История и сага

Приведенный эпизод — один из редких примеров понимания удачи как случайности, как чего-то неустойчивого и ничем не обусловленного.[19] Кроме того, и данный пример можно истолковать иначе: ведь происходит столкновение представителей двух знатных и, следовательно, «богатых счастьем» родов — конунга и ярла. Конфликт между их «везеньями» может иметь неодинаковый исход, и об этом говорит ярл Хакон.

Поскольку понимание судьбы до некоторой степени видоизменено в «Хеймскрингле» под влиянием христианской идеологии, удача уже не является чем-то не нуждающимся в дальнейшем объяснении и обосновании — она оказывается зависящей от воли божьей даже в тех случаях, когда ее нехристианская природа достаточно очевидна. Решение спора о принадлежности пограничных территорий метанием игральных костей не имеет ничего общего с христианством. Именно так уладили распрю конунги Швеции и Норвегии. Тем не менее Олаф Харальдссон бросил кости со словами:

— Для моего господа бога пустяк повернуть кости, — и выиграл (Ól. helga, 94).

Перед битвой при Стикластадире Олаф обратился к своему войску с речью, в которой сказал, в частности, что, хотя противник обладает численным перевесом, судьба решит, кому достанется победа. Он молил бога послать ему то, что считает для него лучшим. Будем верить, продолжал Олаф, что наше дело более правое, чем бондов (его противников), и что бог освободит для нас наши владения после битвы или пошлет нам еще большее вознаграждение. Если мне доведется говорить с вами после боя, я каждого награжу по его заслугам, и в случае победы мы в изобилии поделим между собой и земли, и движимое имущество. Успех в битве зависит от быстроты нападения (Ól. helga, 211). Понятия удачи и божьей воли здесь максимально сближены.

Подобное же сочетание веры в судьбу с обращением к богу (с неизменным поощрительным обещанием вознаградить воинов в случае победы) мы находим и в других речах предводителей перед началом битвы (см. Hák. herð, 8, 17).

Иногда же, правда в редчайших случаях, когда речь заходит о чудесах, сотворенных святым Олафом, в «Хеймскрингле» возникают мотивы, напоминающие западноевропейские «жития» и другую душеспасительную литературу. Так, в «Саге о сыновьях Магнуса» есть рассказ о юноше-датчанине, попавшем в плен к язычникам-вендам. В заточении он подвергался всяческим мучениям и избавился от них только благодаря чудесному заступничеству святого конунга, к которому он обращался с горячими молитвами о помощи. В этой главе встречаются необычные для саги выражения: «счастлив человек, который не испытал в мире того зла, какое выпало на долю этого юноши», «несчастный малый» и т. п. (Magnússona, 31). Здесь понятия судьбы, счастья и несчастья уже перетолкованы на христианский манер и имеют мало общего с языческой этикой.

Мы далеко не исчерпали высказываний о судьбе, удаче, счастье, содержащихся в «Хеймскрингле», но и приведенных данных достаточно для того, чтобы не оставалось сомнений: эти понятия играют огромную роль в сознании скандинавов и в большой мере определяют их отношение к действительности, их поведение и этику. Несмотря на христианское влияние, затронувшее и представления о судьбе, по сути своей эти представления мало изменились. Христианизация не сопровождалась радикальной перестройкой языческого миропонимания, и вера в судьбу, управляющую как миром в целом, так и жизнью каждого человека в отдельности, коренилась слишком глубоко в сознании исландцев, чтобы быстро и легко уступить место новым воззрениям.

Смерть и посмертная слава

Боялся ли древний скандинав смерти? Смерть — тот момент, когда с наибольшей полнотой раскрывается судьба человека и обнаруживается подлинная его ценность. Смерть — последнее и величайшее испытание, и нужно выдержать его, не уронив своего достоинства. Поведению человека перед лицом смерти, его словам и поступкам в сагах уделено исключительное внимание. Чем обусловлен этот неотступный, пристальный интерес?

Может показаться, что скандинавы не боялись смерти, пренебрегали ею и даже презирали ее. Герои саг и в самом деле ведут себя в свой смертный час с редкостной выдержкой и самообладанием и говорят о грозящей им гибели с крайней сдержанностью и без всякой патетики.

Как рассказано в «Саге о названых братьях», побратимы Тормод и Торгейр отправились на приморские скалы собирать анжелику — растение, пригодное в пищу и употреблявшееся при лечении больных. Камни внезапно покатились из-под ног Торгейра, и он повис над глубокой пропастью, уцепившись за стебель растения. Выбраться он был не в состоянии, но висел молча, не окликая ничего не подозревавшего брата. Тот спросил его, собрал ли он уже достаточно анжелики. «Торгейр отвечал спокойно и с бесстрашным сердцем:

— Я думаю, что с меня хватит, когда та, за которую я держусь, выскользнет».

После этих слов Тормод понял, что Торгейр в опасности, и вовремя помог ему выбраться.

В научной литературе высказывалось мнение, что отсутствие у скандинавов страха смерти объясняется особым отношением к времени. Поскольку настоящее для них — не краткий миг, единственно реальный по сравнению с уже не существующим прошлым и еще не наступившим будущим, но неразрывно, органично связано и с тем, и с другим и как бы содержит в себе к прошлое, и будущее, поскольку время в восприятии этих людей обладает прочностью, то оно, по их убеждению, не кончается со смертью.

Правда, представления о загробном мире вряд ли были у них четкими: неясно, где находится царство мертвых, каково оно, что происходит с человеком после смерти. У воинственных викингов сложилось убеждение в том, что воинов, павших на поле боя, принимает в свои палаты Валхаллу О´дин и они там делят время между поединками и пирами. Но вера в возможность появления покойников среди живых, нашедшая отражение в сагах, свидетельствует о том, что мертвых не обязательно мыслили как обитателей какого-то иного мира, они, по-видимому, продолжали свое существование поблизости, в могилах, курганах и нередко докучали живым, домогаясь их внимания и забот, или, наоборот, сами помогали своим здравствующим сородичам. Чрезвычайное разнообразие погребальных обрядов у скандинавов в период раннего средневековья (захоронение в курганах и могилах без насыпей, в кораблях или лодках, в каменных или деревянных камерах, трупосожжение и т. п.) обычно истолковывается как признак отсутствия единообразных идей о том, что´ ожидает человека после кончины.

В дохристианскую эпоху верили и в то, что умерший в известном смысле продолжает жить в одном из своих потомков. Он умер, но вместе с тем как бы возрождается в том члене своего рода, который получил его имя: оказывается, этот новый носитель имени предка наследовал его качества и его судьбу. Передача имени для древних не была такой же условностью, как в более позднее время. Поэтому считали, что опасно принимать имя рано умершего человека и, наоборот, что обладание двумя именами способствует более долгой жизни. Как рассказывается в одной саге об исландцах, дядя передал свое имя племяннику для того, чтобы тот воспринял его «счастье». «В древнее время верили, — говорится в прозаической части „Второй песни о Хельги убийце Хундинга“ (одна из песен „Старшей Эдды“), — что люди рождаются вновь, но теперь это считают бабьими сказками». Однако вплоть до нового времени среди норвежских крестьян бытовало выражение: «Сын возрождает отца».

Между тезками-сородичами устанавливалась таинственная связь. Такая связь существовала между одним из сыновей Харальда Харфагра, Олафом Гейрстадаальфом («эльфом Гейрстада»), и Олафом Святым. В «Хеймскрингле» об этом не рассказывается, но в сборнике саг «Flateyjarbók» на сей счет имеются достаточно ясные намеки: первый Олаф как бы возродился во втором. Зато в «Хеймскрингле» можно проследить мистическую взаимозависимость Олафа Святого и Олафа Трюггвасона.

Таким образом, скандинавы описываемой эпохи, возможно, действительно по-особому относились к смерти, раз уж она не воспринималась как конец, прекращение всякого бытия. Однако объясняется ли это отношение к смерти спецификой восприятия времени? Вера в загробное существование в той или иной форме не предполагала, что и время для покойника будет длиться так же, как для живых. Скандинавы-язычники, по-видимому, еще не знали того понятия вечности, которое принесло с собой христианство, тем не менее время после смерти — не то же самое, что время живых. Ведь, как мы видели выше, время, по мнению древних, определялось именно деятельностью людей; вспомним, что «öld» — и «время», и «род людской». Следовательно, там, где прекращается активность человека, жизнь, там нет и времени (хотя, судя по сагам, некоторые мертвецы совершали поступки). Поэтому осторожнее предположить, что, с точки зрения скандинавов, для мертвых времени вообще не существует.

Отношение к смерти в этом обществе, скорее всего, объяснялось отсутствием сознания полной обособленности и изолированности индивида, его неспособностью мыслить себя атомарно. Род воплощался в каждом из его представителей. Человек был частью родственной группы, принадлежал к более обширному организму, чем он сам, и в этом смысле продолжал существовать и после своей смерти.

Нам трудно, опираясь на высказывания саг, согласиться с точкой зрения, что скандинавы не страшились смерти. О страхе смерти саги, как правило, и в самом деле не говорят. Но что этим доказывается? Скандинав не должен бояться смерти, от него ожидают, что перед лицом ее он проявит хладнокровие и бесстрашие.

Когда норвежские государи, начиная с Олафа Трюггвасона, приступили к христианизации подчиненного им населения, они не останавливались перед расправой над язычниками, противившимися крещению. И тем не менее находились люди, которые, несмотря на угрозы и пытки, упорствовали в прежней вере. Таков был Рауд Могучий: по приказу Олафа Трюггвасона ему через горло запихнули змею, которая прогрызла ему внутренности, но он так и не принял предложения перейти в спасительную веру (Ól. Tr., 80).[20]

Однако в целом история крещения норвежцев свидетельствует о том, что страх смерти оказывался эффективным средством обращения в новую веру, только под угрозой кровавой расправы бонды соглашались отречься от веры и обрядов своих отцов.

В «Хеймскрингле» можно найти свидетельства и того, что в минуты смертельной опасности люди впадали в панику. Ярл Хакон, могущественный и смелый человек, вряд ли поступил очень мужественно, прячась от бондов в яме в свинарнике вместе с рабом. Он и не скрывал своего страха:

— Главное — спасти жизнь! (Ól. Tr., 48).

Человек страшится смерти, этот страх заложен в его природе. Человек не может избавиться от сознания конечного характера своей жизни. Страшился смерти и древний скандинав. «Лучше живым быть, чем мертвым», — гласили «Речи Высокого»; перед лицом смерти исчезают различия между богатством и бедностью, даже хромой, безрукий, глухой или слепой еще могут быть на что-то полезны, но «что толку от трупа!» (Hávamál, 70–71). Трудно эти слова эддической песни истолковать как презрение к смерти. Конечно, они не воплощают героического идеала, но, повторяем, идеал этот состоял не в пренебрежении угрозой гибели, а в том, что страх смерти должен быть побежден. Дело не в том, страшится ли человек смерти, неизбежно его поджидающей, а в том, какие средства предлагает ему культура для того, чтобы преодолеть этот животный страх.

Разгадка отношения к смерти людей, о которых прежде всего повествуют королевские саги, содержится в знаменитых словах той же песни «Старшей Эдды»:

Гибнут стада, родня умирает, и смертен ты сам; но смерти не ведает громкая слава деяний достойных. Гибнут стада, родня умирает, и смертен ты сам; но знаю одно, что вечно бессмертно: умершего слава (Hávamál, 76–77).[21]

«Умершего слава» («dómr urn dauðan hvern») — это суждение современников и потомков о человеке. «Dómr» — буквально «суд», «приговор», такой приговор выносят норны о жизни и судьбе каждого человека, и такой приговор выносят люди умершему, судя его по его делам. В эпоху, когда человеческая индивидуальность не была сконцентрирована на самой себе, она, естественно, искала оценку своей собственной сути и своего поведения прежде всего в окружающей среде, в суждении других людей. Давление общественного мнения на индивида было колоссальным, оно-то, собственно, и определяло в первую очередь его поступки.

Следовательно, главное — мнение, приговор людей об умершем, и об этой посмертной репутации, славе нужно заботиться больше, чем о сохранении жизни. Суждение людей о человеке — единственное, что останется навсегда. И так как перед угрозой смерти с наибольшей силой и полнотой могут проявиться его мужество, бесстрашие и стойкость, то он преодолевает страх и ведет себя так, как об этом повествуется в сагах.

Понятия «честь», «достоинство» занимают в сознании скандинавов и соответственно в сагах столь же важное место, как и понятия «судьба» и «удача». Эти понятия тесно между собой связаны, так как именно в ситуациях, в которых обнаруживается человеческая судьба, более всего требуется вести себя с достоинством и отстаивать свою честь. Тот, кто способен утвердить собственное достоинство в глазах общества, побеждает смерть, и слава о нем сохранится в памяти людей.

Во время нападения на Норвегию конунга Магнуса Слепого, который ранее был низложен, изувечен, ослеплен и изгнан из страны, произошел такой эпизод. Напавшие потерпели поражение. Слепой конунг не мог самостоятельно спастись, и тогда дружинник Хрейдар поднял его на руки, пытаясь перескочить с одного корабля на другой. В этот момент Хрейдара пронзила стрела, вошедшая затем в конунга Магнуса. Так они вместе и погибли. «Все говорили, что он [Хрейдар] мужественно последовал за своим господином. Счастлив всякий, кто приобретет подобную славу» (orðrómr) (Haraldssona, 10). Orðrómr — общественное мнение, слава, суждение людей — вот что ценится превыше всего.

В битве между викингами из Йомсборга и норвежцами один из предводителей викингов, Буи Толстый, получил смертельную рану в голову. Разрубив одним ударом меча своего противника пополам, Буи схватил два своих сундука, полных золота, и с возгласом:

— За борт, все люди Буи! — прыгнул в море. Многие из его людей последовали за своим вождем, предпочтя смерть храбрецов плену.

Потерпев поражение, многие из йомсвикингов попали в руки противников. Пленников связали и усадили на большое бревно., Палач с секирой шел вдоль бревна и отрубал головы сидящим. Один юноша с прекрасными длинными волосами сказал ему, когда подошел его черед:

— Не замарай кровью мои волосы.

Ловким движением ему удалось избежать удара секиры, который пришелся по рукам того, кто держал его за волосы. Тогда ярл Эйрик, присутствовавший при казни, осведомился, кто этот красивый юноша.

— Они зовут меня Сигурдом, — отвечал тот, — и мне сказали, что я сын Буи. Еще не все йомсвикинги мертвы.

Ярл предложил Сигурду сохранить жизнь, но юноша ответил:

— Это зависит от того, кто предлагает.

— Предлагает тот, — сказал ярл, — кто имеет власть предлагать: ярл Эйрик.

— Тогда я принимаю предложение, — ответил Сигурд (Ól. Tr., 41).

Бесстрашие сына Буи внушает уважение его врагу (красота же физическая считалась проявлением благородства внутреннего), и тот дарует ему жизнь. Но не от всякого готов принять пощаду мужественный человек, ибо не так дорога жизнь, как важны условия, на которых ему удалось ее сохранить, — они должны быть почетными. Другой викинг, которому ярл также предложил пощаду, отвечал:

— Я согласен, если мы все ее получим.

И всех оставшихся в живых помиловали. Чувство товарищества ценится выше, чем сохранение жизни ценою отказа от него и, следовательно, ценою утраты чести.

Казнь пленных викингов

В «Саге о сыновьях Харальда» описана жуткая казнь, которой был подвергнут низложенный и плененный конунг Сигурд Слембир. Мстившие ему люди долго и изощренно его мучили. Сигурд стойко все претерпел. Он отвечал на оскорбления тихим голосом и, не испустив ни стона, был так же ровен до самой кончины, «как если бы сидел за выпивкой». Свидетели, на которых ссылается Снорри, подчеркивали неслыханное мужество и выносливость конунга (Haraldssona, 12). Снорри упоминает при этом, что Сигурд успел пропеть часть псалма, но явно не христианского мученика изображает он, а человека, следовавшего образцам древнего героического поведения, — ведь и погиб он не за Христову веру, а от руки родственников убитых им некогда врагов.

Умереть нужно красиво, так, чтобы потомство помнило и восхищалось, — только в этом бессмертие. Легендарный шведский конунг Хаки получил в битве смертельные раны и знал, что «дни его жизни недолги». Тогда он повелел, чтобы один из кораблей, на который погрузили убитых и оружие, спустили на воду с распущенными парусами и развели на борту погребальный костер. Ветер погнал корабль прочь от берега. Когда Хаки положили на погребальный костер, он был мертв или близок к смерти, «и это долго впоследствии прославляли» (Yngl., 23).

Другой персонаж «Саги об Инглингах», шведский конунг Ингьяльд, захваченный врасплох нападением противника, видел, что у него недостаточно сил, чтобы дать отпор, и понимал, что в случае бегства враги окружат его со всех сторон. «Тогда он и Аса (его дочь. — А. Г.) приняли решение, которое прославилось: они напоили до смерти своих людей и затем подожгли пиршественный зал». Все сгорели, и Ингьяльд тоже. Снорри цитирует скальда Тьодольфа, которому он обязан данными сведениями: «Эта судьба казалась всем свеям наилучшей для потомка конунгов: умереть самому и добровольно завершить свою славную жизнь».

Напротив, человек, который пытается любой ценой сохранить свою жизнь, не заслуживает уважения. Не такова ли смерть конунга Ауна (Aun или Áni), который продлевал свое существование, принося в жертву О´дину одного за другим собственных сыновей? Читатель помнит, что перед смертью Аун впал в детство, и с тех пор безболезненная смерть от старости стала называться Ánasótt (Yngl., 25). Жизнь, в конце которой человека кормят из рожка, презренна, и цитируемые Снорри стихи Тьодольфа о конунге Ауне полны сарказма.

Именно в связи с вопросом об отношении скандинавов к смерти «Сага об Инглингах» представляет особый интерес. Характеризуя в Прологе к «Хеймскрингле» песнь Тьодольфа «Ynglingatal», на которой он основывает свое повествование в этой саге, Снорри говорит, что в песни названы тридцать предков конунга Рогнвальда, в честь которого она сочинена, и сказано, как каждый из них умер и где погребен. Этим же интересна для него и другая песнь, «Háleygjatal», которую он также использовал, «и в ней рассказано о смерти каждого и месте, где воздвигнут его курган». Действительно, обстоятельства смерти каждого из Инглингов находятся в центре внимания посвященной им саги.

Более того, на идее смерти основывается периодизация древнейшей истории скандинавских народов, которую дает Снорри: два века знает эта история — «век сожжений» (brunaöld) и «век погребений в курганах» (haugsöld). Таким образом, главное, чем различаются разные эпохи истории, — связанный со смертью ритуал. Когда подобную периодизацию предлагает современный археолог, в этом нет ничего удивительного, он опирается на изучение сохранившихся с древних времен материальных остатков, и среди них погребения занимают видное место. Но повышенное внимание Снорри к погребальным ритуалам свидетельствует об огромном значении, которое придавалось им в его время. Обычай сожжения покойника вместе с его имуществом Снорри возводит к О´дину. О´дин приказал, чтобы пепел бросали в море или закапывали в землю и в память о знатных людях воздвигали бы камни или курганы. Переход же от практики сожжения к погребениям Снорри связывает со смертью Фрейра: его тело положили в курган в Уппсале, и с тех пор многие вожди стали насыпать курганы над могилами и ставить памятные камни для увековечения славы умерших сородичей. Смерть сопряжена в его сознании с посмертной славой, репутацией человека.

Если обратиться к «Саге об Инглингах» и рассмотреть ее под этим углом зрения, то поразит обширность репертуара смертей.[22] Разумеется, содержание саги не исчерпывается рассказами об обстоятельствах смерти конунгов, принадлежавших к этой династии, но столь же бесспорно и то, что именно эти факты неизменно привлекают пристальное внимание Снорри.

В других сагах, составляющих «Хеймскринглу», столь же аккуратно и подробно описывается кончина каждого из конунгов, а также и других персонажей. О многом можно не сообщить, но смерть — завершающий момент человеческой карьеры, подводящий итог всей жизни, — должна быть обязательно изображена.

Слова, сказанные человеком перед смертью, запоминаются, в них как бы резюмируется его сущность. Смертельно раненный Тормод, скальд конунга Олафа Святого, отвечает импровизированными стихами на вопрос о его самочувствии. Вытащив из груди наконечник копья и увидев на нем волокна собственного сердца, он произносит:

— Хорошо кормил нас конунг. Я жирен до самых корней моего сердца.

С этими словами он умер (Ól. helga, 233–234).

Сохранение присутствия духа в свой последний час — вот высшая доблесть в глазах этих людей.

Подобно этому исландец Ёкуль, получив смертельную рану в голову, сочинил стих, в котором описывает, как льется у него кровь из головы, но мужество его не оставляет. «Затем Ёкуль умер» (там же, 182). Конунг Магнус Босоногий, сломав дротик, пронзивший ему обе ноги, восклицает, обращаясь к дружине:

— Так мы ломаем любой костыль, ребята! (Magn. berf., 25).

Очевидно, в представлении скандинавов смерть наступает тогда, когда дело жизни свершено, — нити жизни обрезают не люди, а норны, определяющие судьбу человека. Потому-то смерть и есть итог, и в ней в наибольшей мере раскрываются человек и его судьба. Снорри обычно дает общую характеристику конунга, опираясь на суждение о нем современников. Но это суждение могло стать окончательным только после смерти человека, когда судьба его раскрылась до конца.

Миф и история

Повествование в «Хеймскрингле» начинается с глубокой древности. Средневековые скандинавы проводили различие между древними и новыми временами, когда от саг о современности (т. е. о событиях конца XII и XIII в.) и от саг об исландцах, которые охватывали период с конца IX — начала X в. (открытие и заселение Исландии), и саг королевских (IX–XII вв.) отличали «саги о древности» (fornaldarsögur), т. е. о более далеких временах. «Саги о древности» рисуют легендарную эпоху, и способ ее изображения существенно иной, нежели способ характеристики относительно близкого и лучше известного периода.

Сагам о норвежских конунгах предшествует «Сага об Инглингах», посвященная древнейшим легендарным правителям скандинавского Севера. В «Саге об Инглингах», основывающейся преимущественно на поэме исландского скальда Тьодольфа «Ynglingatal», переплетаются миф и реальность, следы которой могут быть вычленены лишь с большим трудом. Но это различие между легендой, мифом, эпосом, с одной стороны, и действительной историей, фактами — с другой, далеко не ясно средневековому сознанию. Вслед за Тьодольфом, Ари и некоторыми другими авторами Снорри рационализирует миф, низводя на землю языческих богов и придавая им облик шведских и норвежских конунгов (у Ари Ингви назван конунгом турков, а следующий за ним Ньерд — конунгом свеев).[23] При помощи этого эвгемеристического приема он упорядочивает легендарный материал таким образом, что придает ему историческую форму и временну´ю последовательность.

Другие королевские саги не касаются эпохи легендарных Инглингов и излагают историю Норвегии от Хальфдана Черного или его сына Харальда Харфагра.[24] Возникает вопрос: почему и Снорри не считал возможным начать обзор истории норвежских конунгов с Харальда Харфагра или его непосредственных предшественников, не обращаясь к более раннему и туманному прошлому? Почему из всех саг о конунгах именно в «Хеймскрингле», самой историчной из них, шире, чем где-либо, используется миф? Иначе говоря, какую функцию в общей структуре «Хеймскринглы» выполняет «Сага об Инглингах»?

По Снорри, конунги Норвегии связаны родством с древними правителями Швеции, которые в свою очередь ведут свой род от О´дина или от Ингви-Фрейра. В скандинавской мифологии О´дин считался верховным божеством, главою рода а´сов. Но в «Саге об Инглингах» О´дин — вождь, правивший Асгардом, главным укреплением в стране асов — Асахейме, расположенной в Восточной Европе. О´дин в этой саге — могущественный, победоносный воин, овладевший тайнами магии и прорицания, скальд и законодатель. При нем был освоен и заселен Север, и все его жители подчинялись О´дину: платили ему подать, а он за это защищал страну от нападений и совершал жертвоприношения для того, чтобы сохранить мир и получать урожаи. О´дин выступает у Снорри в облике «культурного героя»: он научил людей всяческим искусствам и навыкам. Снорри пишет, что люди в прошлом долго поклонялись О´дину и его потомкам и верили, что смерть О´дина означала его уход в старый Асгард — место вечного его пребывания.

Излагая легенды об Инглингах, Снорри не берет на себя ответственность за их достоверность. Трудно утверждать, разделяет он веру в божественность асов и их отпрысков или нет. Но если он и не верит всерьез в божественность О´дина и асов, превращая их в легендарных вождей, то вряд ли правильно полагать, что в его представлении они просто люди. В «культурном герое» сливаются воедино черты божества и человека, он родоначальник, покровитель и благодетель людей, раскрывающий перед ними тайны природы и обучающий их полезным для них навыкам, поэтому его мудрость, знания и могущество неизмеримо превосходят человеческие возможности. «Культурный герой» стоит у истоков истории, от него ведут начало традиции и нормы, которым следует общество, он существует в особом времени, отличном от преходящего времени человеческой жизни, — будучи персонажем мифа, он поэтому в определенном смысле вечен.

В странах интенсивной христианизации языческие боги, если они не отвергались всецело, либо превращались в святых, либо деградировали до нечисти, сливаясь с чертями и низшими духами. У скандинавов новой религии долго не удавалось осилить традиционные верования, и они оказались в высшей степени питательной средой, в которой расцвела эддическая и скальдическая поэзия, строившаяся почти полностью на языческой системе мифологических представлений. Но старые верования, сохраняя свое значение в области эстетических ценностей, вне сомнения, были живучи и сами по себе. На скандинавском Севере исключительно долго удерживалось такое состояние, которое, видимо, можно определить как «двоеверие»: запретив и преследуя языческий культ, официальной церкви приходилось сосуществовать с языческой мифологией, находившей живой отклик в общественном сознании.

Итак, для автора «Хеймскринглы» О´дин и другие асы уже не боги или, лучше сказать, не истинные боги, ибо есть только один всемогущий бог — Иисус Христос, или Белый Христос (различение членов святой троицы, по-видимому, оставалось мало доступным недавним язычникам).[25] Вместе с тем асы не подверглись и адаптации христианством, не превратились ни в святых ни в чертей. О´дину, выступающему в «Саге об Инглингах» в качестве «культурного героя», в других сагах «Хеймскринглы» (если отвлечься от многочисленных упоминаний его в цитатах из поэзии скальдов, по большей части язычников) не отводится никакой роли, исключая, правда, единственное, но в высшей степени показательное место в «Саге об Олафе Трюггвасоне».

«Как передают» (Снорри опять-таки снимает с себя всю ответственность за достоверность сведений!), однажды вечером на пир к конунгу Олафу пришел старый одноглазый человек в капюшоне, надвинутом на лицо, и мудро говорил. Ему было что´ рассказать о всех странах, и конунг получил большое удовольствие от беседы с ним, о многом его расспрашивал, и они провели вместе весь вечер. Старик поведал ему о былых временах и конунгах, которые тогда жили. Разговор затянулся до ночи, пока епископ не напомнил Олафу, что давно пора ложиться спать, но и в постели конунг продолжал слушать гостя, так что епископ вновь вмешался, после чего старик покинул комнату. Наутро его не нашли, но повар сообщил Олафу Трюггвасону, что к нему приходил незнакомец и дал ему куски мяса, велев сварить их для конунга. Тогда конунг приказал уничтожить всю пищу, потому что «то был наверняка не человек, а О´дин, которому долго поклонялись язычники» (Ól. Tr., 64).

О´дин обрисован здесь с явной симпатией, это мудрец и превосходный рассказчик, забавляющий конунга-христианина. Антипатию к О´дину ощущает, видимо, только епископ, дважды пытавшийся прервать его беседу с Олафом, но не конунг и не сам Снорри.[26] Языческая мудрость не отвергается как нечто нечестивое и ложное, отвергаются лишь языческие жертвы (мясо, которое старик дает сварить повару).

О´дину, считает Снорри, приверженцы «истинной веры» не поклоняются, но беседовать с ним интереснее, чем с епископом. О´дину отводится здесь роль существа, обладающего сверхъестественными силой и знаниями, но бессильного перед христианским богом и его символами.

Повествование об асах и Инглингах выдержано в спокойных тонах (как, впрочем, и вся «Хеймскрингла») и в этом смысле очень далеко от нетерпимости христианской латинской средневековой литературы, враждебной всему языческому. Современник Снорри датчанин Саксон Грамматик писал о языческих богах с презрением и возмущением. Снорри не высмеивает и не осуждает веру древних скандинавов в асов, и в «Саге об Инглингах» и в последующих королевских сагах говорит о языческом колдовстве, о магии как о чем-то вполне реальном и естественном. Вспомним, что Снорри писал в эпоху, когда в Европе сжигали на костре за одно лишь подозрение в подобной практике. Так же поступали и норвежские конунги-миссионеры Олаф Трюггвасон и Олаф Харальдссон.

Создается впечатление, что Снорри и верит, и не верит в О´дина. Он относится к старым и новым богам как к представителям двух династий: одна правила в древности, другая, более могущественная, сменила ее и правит ныне. Древние правители уже не властны и бессильны по сравнению с новым богом, а потому им более и не поклоняются, но некогда от них зависело благополучие мира. Прошлое принадлежит им. Христианская церковь требовала не верить в языческих богов, христианский бог, согласно ее учению, единственный и истинность его извечна; исландцы же, скорее всего, лишь перестали чтить прежних богов, поскольку их время прошло. Категории власти и могущества подходят здесь больше, чем категории веры, истинности.

Снорри, возможно, играет мифом, сознавая его высокую художественную ценность, но если это игра, то очень серьезная. В «Саге об Инглингах» существует определенная дистанция между повествованием и повествующим: последний дает понять, что рассказываемое им не всегда можно принимать вполне всерьез, но он не поручился бы и за то, что всего рассказанного им на самом деле не было. Миф на той стадии, на которой его застает Снорри, начинает оттесняться из области «серьезного» сознания, монополизированной им в языческую эпоху, когда он пользовался безусловной верой, в область художественного вымысла, но процесс вытеснения далеко не завершен. Миф еще остается формой осознания действительности, в том числе и исторической.

Поэтому родословная северных конунгов, изложенная Снорри в «Саге об Инглингах», отнюдь не представляется ему вымышленной, а идея о восхождении исторически достоверных конунгов Норвегии и Швеции к Инглингам — вещь для него серьезная.[27]

Снорри приводит прорицание О´дина, что его потомство будет обитать в северной части мира. Потомки О´дина, подобно ему, управляли населением и постепенно осваивали лесные и пустующие области. Так возникли королевства Швеция и Норвегия, подвластные Инглингам — роду, восходящему к Ингви-Фрейру.

При одном из его потомков, конунге Висбуре, начались распри в роду Инглингов. Висбур оставил свою жену с двумя сыновьями и взял себе другую. Когда его сыновья подросли, они потребовали у отца возвратить им золотое ожерелье, которое он при женитьбе на их матери дал ей в качестве брачного дара. Получив отказ, братья пригрозили Висбуру, что это ожерелье будет причиной смерти «лучшего человека в его роду». Задумав отцеубийство, они обратились за помощью к вёльве (прорицательнице) Хульд. Она ответила им, что может наколдовать гибель Висбура, однако предостерегла: впредь убийство будет постоянно совершаться в роду Инглингов. Братья согласились на это. Собрав войско, они ночью напали на ничего не подозревавшего отца и сожгли его в собственном доме.

Таковы истоки вражды в роду Инглингов, которая действительно наполняет всю историю норвежских конунгов. Ее описанию отведено большое место в «Хеймскрингле». Если не возвращаться вновь к легендарной части истории, изложенной в «Саге об Инглингах», и перейти к собственно историческим сагам «Хеймскринглы», то нужно отметить, что уже при сыновьях объединителя страны Харальда Харфагра эта вражда доходит до братоубийства. Конунг Эйрик Кровавая Секира умертвил нескольких своих братьев, но сам был изгнан из Норвегии младшим сыном Харальда Хаконом Добрым. Затем сыновья Эйрика, вторгшись в Норвегию, явились причиной гибели Хакона, своего дяди, и захватили престол. Борьба почти без перерыва продолжалась и впоследствии, и излагать ее ход значило бы рассказывать всю историю Норвегии вплоть до Сверрира, при котором кровавая распря достигла кульминации.[28]

Нам сейчас важно лишь подчеркнуть, что Снорри усматривает два момента, определивших ход истории Севера: во-первых, основание династии Ингви, чьи потомки правят страной (историко-мифологическое обоснование их прав), и, во-вторых, родовая вражда, раздирающая род Инглингов с самого начала, вражда, на которую этот род оказывается обреченным. Последнее обстоятельство, объясняющее историю Норвегии с IX по XII в., сообщает ей вместе с тем напряженный драматизм: норвежский королевский род разделяет с Инглингами бремя проклятья вёльвы Хульд. То, что происходит с норвежскими конунгами, есть проявление неумолимой судьбы.

Обстоятельства, при которых, согласно Снорри, было произнесено проклятье Хульд, свидетельствуют о том, что он действительно придавал ему особое значение. Убийства, в том числе и умерщвление родственников, описываются в «Хеймскрингле» неоднократно. Но, как правило, о них сообщается с обычной для саг сдержанностью и трезвой фактичностью, дается только канва событий. Она имеется и в данном случае. Сыновья Висбура, встретив у отца отказ выполнить их требование, напали на его жилище и сожгли его вместе с обитателями. Эти данные Снорри почерпнул у скальда Тьодольфа. Но он не ограничивается таким повествованием и вводит новый мотив, сообщающий этому событию характер исключительности и большой исторической значимости: мотив колдовства Хульд, к которой братья обращаются за помощью, и сопряженного с ним проклятья. Посредством этого приема «заурядное» отцеубийство вырастает в источник трагедии, под знаком которой протекает вся последующая история рода Инглингов.

Морская битва

К теме рокового ожерелья, из-за которого был убит сыновьями Висбур, Снорри возвращается несколько далее в «Саге об Инглингах». Один из них, конунг Агни, взял в жены дочь убитого им во время похода вождя финнов. Во время пира его жена просила Агни поберечь ожерелье Висбура, и пьяный Агни, ложась спать, надел его себе на шею. Палатка его была расположена на опушке леса, под большим деревом. Пока Агни спал, слуги его жены привязали веревку к ожерелью и, перекинув ее через ветвь дерева, стали тянуть. Так повесили Агни (Yngl, 19).

Выше говорилось, что в вещи может воплощаться, по убеждению древних скандинавов, «удача» человека. Но, как видим, в материальных предметах может воплотиться и проклятье, тяготеющее над родом.[29]

Здесь мы позволим себе высказать одно предположение. Как известно, уже упоминавшаяся выше эддическая песнь «Прорицание вёльвы» излагает миф о создании мира, о его гибели и возрождении. Важнейшую роль в «Прорицании вёльвы» играет идея возникновения зла, борьбы между добром и злом и искупления зла. Среди проявлений зла, овладевшего миром, особое место занимает картина братоубийственной вражды, от которой гибнет человеческий род и род богов. Вёльва предрекает:

…все я провижу судьбы могучих, славных богов. Братья начнут биться друг с другом, родичи близкие в распрях погибнут; тягостно в мире, великий блуд, век мечей и секир, треснут щиты, век бурь и волков до гибели мира; щадить человек человека не станет. («Прорицание вёльвы», 44–45).

Смысловая близость прорицания вёльвы в «Старшей Эдде» и прорицания Хульд в «Саге об Инглингах» несомненна. Поэтому можно, как нам кажется, допустить, что эддическое прорицание вёльвы оказало влияние на Снорри, когда он писал об истоках кровавой вражды в роду Инглингов. «Ynglingatal» известна нам по цитатам, которые приводятся в королевских сагах; однако в этих отрывках из поэмы Тьодольфа нет упоминаний о проклятье Хульд, и можно предположить, что оно является позднейшим измышлением, навеянным «Прорицанием вёльвы». Не столь существенно, был ли этот мотив введен кем-то из предшественников Снорри или им самим, — все равно справедливо допущение о влиянии на него темы внутриродовой кровавой розни, предрекаемой эддической песнью, ибо заключенные в ней космологические и эсхатологические идеи были очень популярны. Известно, насколько интенсивно использовал Снорри эту песнь в «Эдде».[30]

Если такое предположение оправданно, то вся история восходящих к Инглингам конунгов Норвегии предстает в еще более драматическом виде. Она оказывается составной частью общемировой драмы, завершающейся гибелью мира. Для читателей Снорри в XIII в., прекрасно знавших эддическую поэзию и мифологию, история норвежских конунгов должна была развертываться на фоне величественного трагического мифа. И даже если к этому времени Снорри и его современники уже не разделяли непосредственной веры в языческие легенды и пророчества, то они отнюдь не утратили к ним интереса.

Именно миф и идея судьбы дают Снорри средство для осмысления истории норвежских королей, родословную которых Снорри ведет от языческих богов или «культурных героев». Трагическая тема внутриродовой вражды восходит к чисто языческим представлениям и концентрируется вокруг дохристианской системы ценностей, воплощенной здесь в проблеме родовых отношений, ибо источник трагедии Инглингов — нарушение запрета враждовать с сородичами.

Идеал государя

Пророчество О´дина о господстве его рода на Севере и проклятье вёльвы образуют мифологический фон, на котором развертывается реальная история Норвегии.

Судьба отдельного конунга — это его личная судьба, но судьбы выдающихся вождей, переплетаясь и вступая в конфликт между собой, образуют ткань истории, как она рисуется Снорри. К тому же норвежские конунги при всех своих индивидуальных особенностях прежде всего представители королевского рода, и если каждая из саг «Хеймскринглы» рассказывает о жизненном пути одного из конунгов, корпус всех этих саг вместе образует стройное и законченное целое — сагу о норвежском королевском роде, по отношению к которой отдельная сага — лишь одно звено.

История для Снорри — результат конфликтов между людьми, выполняющими веления своей судьбы и руководствующимися определенными нормами. Поскольку главными носителями «исторического начала» в «Хеймскрингле» являются конунги, характеристике каждого из них придается большое значение. В «портретах» государей запечатлены определенные идеалы и ценности. Уже это обстоятельство обязывает нас обратиться к вопросу об идеальном конунге, каким он рисуется сознанию средневекового скандинава. Вместе с тем было бы важно выяснить, как соотнесены между собой отдельные описания конунгов, не скомпонованы ли они в сагах применительно к некоему ритму?

Перед читателем «Хеймскринглы» проходит длинная вереница норвежских конунгов. Каждому из них Снорри считает необходимым дать хотя бы краткую характеристику. Помимо оценки государя, как правило, опирающейся на мнение его современников, в сагах можно найти множество фактов, проливающих свет на его достоинства или недостатки. На первый взгляд, «портреты» конунгов кажутся довольно однообразными. И в самом деле, они подчиняются определенному стереотипу, и очень многие черты с небольшими вариациями переходят от конунга к конунгу. Создается впечатление, что у Снорри имелась своего рода «модель» идеального государя. Какова она? Каковы этические требования, которые предъявлялись скандинавами к своим вождям? Кроме того, любопытно было бы сопоставить отдельные характеристики конунгов. Тогда, вероятно, удалось бы увидеть, одинаковы ли образы древних и новых правителей Норвегии.

Можно заранее сказать, что «портреты» первых конунгов, изрядно отстоявших от времени, когда писалась «Хеймскрингла», представляют собой расцвеченную легенду, «портреты» же конунгов XII в., о которых еще могли помнить, создавались с учетом кое-каких фактических данных. Тем более интересно установить, в какой мере Снорри считался с этими фактами, а в какой подчинял их априорной схеме.

Образ идеального вождя дан уже при рассказе об О´дине. Он красив и благообразен, ловок и воинствен, способен изменять свой облик, сведущ в магии, обладает такой силой слова, что все ему верят, и говорит стихами, как скальды, перенявшие от него это искусство. О´дин защищает страну от нападений врагов и совершает жертвоприношения[31] для того, чтобы в ней царили мир и урожаи, а свеи платят ему за это налог. Таким образом, государство, по Снорри, основывается на принципе обоюдности отношений, взаимного выполнения обязательств: подданные содержат правителя и повинуются ему, а он обеспечивает их благополучие. Средства, гарантирующие процветание страны, магические: это жертвоприношения и языческие обряды. И такие средства используют все конунги, как непосредственные преемники О´дина, так и исторические норвежские государи языческой эпохи.

Облик конунга Ингви во многом повторяет облик О´дина: воинственный, победоносный, красивый, ловкий, сильный в битвах, щедрый на подарки, веселый, популярный и знаменитый, участник военных походов, которые принесли ему славу. Здесь слиты воедино врожденные и благоприобретенные качества, и подобная неразличимость генетических и культурных признаков останется присущей всем «портретам» государей в «Хеймскрингле». Черты характера и внешности, с одной стороны, и умение и навыки — с другой, имеют, в представлении Снорри, общий источник — благородство происхождения, которое прежде всего дает право и основание быть конунгом. При этом героические, воинские доблести всегда на первом месте.

Правда, уже среди Инглингов появляется и иной тип. Конунг Хуглейк миролюбив, лишен воинственности, богат и жаден до имущества. Конунг Аун, о котором говорилось ранее (ценою жизни своих детей он обманывал смерть, заключив договор с О´дином), мудрый человек и большой blótmaðr, т. е. активный участник языческих жертвоприношений и пиров, но не воин. Другой упомянутый выше конунг, Олаф Лесоруб, тоже не отличался воинственностью, он был знаменит своими расчистками в лесах, где основал новые большие поселки. Но, прибавляет Снорри, свеи «считали это недостойным». Видимо, функции воина и жертвователя ценились в то время выше, чем мирная хозяйственная деятельность, подобавшая скорее бондам.

Противоположный характер был у конунга Хальфдана, сына Эйстейна — великого воина, участника викингских походов, в которых он добыл большие богатства. Его прозвали «милостивым и скупым на пищу», ибо, «как рассказывают, он давал в качестве платы своим людям столько же золотых монет, сколько другие конунги давали серебряных, но морил их голодом».

Это в высшей степени любопытно! Щедрость — одно из самых главных качеств вождя, привлекавшее к нему дружинников. В драгоценностях и оружии, которые он им раздавал, они видели не только награды и средство обогащения, но, как уже говорилось, и материализацию его личной «удачи». Поэтому полученные от конунга монеты и гривны не растрачивались его людьми — их превращали в украшения и носили на себе. Казалось бы, чего проще было дружинникам Хальфдана истратить часть полученных от него денег на приобретение продуктов и не сетовать на недостаток пищи, однако они этого, по-видимому, не делали, не желая расстаться с драгоценностями, воплощавшими «счастье» воинственного и победоносного конунга. Совместные пиры с вождем тоже имели куда более глубокий смысл, нежели простое утоление голода: они представляли большую ценность для их участников, которые общались с конунгом и совместно с ним поднимали на пиру кубки в честь богов, ибо эти возлияния и обеспечивали мир и процветание. И дары конунга, и устраиваемые им пиры были исполнены сакрального значения.

Щедрость воспевается большинством цитируемых Снорри скальдов, которые получали подарки от вождей, посвящая им за это свои песни.

Качества, приписываемые легендой первым правителям Севера, присущи и конунгам, которые фигурируют в сагах, следующих за «Сагой об Инглингах».