картонную папку. Ни папке напечатано: «Дело», а он пишет для себя внизу синими буквами: «ДНЕВНИК». Потом он приподымает чернильницу и зачеркивает там номер телефона, который написан на бумаге и прикрыт чернильницей. Это телефон Зины, и он знает его наизусть. Он открывает дневник и на обложке картона пишет снова ее номер. Потом он ищет в карманах две копейки. В коридоре висит квартирный телефон, но он должен выйти на улицу и найти отдельный телефон-автомат.
— Ты куда? — Мама глядит на него странными глазами.
— Гулять, — говорит Вовка.
Он думает про себя: «Как она за меня переживает! Вот тебе и современная мама!»
— Ты скоро придешь?
«Вечно одни и те же вопросы».
— Не знаю.
— А есть ты будешь?
— Да.
— Приходи днем обедать.
Он держит в кулаке двухкопеечную монету и выходит на улицу.
В кино
Он ждал Зину под часами, было не холодно, снег таял, но она опоздала чуть-чуть, и он замерз, а в зале было тепло. Они оба не любили толкаться в фойе и обычно приходили к самому началу, — теперь она опоздала, и они едва не пропустили журнал, но все же успели, и как только вошли в зал, свет погас.
Там было тепло, он снял шапку и расстегнул пальто, — они так быстро бежали сейчас по лестнице и еще не отдышались. Они смотрели на экран невнимательно, разгоряченные, да и журнал был, кажется, неинтересный: про какую-то строительную выставку, про завод, про новый резец, — и она тоже расстегнулась и сняла шапку, раскрутила шарф, отдала шапку ему…
— Смотри.
Он поймал ее руку, когда она поправляла волосы.
— Что? — придвинулась она.
— Смотри на руку.
Ладонь была белым узким пятном.
— Ну?
— Вот сейчас я ее держу, а вот теперь — видишь?
И он потянул ее за пальцы — сверху вниз, к себе, и вдруг вместо одной ладони стало несколько, и они падали сверху вниз — скачками — светлые — как спицы в колесе…
— Почему это?
— Очень просто. Из аппарата идет свет, но там есть заслонка. Сорок восемь раз в секунду она перекрывает луч. В зале тогда полная темнота. И ладонь сейчас освещается таким светом. Когда она неподвижна, для нас свет сливается, а вот если двигать ее, то это становится заметным…
Она, кажется, поняла, что он хотел сказать, но это было и не важно, хотя интересно. Они смотрели, как показывают на экране завод и новый резец, а потом еще какой-то новый станок, и он все говорил ей — тихо, чтобы не мешать соседям, — про какие-то там заслонки и про новые системы, она уже плохо слушала, да и станок на экране, оказалось, вещь интересная, — но ей и было приятно, что вот он так говорит: ради нее и только для нее, и она взяла его за руку, сказала:
— Молчи…
У них были хорошие места. Он замолчал. И они смотрели журнал. В зале было тепло.
А во время перерыва еще вошли люди.
И все же — многие места были свободны, и было по-прежнему хорошо видно, только вот перед ними — во втором ряду после прохода — сели трое молодых людей и загородили немного экран.
— Ты видишь?
— В-вижу… — отвечала она, чуть помедлив.
— Может быть, пересядем?
— Не надо.
А посередине сидел выше всех парень в черной шапке с поднятыми ушами.
— Садись на мое место.
— Да нет, не надо. Вот только шапку бы он снял…
А кино уже шло, но он взялся за ручки кресла, наклонился вперед, сказал:
— Снимите шапку, пожалуйста.
И тот повернул голову — он не мог разглядеть лицо, свет экрана слепил, — а потом парень отвернулся и что-то буркнул, но шапки не снял.
— Снимите шапку!
Голос его звучал уже неуверенно — нельзя же, в самом деле, препираться из-за какой-то шапки во время сеанса.
— Хватит, давай смотреть…
Она стукнула его по руке, и он опять взял ее пальцы и уже забыл про шапку, а они оба смотрели на экран — правда, чуть-чуть вытягивая шеи…
Так сидит этот юноша в большом кинотеатре. Он смотрит интересный фильм, а рядом с ним — его девушка, и им хорошо там: за стеною тает снег, гудят трамваи на остановке, много-много людей идет вдоль домов, — а здесь тепло, все молчат, идет фильм и им хорошо друг с другом.
Кажется, это была комедия. И зрители улыбались, а иногда даже смеялись — смех был дружный. Он то вспыхивал, или же вдруг была тишина, — экран управлял этим смехом, — а потом вдруг он почувствовал, что управление где-то не получалось. Дикий гогот пронесся по залу один раз — вроде бы не было ничего смешного, — а потом еще, тоже в неподходящем месте, — и еще. Тогда он понял, что все это — та компания, что сидит перед ними.
И другие зрители тоже что-то почувствовали. Уже стали смотреть по сторонам, шикать, а потом отыскали виновников и уже говорили им:
— Тише. Перестаньте. Как вам не стыдно.
А Зина сидела рядом, и не будь ее, он бы, наверное, промолчал, и все бы кончилось как-нибудь, обошлись бы без него, а тут он тоже крикнул:
— Эй, тише там, впереди…
И тогда Черная Шапка повернулся опять — теперь уже повернулся совсем, плечами и всем корпусом:
— Молчи, пока жив, — сказал он.
Эти слова звучали в тишине. Даже в большом собрании бывает так, что вдруг все молчат и стоит тишина, и все хорошо слышно. И Черная Шапка сказал это громко. Он подумал, что надо все-таки набраться храбрости, чтобы в зале, во время кино, среди сотен людей — сказать так громко, пускай даже не эти слова, любые. Но эта мысль сразу ушла. И вдруг ушли все мысли. Только волнение поднималось в нем или опадало вдруг. И замерло сердце: так уж все становилось плохо…
Юноша по-прежнему сидит в большом зале, а рядом с ним — его девушка. Он ясно и очень ясно чувствует, что рядом она, и вдруг так же, не глядя, знает, как много людей впереди и сзади него, вокруг, на всех рядах — и еще острее: впереди, там — эти трое, а посередине и выше сидит Черная Шапка, и слова сказаны. Зина берет его пальцы — и берет к себе, гладит их, а он не замечает этого и потом отнимает руку, но тоже не замечая.
Прямой свет протянулся вверху. Экран дрожит. А у него все слилось перед глазами. И здесь тепло сидеть. Сзади такая теплая спинка. И темно. Свет дрожит, а если закрыть глаза, то совсем темно, и ничего нет, только музыка — и теплая спинка стула — и ее рука… Но он встает медленно — и как слепой, держась руками за стулья, выходит из ряда.
— Куда ты?
Она удивляется. И не будь ее, он бы, конечно, остался сидеть.
— Перестань. Сядь сейчас же.
Она все поняла уже. А он молчит. И даже перед ней молчит. Просто он не хочет быть смешным. Молчать сейчас — самое главное. И она хватает его за руку, но он опять не замечает этого и выходит в проход…
Он прошел молча и потом взялся за спинку первого ряда — там никто не сидел. И чуть-чуть наклонился ко второму ряду:
— Это ты тут кричал?
Уже заволновался народ:
— Сядьте.
— Кто там стоит?
А теперь он стоял к экрану спиной. Он видел лицо — ясное и бледное. Только половину лица, нижнюю, потому что черная шапка была надета до бровей. И когда он сказал все так тихо, лицо вдруг смыло горячей волной, он видел теперь только одно — черное и белое — белое было внизу, и оно было вся мерзость сейчас для него и вся его ненависть. Правой рукой, задохнувшись, как-то неловко сбоку, он ударил туда вниз, и голова дернулась, а руке его стало больно.
Этот юноша вышел один в большом зале на середину. Сорок восемь раз в секунду там было совсем темно. И поэтому со стороны его рука, когда он ударил Черную Шапку, выглядела как часть велосипедного колеса с блестящими спицами. Но он не смотрел со стороны, и к тому же — очень волновался, и поэтому все сливалось в его глазах. Наверное, люди опытные и пожилые усмехнутся, глядя на него. Разве это молодежь? Уж если они в морду дать как следует не умеют, то на что вообще они способны? А те, кто прошел войну и убивал людей, руками беря их за горло, наверное, скажут: «Так нельзя. Нужно браться плотно. Если врага хотят бить, нужно браться плотно руками…»
А он видел одно — черное и белое. Белое было внизу, была цель, и он ударил этого мерзавца, и сделал то, что надо: все-таки надо признать, он действовал целеустремленно и сделал самое нужное.
И прошло несколько секунд. Он даже успокоился и стоял, опустив руки, не зная, что же делать дальше, и уже начал думать, не смешон ли он здесь на этом месте, но Черная Шапка избавил его от раздумий.
Их стояло уже двое, потом трое, его схватили за плечо, он отбросил руку, кто-то снова взял его за плечо, и он снова сбросил руку — так было несколько раз, а потом встали другие соседи.
— Прекратите безобразие! Я позову милиционера!
Это кричала женщина-контролер.
Поделиться книгой: