История и сага

Вряд ли верна распространенная в научной литературе точка зрения, что средневековые люди мало обращали внимания на ход времени. В «Саге об Олафе Святом» рассказывается об одном сыне бонда, который наряду со способностью толковать сновидения умел определять время дня, даже не наблюдая небесных тел. Видимо, это редкостное качество удивляло и высоко ценилось. С конунгом Олафом Святым произошел случай, о котором Снорри повествует для того, чтобы засвидетельствовать его христианское благочестие, но который тоже косвенно доказывает наличие в сознании скандинава временно´й координаты. Случилось так, что однажды в субботу конунг Олаф сидел за столом, глубоко задумавшись, и машинально строгал ножом палочку. Заметивший это слуга напомнил государю: «Завтра воскресенье». Это значило, что в субботу надобно воздерживаться от всяких занятий. Очнувшись, конунг велел подать свечу, сжег на ладони стружки и обжег при этом руку (Ól. helga, 190).

Переход от язычества к христианству усилил роль фактора времени в сознании скандинавов. И действительно, восприятие времени после крещения Норвегии становится, судя по всему, более четким, в частности более дробными и определенными сделались части суток. Начиная с «Саги об Олафе Трюггвасоне» и в особенности в «Саге об Олафе Святом» видно, как старый отсчет времени, ритмизировавшийся чредою времен года и положением светил в небе, сменяется временем литургическим, находящимся под контролем церкви. Важнейшие христианские праздники начинают определять отрезки повествования в королевских сагах.[15]

Любопытен рассказ о том, как друзьям и родственникам удалось спасти от казни знатного человека Асбьёрна Сигурдарсона, виновного в убийстве королевского слуги в присутствии конунга Олафа Харальдссона прямо в его трапезной. Конунг, разгневанный помимо всего еще и тем, что Асбьёрн совершил это убийство во время пасхи, отказался принять предложенное ему возмещение. Сородич Асбьёрна, отправляясь за помощью, просил друзей сделать все возможное для того, чтобы оттянуть казнь до воскресенья. Когда конунг спросил, почему Асбьёрн еще не казнен, ему ответили:

— Разве не черное дело убить человека ночью?[16]

Тогда конунг приказал казнить его наутро. После заутрени он опять поинтересовался у одного из друзей Асбьёрна:.

— Не достаточно ли высоко стоит солнце для того, чтобы повесить твоего приятеля Асбьёрна?

Тот напомнил ему о милосердии божьем и сказал, что уже недалеко до наступления sykn dagr, т. е. дня недели, когда допустимы тяжбы, и казнь была отложена. В субботу друг Асбьёрна дал серебро священнику с тем, чтобы тот ударил в колокол, возвещавший helgar (т. е. время, когда нельзя делать дела и тем более казнить человека), немедленно после того, как конунг встанет из-за стола. Не успел покончивший с трапезой Олаф приказать, чтобы рабы привели убийцу и казнили его, как зазвонил колокол, и приятель Асбьёрна сказал конунгу:

— Надобно дать отсрочку из-за святого времени.

Конунг велел сторожить убийцу, а сам пошел в церковь на молитву. В воскресенье опять нельзя было совершить казнь, а затем подоспела помощь, и благодаря вмешательству сородича Асбьёрна Эрлинга Скьяльгссона казнь вообще не состоялась (Ól. helga, 118–120).

Этот рассказ заслуживает внимания вследствие необычной для саги множественности указаний на время. Это время церковное, хотя запрет убивать под покровом ночи восходит еще к языческим представлениям о законном и незаконном убийстве. Но здесь проявляется не только церковный контроль над временем (святость субботы и воскресенья, определение часа дня по колоколу, посещение церкви в определенные часы), но и способность человека «ускорять» или «замедлять» его ход: священника подкупают, чтобы он раньше обычного позвонил в колокол, возвещающий «святое время».

В той же саге рассказ о гибели Олафа Святого содержит такие подробности: битва при Стикластадире произошла в среду на четвертую календу августа, причем началась вскоре после полудня, конунг пал около nón (по церковному счету — примерно в 3 часа дня), а мрак, наступивший во время битвы (солнечное затмение), длился от полудня до nón (Ól. helga, 235).

Итак, время насыщается христианскими реалиями. Длительность человеческой жизни, по новым верованиям, определяется теперь не судьбой, многократно упоминаемой в «Хеймскрингле», а зависит от бога. Конунг Инги, отвергнув совет своих приверженцев не участвовать в битве с врагами и бежать, заявляет: «Пусть господь решит, сколько еще должна продлиться моя жизнь…» (Hák. herð., 17). Прежние представления о времени сочетаются с новыми, согласно которым время сотворено богом.

Что´ несет с собою время — прогресс или упадок? «Хеймскрингла» возникла в обществе, в котором далеко еще не завершился конфликт двух мировоззрений, языческого и христианского. Но этим формам миропонимания присущи во многом несхожие оценки хода времени. Языческое восприятие жизни опирается на миф, миф же предполагает возможность повторения изначального состояния, которому придается особая значимость. Это изначальное время, когда был создан мир и заложены образцы поведения человека, возвращается при воспроизведении мифа, в моменты празднеств и жертвоприношений. По сравнению с мифологическим временем, в котором сливаются отдаленное прошлое и вечность, текущее земное время представляется несамостоятельным, несамоценным. Поэтому лучшее время, характеризующееся всяческой полнотой жизни, лежит в прошлом, нынешний же мир идет к упадку и концу. Необычайно интенсивно выражено это миропонимание в «Прорицании вёльвы» — самой замечательной из песен «Старшей Эдды», где сконцентрирована квинтэссенция древнескандинавской языческой философии. В противоречии с пессимистическим взглядом на судьбы богов и людей, обреченных на гибель, находится заключительная часть этой песни, обещающая обновление и возрождение мира, но это либо результат христианских влияний, либо проявление циклической концепции.

Христианское понимание времени тоже отчасти опирается на миф и тоже связано с постоянным воспроизведением сакрального времени в таинствах и праздниках; и здесь земное время получает пониженную оценку в сравнении с вечностью, находящейся у бога. Но христианский миф — это миф, существенно преобразованный и насыщенный новыми элементами. Это понимание времени исходит из эсхатологии: будущее, конец света, несет с собой и расплату, и искупление. Мир движется к слиянию с богом. Поэтому христианские историки средних веков, рисуя историю человеческих бедствий и страданий, нарастание зла в мире, вместе с тем исходили из уверенности в том, что история человечества завершится счастливым финалом — вторым пришествием Спасителя. Пессимизм в отношении земной жизни сочетался у них с трансцендентным оптимизмом, человеческое время в конце концов растворится в божественной вечности.

Если языческое мировосприятие протекает под знаком прошлого, поскольку мир осознается как вечное повторение прежде бывшего, то в христианском мировоззрении наряду с прошлым принципиальное значение приобретает также и будущее, и время оказывается как бы «распрямленным» между сакральным прошлым (творением мира и искупительной жертвой Христа) и будущим (концом света, вторым пришествием Спасителя).

Выше упоминалась периодизация ранней истории Скандинавии, которая дана в Прологе к «Хеймскрингле»: «век кремаций» сменяется «веком курганов». Но нигде Снорри не развивает другой периодизации, которая, казалось бы, должна быть куда более существенной с точки зрения христианина: время язычества и время торжества «истинной веры». Именно такова была историческая схема всей средневековой церковной историографии. Разумеется, в сагах о конунгах демонстрируется переход от язычества к христианству и выделяется центральный эпизод в этом развитии — правление и мученическая смерть Олафа Святого. И все же провиденциалистская концепция христианской историографии не получает в «Хеймскрингле» самостоятельного значения. Ее можно заметить в речах отдельных персонажей, в ссылках на божью волю и в рассказах о чудесах святого Олафа, которые должны свидетельствовать о всемогуществе господа и о вмешательстве его в человеческие дела. Но все христианские эпизоды «Хеймскринглы» не включаются в ткань повествования сколько-нибудь органически и вряд ли определяют концепцию истории. Как мы далее увидим, в этой концепции языческий миф переплетается со своеобразно перетолкованными христианскими представлениями.

Изложенным не исчерпывается проблема времени в королевских сагах. Для более полного ее уяснения необходимо рассмотреть лежащее в ее основе понятие судьбы, вопрос о соотношении мифа и истории, а также представления Снорри о королевской власти. Поэтому к проблеме времени нам еще придется возвращаться в ходе дальнейшего анализа «Хеймскринглы».

Вещие сны и видения

В сагах широко используется мотив вещего сна и прорицания, в этих формах даются указания на будущие события. Как явствует из дальнейшего изложения, эти сны и пророчества в сагах полностью сбываются. Они и не могут не сбыться, так как древние скандинавы свято в них верили. Прием прорицания или вещего сна, помимо своей занимательности, сообщает повествованию бо´льшую напряженность. Отдельные части саги благодаря этому приему теснее спаиваются между собою композиционно. Мотив прови´дения в будущее непосредственно связан с идеей правящей миром и человеческими жизнями судьбы, которой никто не может избежать и которая обнаруживает себя таким чудесным образом еще до того, как она реально наступит. Идея судьбы в свою очередь ведет к постановке коренных этических проблем: человек, знающий собственную судьбу, неизбежно вырабатывает свое отношение к ней, он должен смело встретить уготованную ему участь, и это знание окрашивает все происходящее в трагические тона. Так сны и пророчества образуют важный составной элемент саги и выполняют существенную функцию в системе ее изобразительных средств.

Сны — это проявления судьбы. Они некоторым образом ниспосылаются человеку таинственными силами. Поэтому вещий сон герой саги видит обычно в критический момент своей жизни, когда судьба «близка», и в специфических условиях, благоприятствующих тому, чтобы пришел такой сон.

В королевской саге эти формы заглядывания в будущее приобретают дополнительный смысл. В отличие от саг родовых, где прорицания касаются индивидуальных судеб или, самое большее, будущего той или иной семьи, в королевских сагах они подчас связаны с толкованием истории целого государства. В них предсказываются судьбы династии и королевства, а в отдельных случаях дается оценка дальнейшего хода истории. Таким образом, в форме предсказаний будущего выявляется историческая концепция, лежащая в основе королевской саги. Подобный способ осмысления хода истории связан с присущей жанру саги невозможностью прямого высказывания точки зрения автора. Поскольку вещий сон содержит некий символ и намек, он открывает путь для обобщения, и сущность происходящих и долженствующих произойти событий скорее может раскрыться в виде сна или пророчества, нежели быть разъясненной в более рациональной форме. Таким образом, сны и прорицания в сагах о конунгах существенно важны для раскрытия того, как понимал их автор историю.

Обратимся к вещим снам и пророчествам в «Хеймскрингле».

Как и в родовой саге, мы встретим в «Хеймскрингле» случаи, когда во сне раскрывается личная судьба. Согласно «Саге об Олафе Трюггвасоне», правившему Норвегией ярлу Хакону в момент появления в стране этого конунга пришлось укрываться от преследовавших его бондов, раздраженных его неумеренным женолюбием. Его рабу Карку приснился сон, и ярл истолковал его как указание на гибель своего сына (того действительно убил Олаф Трюггвасон). Затем Карк увидел другой сон. На этот раз ярл высказал опасение, что он означает его собственную скорую смерть. После этого ярл попытался спрятаться у своей любовницы Торы, и она посоветовала ему залезть вместе с рабом в яму в свинарнике, где их не найдут. Пришедшие к усадьбе Торы бонды не обнаружили ярла. Возглавлявший их Олаф Трюггвасон поднялся на большой валун, лежавший близ свинарника, и обещал возвысить и обогатить человека, который убьет ярла Хакона.

«Это слышали оба, ярл и Карк. У них был свет. Ярл сказал:

— Почему ты так бледен, а по временам черен как земля? Не намерен ли ты меня выдать?

— Нет, — сказал Карк.

— Мы родились в одну ночь, — сказал ярл, — и не похоже, что пройдет много времени между нашими смертями.

Конунг Олаф вечером отправился дальше. А когда настала ночь, ярл продолжал бодрствовать, а Карк забылся сном. Тогда ярл разбудил его и спросил, что ему приснилось. Тот сказал:

— Мне приснилось, что я в Хладире (резиденция ярла. — А. Г.) и Олаф Трюггвасон возложил золотое ожерелье мне на шею.

Ярл отвечал:

— Это значит, что Олаф наложит кровавое кольцо на твою шею, когда ты с ним повстречаешься. Так что берегись. Я же с тобой всегда буду хорошо обращаться, как и прежде, поэтому не предавай меня.

Потом оба бодрствовали, следя друг за другом. Однако на рассвете ярл заснул в неудобной позе, согнув ноги и шею, как будто хотел подняться, и испустил громкий страшный крик. Карк испугался. Он выхватил большой нож из-за пояса и перерезал ярлу горло, а потом проткнул его насквозь. То была смерть Хакона. Затем Карк отрезал голову ярлу и убежал с нею. На следующий день он явился в усадьбу в Хладире и представил голову ярла конунгу Олафу. Он рассказал о том, что произошло между ярлом Хаконом и им, как описано выше. После этого конунг Олаф приказал его увести и обезглавить» (Ól. Tr.,49).

Все сны Карка сбываются так, как их толковал ярл Хакон. То, что сон, означавший смерть Хакона от руки раба, приснился последнему в свинарнике, имеет дополнительный смысл, который раскрывается в «Хеймскрингле» в другой саге, о чем речь будет далее: в свинарнике, по тогдашним поверьям, легче увидеть вещий сон. Хакон прекрасно понял смысл сна Карка о его награждении Олафом: он будет убит собственным рабом, эта неминуемая унизительная смерть в грязной яме в хлеву ужасает ярла, и он кричит во сне.[17]

Хотя в приведенном примере речь идет об исторических событиях, ибо гибель ярла Хакона расчистила Олафу Трюггвасону путь к власти над Норвегией, здесь все же трудно раскрыть общую концепцию истории. Вряд ли можно ее обнаружить и в предсказании упомянутого выше прорицателя, обратившего в христианство Олафа Трюггвасона: он предрек конунгу славу и большие подвиги. Это пророчество не связано прямо с общими представлениями Снорри об истории Норвегии.

Столь же «локальны» и сны, предрекавшие гибель конунгу Харальду Сигурдарсону перед битвой с англичанами, в которой он действительно погиб. Эти сны и другие предвестия беды посетили многих из норвежского войска, причем сподвижники Харальда видели сны языческие (женщину-тролля; воронов и орлов, усеявших корабль конунга; волков, пожиравших людей), тогда как сам Харальд получил предостережение от святого Олафа — покровителя норвежских конунгов.

Сон Рагнхильды

Несколько иной характер имеет рассказ о сне конунга Сигурда Крестоносца, которому приснилось огромное дерево, принесенное бурей с моря и разбившееся на берегу на куски, разлетевшиеся по всей стране. Конунг смог увидеть сразу все побережье Норвегии, и повсюду были куски этого дерева, одни побольше, другие поменьше. Сам конунг истолковал сон так: в страну прибудет человек, чье потомство рассеется по Норвегии и будет пользоваться неодинаковым влиянием.

В следующей главе «Саги о сыновьях Магнуса» говорится о прибытии в Норвегию Харальда Гилли, объявившего себя сыном конунга Магнуса Босоногого. Здесь уже предрекаются грядущие междоусобные войны, наполнявшие политическую историю Норвегии с середины XII и вплоть до первой четверти XIII в. Их кульминация — борьба между самозванцем Сверриром и Магнусом Эрлингссоном — в «Хеймскрингле» не изображается, ей посвящена «Сага о Сверрире», и поэтому Снорри заканчивает «Сагу о Магнусе Эрлингссоне» появлением биркебейнеров-лапотников, которых затем возглавит Сверрир. Но предшествующие фазы «гражданских войн» подробно изложены в последних сагах «Хеймскринглы», и намек на них содержится в сне Сигурда Крестоносца.

Мотив этого вещего сна — дерево, символизирующее род конунгов, — встречается в «Хеймскрингле» в первый раз гораздо раньше (в «Саге о Хальфдане Черном»). Жене конунга Хальфдана Черного Рагнхильде, мудрой женщине, приснилось однажды, что она в саду отдирает от своего платья колючку и эта колючка вырастает в ее руке в большую ветвь, один конец которой касается земли и быстро пускает корень, а другой вздымается высоко в небо. Вскоре дерево достигает таких размеров, что Рагнхильда едва может рассмотреть его вершину, к тому же оно необыкновенно толстое. Нижняя его часть — кроваво-красная, но чем выше ствол, тем он светлее и зеленее, а ветви его белы как снег; на нем много ветвей и внизу, и вверху. Дерево так велико и развесисто, что Рагнхильде кажется, будто оно закрывает собой всю Норвегию и простирается даже далеко за ее пределы.

К истолкованию сна Рагнхильды Снорри обращается в «Саге о Харальде Харфагре»: дерево, которое ей приснилось, символизировало конунга Харальда, ее сына, краски дерева — расцвет его королевства; то, что сверху дерево белоснежное, означает, что Харальд доживет до старости и станет седовласым; ветви же — его потомство, ему суждено распространиться по всей стране, ибо «все конунги Норвегии с того времени происходили от него» (Har. hárf., 42).

Вслед за сном Рагнхильды в саге повествуется о сне конунга Хальфдана Черного. Он никогда не видел снов, что смущало его, и он попросил совета у мудрого человека, а тот поделился с ним, как он сам поступает, когда ему нужно о чем-нибудь узнать: он идет спать в свинарник и там всегда видит сон (вспомним сны Карка!). Конунг последовал совету, и ему приснилось, что у него отросли волосы, такие длинные и кудрявые, каких ни у кого не было, причем некоторые локоны касались земли, другие доходили до середины ног, иные — до колен, до пояса, до шеи, тогда как мелкие локоны вились на голове, но один локон был самым прекрасным, блестящим и длинным. Мудрый человек, с которым он советовался, объяснил конунгу, что от него произойдет длинный ряд потомков, они будут править страной с большой славой, но не все одинаково, и один из их рода будет более великим и благородным, чем остальные. «И по всеобщему мнению, — прибавляет Снорри, — этот локон предвещал святого конунга Олафа» (Halfd. sv., 7).

В снах Рагнхильды и Хальфдана Черного можно найти некоторые элементы исторической концепции Снорри. Королевская династия, основанная Харальдом Харфагром, первым объединителем Норвегии, и продолжавшая править страной и во времена Снорри (поскольку Сверрир, дед Хакона Хаконарсона, выдавал себя за отпрыска этой династии), выполняет определенную историческую миссию. Эта миссия заключается прежде всего в том, что потомки Хальфдана Черного и Рагнхильды объединили впоследствии всю страну; но главное — из этой династии происходит святой конунг Олаф, и поэтому если взглянуть на род Харфагров ретроспективно, то сакраментальное его предназначение состояло в рождении «вечного короля Норвегии», небесного покровителя ее конунгов. История Норвегии и ее королевского рода в «Хеймскрингле» отчетливо распадается на три этапа: ее объединение предшественниками Олафа Святого, христианизация, проведенная этим конунгом, история страны при его преемниках. Средний этап — правление Олафа Святого — явно образует кульминацию. Сны Рагнхильды и Хальфдана Черного в какой-то мере предвещают дальнейший ход истории и именно ее центральный момент.

Тема «вечного короля Норвегии» поднимается и в снах, упоминаемых «Сагой об Олафе Святом». Совершив ряд подвигов на Западе, молодой викинг Олаф Харальдссон в ожидании попутного ветра для отплытия из Испании на Ближний Восток видит чудесный сон: ему является внушающий страх красивый человек, который запрещает дальнейшие пиратские экспедиции.

— Вернись в свою отчину (одаль), ибо ты навечно станешь конунгом над Норвегией.

Олаф понял, что этот сон предвещает ему стать государем Норвегии, а его потомкам — быть ее правителями надолго после него (Ól. helga, 18). Но Олаф, видимо, еще не может постичь смысла предсказания о том, что ему суждено стать конунгом Норвегии «навечно». Он прибывает в Норвегию, и начинается его эпопея, заключающаяся в освобождении страны из-под власти чужеземцев, в христианизации ее населения и в наведении в ней порядка и законности, что вызвало противодействие части знати и бондов и привело к изгнанию конунга, к последовавшему затем возвращению его и наконец к гибели в битве при Стикластадире, в которой он отстаивал дело Христово и обрел святость мученика.

Эта же тема «вечного короля Норвегии» всплывает в рассказе о видении Олафа Харальдссона, явленном ему после его изгнания из Норвегии, когда он колебался, стоит ли ему пытаться возвратиться в свое королевство. Во время пребывания Олафа в Гардарики (на Руси) ему приснился видный, богато одетый человек, и он подумал, что это Олаф Трюггвасон. Человек этот упрекал его за сомнения и намерение отказаться от королевского титула, дарованного ему богом. Он повелел Олафу отправиться не медля в свое королевство, доставшееся ему по наследству, и ничего не бояться.

— Слава государя — побеждать врагов или с честью погибнуть в бою вместе со своею дружиной. Не сомневаешься ли ты в том, что право на твоей стороне? Смело сражайся за свое королевство, и бог даст тебе доказательства того, что оно твое.

После этого Олаф преисполнился решимости возвратиться из Гардарики в Норвегию (Ól. helga, 188). Пророчество не может быть ложным, и то, что по возвращении Олаф пал в битве со своими врагами, очевидно, не противоречило, с точки зрения Снорри, предсказанию, согласно которому бог даст этому конунгу доказательство его прав на королевство. Подразумевается не обычная власть государя над его подданными, а именно дарование Олафу богом вечной власти над Норвегией, превращение его после гибели и канонизации в святого патрона норвежских королей.

На пути в Норвегию, пересекая горы, отделявшие ее от Швеции, Олаф имел другое видение. Он был один, часть войска ушла вперед, другая отстала. Перед взором конунга предстали сразу весь Трандхейм, и вся Норвегия, и далее острова в море, весь мир — и моря, и земли. Олаф узнал все места, которые ему довелось посетить, но так же ясно видел он и то, где никогда не бывал, населенные и ненаселенные области, так широко, как простирается мир. Епископ, которому он рассказал об этом видении, нашел его святым и многозначительным. Снорри здесь опять-таки намекает на особую миссию, возложенную богом на идущего навстречу своей смерти конунга.

Об этом же говорит и видение, бывшее у Олафа перед началом битвы при Стикластадире. Он уснул, положив голову на колени своему сподвижнику Финну Арнасону, но тот разбудил его при приближении войска противника. Конунг рассказал, что ему приснилась высокая лестница, по которой он поднялся так высоко, что открылись небеса:

— Я взошел на верхнюю ступеньку, когда ты меня разбудил.

Финн ответил, что ему этот сон нравится гораздо меньше, чем конунгу,[18] так как может означать, что Олафа ждет смерть (Ól. helga, 214). Но Финн не понимает истинного смысла видения конунга: лестница, ведущая на небо, по которой он до конца поднялся (библейская «лествица Иакова»!), несомненно, признак грядущего вознесения Олафа в качестве святого и вечного короля Норвегии.

В этих снах наряду со смыслом, постигаемым теми, кто их видит, имеется более глубокий и общий смысл, не сознаваемый ими, но ясный для автора и читателей «Хеймскринглы».

Со взглядами Снорри на высокое предназначение конунга связаны и некоторые другие сны. Сыну Олафа Святого конунгу Магнусу во сне является его отец и задает ему вопрос: что´ он предпочитает, пойти с ним или стать самым могучим из конунгов, и жить долго, и совершить такие неподобные дела, которые едва ли он сумеет искупить? Магнус оставляет решение на волю отца, и ему подумалось, что святой конунг ответил:

— В таком случае иди со мной.

Магнус, поведав об этом сне своим приближенным, вскоре заболел и скончался. Можно предположить, что «неподобные дела», от свершения которых предостерегает Магнуса святой Олаф, — это раздоры, вспыхнувшие в Норвегии при последующих поколениях конунгов, и в такой косвенной форме Снорри высказывает свое отношение к ним. Но здесь выдвигается и еще один очень существенный мотив: подвергается сомнению ценность земной власти конунга, и ей противопоставляется загробная жизнь, — ценность первой относительна, и самая эта власть может послужить источником несчастий и погибели души, ценность второй — абсолютна.

Вызванная христианством переоценка королевской власти обнаруживается в «Хеймскрингле» не только в данном сне. Величие Олафа Святого раскрывается полностью не в его земных делах и подвигах, а в его связи с божественной силой; земное и скоропреходящее противопоставляется небесному и вечному. Вследствие этого дальнейшая борьба между претендентами и конунгами, повествование о которой наполняет несколько последних саг «Хеймскринглы», предстает как мелкая, лишенная высоких этических достоинств и оправдания свара, резко контрастирующая с величественным образом святого Олафа, время от времени творящего чудеса и тем напоминающего погрязшим в земных дрязгах людям о вечном и высшем.

То, что история норвежских конунгов после Олафа Харальдссона изображается как бы на фоне все более раскрывающейся святости этого «вечного короля Норвегии», придает повествованию определенный смысл, которого оно не имело в сагах, предшествующих «Саге об Олафе Святом», да и в большей части этой саги. Там у истории существовал собственно лишь один земной план и подвиги конунгов обладали самоценностью, ибо языческая судьба не образовывала какого-либо другого пласта реальности, но была имманентна деяниям людей. Двуплановость и соответственно двусмысленность истории, дихотомия земли и неба в «Хеймскрингле» обнаруживается только с введением в нее темы святого Олафа.

В упомянутом сне конунга Магнуса христианская философия выступает уже достаточно заметно: судьба, двигавшая поступками людей, казалась язычникам неумолимой и неизбежной; между тем Олаф, являющийся Магнусу, предлагает ему выбор: либо последовать велению судьбы, которая возвысит его, но и отяготит злодеяниями, либо уклониться от нее и предпочесть небесную славу. Следовательно, судьба сомнительна в этическом плане и не неизбежна в общем устройстве мироздания, в системе человеческих дел. Свобода выбора, предлагаемая святым Олафом Магнусу, имеет уже мало общего с язычеством, это свобода, предполагаемая у каждого христианина и заключающаяся в том, что он волен погубить или спасти свою душу.

Как мы могли убедиться, в снах, о которых повествуется в «Хеймскрингле» и которые должны были пролить свет на ход и смысл истории, переплетаются языческие мотивы с мотивами христианскими. Последние становятся ощутимыми преимущественно в последних сагах, хотя и в них далеко не торжествуют. Идея судьбы, играющая немалую роль в историческом мышлении автора саг о конунгах, имеет особую структуру.

Удача или провидение?

Какие силы движут людьми? Чем определяются их поступки? Саги дают ответ и на эти вопросы. Деяния и самая жизнь людей управляются судьбой. Судьба — всеобщая детерминированность социальной жизни, настолько недифференцированная, что она распространяется равно и на природу, от которой жизнь людей не отделена достаточно четко, которой она, во всяком случае, еще не противопоставлена. Но судьба в представлении скандинава не безличная сила, стоящая над миром, не слепой рок, до какой-то степени она — внутреннее предназначение человека. Термины, употребляемые в сагах в этой связи, — «hamingja», «gaefa», «heill», «auðna», выражающие разные оттенки понятия «судьба»: «счастье», «удача», «участь», «доля», — обозначают качества отдельного человека или его семьи, рода (у каждого индивида или рода своя судьба, своя удача). «Hamingja» — в этом отношении термин наиболее показательный: это и личная удача, везение, и дух-охранитель отдельного человека, покидающий его в момент смерти и переходящий к потомку или близкому сородичу умершего либо умирающий вместе с ним.

Удача выявляется в поступках человека, поэтому активное, решительное действие — императив его поведения. Нерешительность и излишняя рефлективность расцениваются как признаки отсутствия счастья и осуждаются. Кроме того, и это очень существенно для понимания категории «счастья», «удачи» у скандинавов, такие качества не являются столь неотъемлемыми и постоянно сопутствующими индивиду, что он мог бы позволить себе не подкреплять их систематически своими поступками, не испытывать их в действии. От степени, характера счастья, везения человека зависит благоприятный исход его поступков, но лишь при постоянном напряжении всех моральных и физических сил он может добиться обнаружения своей удачи. В этом смысле представления скандинавов о судьбе далеки от фатализма; здесь нет и следа пассивной покорности и смирения перед высшей силой. Напротив, знание своей судьбы из предсказаний, гадания, вещего сна побуждает человека с наибольшей энергией и честью выполнить положенное, не страшиться даже неблагоприятной участи, не пытаться от нее уклониться, но гордо и мужественно ее принять.

Один из героев «Саги о Гисли Сурссоне», возвращаясь домой, узнает о грозящей ему опасности, но не сворачивает с пути: «Отсюда реки текут к югу в Дюра-фьорд, и я тоже туда поеду». Нельзя обратить вспять водный поток, и так же неуклонно действует судьба. Поэтому нужно смело идти ей навстречу. В сагах не слепой детерминизм, от которого не уйти, стоит в центре повествования, а именно отношение к судьбе героев саги, их решимость встретить достойно то, что предназначено им судьбой.

Разумеется, перед нами не суверенные личности, напоминающие людей эпохи Возрождения. Они коренным образом от них отличаются. Человек в средневековой Скандинавии, по-видимому, вообще слабо осознавал свою индивидуальность. Его личность не создана им самим, она принадлежит роду, семье, воплощая определенные коллективные качества. Поэтому, как явствует из саг об исландцах и из «Хеймскринглы», от благородного и рожденного в браке человека ожидают такого поведения и образа мыслей, какого нелепо было бы ожидать от низкорожденного или внебрачного сына. Личные склонности отступали на задний план перед требованиями родовой морали, и привязанность к кровным родственникам обязательнее и сильнее, чем любовь к жене или мужу. В человеке действует некая сила, судьба, но она индивидуализирована столь же мало, как и его собственное «я», — это судьба рода, коллектива.

В представлениях скандинавов о судьбе и удаче отражается их отношение к человеческой личности и, следовательно, их самосознание: сознавая необходимость активного действия, человек вместе с тем видит в его результатах проявление некой силы, с ним связанной, но все же не идентичной его личности; эта сила поэтому нередко представляется персонализованной в облике хранительницы удачи; такие девы — fylgja, hamingja фигурируют в скандинавской мифологии и в сагах об исландцах. Для древних скандинавов вообще характерна форма самосознания, при которой источником их собственных поступков, мыслей, речей оказывается не сама человеческая личность, а качества, существующие отчасти как бы помимо нее; так, человек не думает, но «ему думается», не он говорит, а «ему говорится» («и говорилось ему хорошо»), не он завоевывает свое счастье или достигает победы, но «ему посчастливилось», «ему выпала удача», «ему досталась победа» и т. д. Разумеется, было бы неосторожно буквально толковать соответствующие обороты древнескандинавского языка как непосредственное отражение человеческой мысли и психологии, достаточно вспомнить подобные же обороты и в современном языке. Тем не менее частота и постоянство, с которыми в древненорвежских текстах встречаются указанные обороты, заставляют предположить, что они в эпоху саг еще не превратились окончательно в простые формы выражения, лишенные специфического смысла. В этом убеждает анализ понятия «судьба»: судьба именно происходит, «случается» с человеком, а не свободно им творится.

В «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» рассказано о том, как дочь знатного человека Торстейна, который перед ее рождением велел матери «вынести» ее, т. е. обречь на смерть (потому что он видел вещий сон, предрекавший большие несчастья из-за девочки, когда она вырастет), была спасена. Впоследствии это стало известно Торстейну. Тот сказал жене, что не винит ее в нарушении его приказа: «Видно, чему быть, того не миновать» (буквально: «По большей части катится туда, куда хочет»). Далее в той же саге повествуется о ссоре между двумя молодыми людьми из-за этой девушки, ссора грозила перерасти в смертельный поединок между ними (который и был возвещен сном, предшествовавшим ее рождению). Родичи обоих молодых людей считали столкновение большим несчастьем, но «что суждено, то должно было случиться» (буквально: «Так должно было произойти, как складывалось»). Люди не могут уклониться от судьбы, события, в которые они вовлечены, «катятся», «складываются», свершаются.

Однако не всякое событие в жизни человека предопределено, и для его свободной воли остается достаточный простор, судьба обнаруживается в критические, решающие моменты жизни, и тогда требуется предельное напряжение всех его сил. Но саги рисуют людей преимущественно как раз в подобные поворотные моменты.

В королевских сагах удача, счастье — качества, присущие прежде всего конунгу, вождю. Вообще, чем знатнее и благороднее человек, тем большей удачей он обладает, тем легче ему достаются победы и богатства, ему везет на верных друзей и дружинников. Каждый конунг обладает своей личной «удачей», «долей», но вместе с тем он наследник «удачи» всех своих предков. Интерес к генеалогиям, столь живой у скандинавов, помимо других причин вызывался стремлением выяснить, от каких славных и «богатых удачей» предков они происходят, и тем самым понять размеры их собственной «удачи».

В «Хеймскрингле» многократно повторяется мотив бессилия простонародья, бондов, в столкновении с конунгом: они еще могут держаться против него, пока у них есть удачливый вождь, но достаточно ему погибнуть, как войско бондов, даже обладающее значительным численным перевесом, немедленно рассыпается, совершенно деморализованное. Поэтому мысль об удаче конунга является существенным фактором, влияющим на ход событий и на принятие тех или иных решений.

Когда Олаф Харальдссон обратился к конунгам Уппланда с просьбой о помощи в борьбе за освобождение Норвегии от чужеземного господства, один из них сказал:

— Что касается этого человека, Олафа, то его судьба и удача должны решить, добьется ли он власти… — Впоследствии, встревоженные христианизаторской политикой Олафа и усилением его власти, эти же конунги обсуждают вопрос о возможности оказания ему сопротивления. Один из них советует не рисковать и «не тягаться в удаче с Олафом» (Ól. helga, 36, 74).

Низкорослый и горбатый конунг Инги Харальдссон едва мог самостоятельно передвигаться из-за того, что одна нога у него была сухая. Эти физические недостатки, как передают, он приобрел в двухлетнем возрасте, когда один из предводителей взял Инги в битву и держал его на руках; стоя в разгар боя близ знамени, этот предводитель подвергался большой опасности. Сага сообщает, что противники Инги обладали численным превосходством и тем не менее потерпели поражение. Участие в бою малютки-конунга могло иметь один смысл: оно должно было дать победу его сторонникам, ибо в особе конунга заключена «удача», необходимая для достижения успеха.

При избрании на престол Магнуса Эрлингссона его сторонники высказались за то, чтобы советником конунга стал его отец Эрлинг Кривой, обладавший для этого необходимыми достоинствами: «И ему не будет недоставать успеха, если с ним будет hamingja» (Magn. Erl., 1).

Счастье, благополучие, везение — принадлежность вождя, тем не менее, по убеждению скандинавов, к ним можно приобщиться, если вступить в контакт с конунгом: служить ему, получать от него подарки, ибо и в вещах удачливого вождя воплощается его везение. Поэтому дружинниками, домогавшимися у конунгов даров, владели более сложные чувства, нежели простая жадность: они стремились при посредстве его подарков разделить с ним его удачу. Но удачу можно получить и не через вещи, а непосредственно, в силу выраженного конунгом благого пожелания, как своего рода благословение.

Удача Олафа Харальдссона в течение долгого времени была столь велика и очевидна для всех, что он сумел заручиться поддержкой бондов, и люди верили в его способность сообщать частицу своего счастья другим. Приближенный Олафа, говоря о предстоящей миссии в Швецию, сопряженной с большой опасностью, подчеркивает:

— Но удача конунга велика.

Он просил у конунга его удачи для этой поездки, ибо очень в ней нуждается («чтобы ты вложил свою hamingja в эту поездку»). Конунг ответил, что удача посланца во время его миссии может подвергнуться большим испытаниям, и поскольку он близко к сердцу принимает это дело, то посылает вместе с ним и его людьми свою hamingja. Посланец выражает надежду, что удача конунга поможет и в данном случае, поскольку до этого удавались все его начинания (Ól. helga, 68, 69).

Но удача может и покидать вождя. Конунг Харальд Сигурдарсон был, несомненно, в высшей степени удачливым в своих военных походах и в захвате добычи. Большой популярностью пользовались рассказы о его подвигах в викингских экспедициях и на службе при византийском дворе. Воинская удача этого конунга вознаграждалась огромными богатствами, а обладание драгоценностями служило залогом верности вождю его дружинников. И тем не менее во время похода на Англию счастье изменило Харальду. Снорри пишет, что перед битвой при Стэмфордбридже, в которой решился исход этого предприятия, под Харальдом неожиданно упал конь. Конунг, вставая на ноги, сказал:

— Падение — знак удачи в поездке!

Но английский король Харальд (Гарольд), которому в этот момент показали норвежского конунга, оценил его падение иначе и явно ближе к истине:

— Рослый и статный человек, но, видно, удача его покинула (Har. Sig, 90).

Олафу — самозванному конунгу, который стал во главе повстанцев, выступивших против ярла Эрлинга и его сына конунга Магнуса, «как говорят», не было удачи в битве, и они упустили Эрлинга, едва не попавшего к ним в руки. Из-за этого «величайшего невезения» Олафа с тех пор прозвали неудачником (ógaefr), а его отряд — Колпаками (Hettusveina) (Magn. Erl., 33).

Датский конунг Свейн, потерпев поражение в битве с норвежцами, явился под чужим именем (он назвал себя Vandráðr — «Находящийся в беде») к ярлу Хакону и просил помочь ему спастись. Ярл послал его к своему другу, бонду Карлу, и тот хорошо его принял. Карл узнал конунга, но не подал вида, жена же его, не ведая, кого она принимает, стала распространяться о том, что у них, дескать, несчастливый конунг, хромой и трус к тому же. Vandráðr возразил ей: если конунг невезучий в битвах, это не значит, что он трус. Трусость — личное качество, тогда как везение, счастье не зависят от одного человека и могут ему изменить, несмотря на его волю и мужество. Трус достоин лишь презрения, а человек, от которого отвернулась судьба, заслуживает сочувствия и может рассчитывать на помощь, ибо утрата удачи ставит его в трудное положение (на что и указывает принятое Свейном имя Vandráðr). Счастье может еще и вернуться. Когда жена Карла отняла у гостя полотенце, серединою которого он вытирал руки, обвинив его в грубых манерах, Vandráðr воскликнул:

— Я еще вернусь туда, где смогу вытирать руки серединою полотенца! (Har. Sig., 64).

Когда это действительно произошло и Свейн вновь утвердился на датском престоле, он наградил Карла и сделал его «большим человеком», но отказал ему в просьбе оставить при нем его прежнюю жену, сказав, что даст ему лучшую и более умную. Если ситуация, в которой оказался конунг Свейн, оценивается как отсутствие удачи, то о ярле Хаконе, спасшем его от смерти, говорили, что на его долю выпала величайшая удача.

Везение достойного человека никого не удивляет, но иногда оно выпадает на долю недостойного. Так, во всяком случае, рассуждает Олаф Харальдссон в сцене крещения его сына. Ребенок родился у его служанки, но приближенные конунга знали, кто мог быть его отцом. Так как новорожденный был слаб, с крещением не следовало медлить, однако никто не решался разбудить почивавшего конунга, и скальд Сигхват сам дал ему имя Магнус. Утром конунг упрекал Сигхвата, что он окрестил ребенка без его ведома, выбрав имя, не принадлежавшее к числу родовых имен королевской семьи. (Именам скандинавы придавали величайшее значение!) Сигхват возразил, что он назвал так мальчика по Карлу Великому (eptir Karla-Magnúsi), которого считает величайшим в мире человеком. Конунг:

— Ты удачливый человек и не удивительно, когда удаче сопутствует мудрость. Странно, однако, что иногда удача сопутствует глупцам и неумные советы оборачиваются удачными.

После этого конунг был очень доволен (ибо имя, которое носил такой человек, как Карл Великий, сулило ребенку удачу), и Сигхват остался в милости (Ól. helga, 122).

Одного и того же человека могут попеременно постигать удача и неудача. Так было с ярлом Хаковом, который правил Норвегией до приезда в нее Олафа Трюггвасона. Снорри пишет, что ярл был настоящим предводителем, удачливым в достижении победы и уничтожении своих врагов. Когда ему удалось разгромить викингов из Йомсборга, один из них, спрятавшись на корабле, застрелил из лука сидевшего рядом с ярлом знатного человека. Стрелявшего нашли: он стоял на коленях, так как ступни ног у него были отрублены. Он спросил, в кого попала его стрела, и узнав, что убитый не ярл, воскликнул:

— Значит, моя удача меньше, чем я желал.

Его убили со словами:

— Достаточно большое несчастье, и большего тебе уже не причинить (Ól. Tr., 42).

Посланная в ярла стрела не попала в него, такова была его удача.

Снорри добавляет, что, как «рассказывают» (тем самым он не ручается за достоверность сообщения), для достижения победы над считавшимися непобедимыми викингами из Йомсборга ярл Хакон принес в жертву своего сына. Видимо, существовали средства воздействия на судьбу или, лучше сказать, средства, способствовавшие ее выявлению. Но впоследствии ярлу перестало везти: о жалкой смерти его от руки собственного раба рассказано выше. «Жестокая судьба [„не-удача“, „не-судьба“], что подобный вождь так умер», — замечает Снорри (Ól. Tr., 50).

Ярл Хакон вызвал ненависть бондов и утратил всякую популярность вследствие развращенности, толкавшей его на захват чужих жен и дочерей. Однако главную причину «не-счастья» Хакона Снорри усматривает в том, что «наступило время, когда язычество и идолопоклонство были осуждены и на их место шли святая вера и правильные обычаи» (Ól. Tr., 50).

Очевидно, судьба, всесильная, по мнению Снорри, в эпоху язычества, утрачивает свое могущество перед лицом христианства. Как видим, ему известны и «субъективные», и «объективные» условия действия судьбы, но, признавая превосходство христианского божественного провидения над языческой судьбой, он по-прежнему придает ей самое серьезное значение.

Новые оттенки в понимании судьбы мы встречаем в «Саге об Олафе Святом». Удачи этого конунга в первый период его правления контрастируют с неудачами последних лет жизни. Как пишет Снорри, во время пребывания в изгнании Олафу приходило в голову, что в течение первых десяти лет правления все ему удавалось и шло хорошо, а потом все стало трудно и пошло плохо и испытания судьбы стали неблагоприятными. Поэтому он сомневался в том, мудро ли будет поверить своей hamingja настолько, чтобы с небольшим войском пойти против своих врагов, т. е. попытаться вернуть себе власть над Норвегией. С этими сомнениями пребывавший в нерешительности конунг часто обращался к богу. Здесь дана некоторая обобщенная характеристика отношений Олафа с судьбой и, как это часто встречается в «Саге об Олафе Святом», идея судьбы упомянута в связи с именем бога, тем самым ей придается до известной степени христианское истолкование. Рефлективное отношение к собственной судьбе (Олаф колеблется: довериться ей полностью или нет) совершенно не свойственно язычнику. Ее всесилие поставлено под сомнение. Hamingja отчасти утрачивает свое самостоятельное значение, превращается в божье благословение, в функцию провиде´ния.

Но подобная интерпретация удачи не так уж характерна для этой саги, как и для «Хеймскринглы» в целом. Сам Снорри не очень-то четко различает удачу в языческом понимании и удачу, ниспосылаемую богом христиан. О «счастье» Олафа Харальдссона идет речь и тогда, когда ни о каком христианстве он еще не помышлял. Так, во время нападения молодого Олафа-викинга на Финляндию местные жители, пользовавшиеся репутацией колдунов и магов, наслали шторм, чтобы погубить его флот. Но, «как часто бывало, счастье конунга одолело колдовство финнов» (Ól. helga, 9). Удача сопутствует конунгу Олафу и после того, как он принял христианство. Когда он приблизился к берегам Норвегии, возвращаясь из завоевательных походов, его корабли застиг шторм, подвергший их большой опасности, но благодаря хорошей команде и «счастью» конунга все кончилось удачно. Причалив в Норвегии у острова Saela, Олаф расценил это как доброе предзнаменование, ибо «saela» — «удача», «везение». Сходя на берег, Олаф поскользнулся и упал на одно колено, сказав:

— Я упал.

Его сподвижник возразил:

— Ты не упал, конунг, ты поставил ногу на землю.

Конунг засмеялся:

— Пусть так, если богу угодно (Ól. helga, 29).

Успех действий обусловлен «удачей» конунга, но также и качествами его людей. Несмотря на попытку истолковать удачу в христианском смысле, глубокой трансформации это понятие, видимо, не переживает. Действительно, захватив в плен юного ярла Хакона, Олаф обращается к нему со словами:

— Верно говорят о вашем роде, что вы красивой наружности, но удача вас оставила.

Хакон возражает:

— Не неудача (óhamingja) постигла нас. Издавна повелось, что победа достается то одним, то другим. Так ведь и между вашими и нашими сородичами: успех поочередно то у одних, то у других… Возможно, в другой раз нам повезет больше (Ól. helga, 30).

Христианин Олаф не оспаривает подобной интерпретации судьбы язычником Хаконом, имеющей мало общего с пониманием божественного провидения и уверенностью, что правильная вера должна одолеть идолопоклонников. Воинская удача отчасти результат обладания счастьем, но вместе с тем — дело случая, везения.