Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов

В работах российских антропологов чётко сформулированы отличия рас от подвидов животных. И главное состоит в том, что расы есть результат дифференцированного социально-исторического развития групп популяций внутри вида Homo sapiens, многогранно отражённый в их физических характеристиках. Отсюда следует, что расы человека, являющиеся по сути своей биологическими категориями, не могут быть познаны в динамике их генезиса и развития без привлечения данных исторических наук. С другой стороны, материалы антропологических исследований являются для исторических наук независимым и ценным источником информации[138].

Однако блестяще сформулированный в нашей науке принцип историзма расы[139] вовсе не исключает, а скорее подчёркивает вероятность морфологического несовпадения древних и современных расовых общностей, что необходимо учитывать при построении любых расогенетических (и этногенетических) схем.

Надо констатировать, что отрицание принципиальной возможности или даже запрет на проведение расоведческих исследований (составляющей любого этногенетического исследования) — это реакция на попытки неоправданно вольного установления причинных взаимосвязей между биологической популяцией и этносом, ничем не оправданного подчёркивания биологичной природы этноса[140], что действительно может быть использовано всякого рода расистами. Само понятие «этническая антропология» (в прямом переводе его на английский язык — ethnic physical anthropology) несёт в себе опасную, с точки зрения ряда западноевропейских и американских учёных, аберрацию, поскольку содержит грамматический элемент зависимости, которая без специальных и прозрачных объяснений вполне может быть истолкована как причинная. Поэтому в этногенетическом исследовании следует всячески избегать пассажей, в контексте которых содержится даже намёк на прямые, а не опосредованные географической территорией взаимосвязи между такими явлениями, как этнос и популяция, этнос и раса, раса, язык и культура[141].

Этносы: историческая реалия или искусственная конструкция советского академика?

Практика исследований показывает: чем меньше археолог ориентируется в теории современной этнологии, тем чаще и увереннее он использует в своих реконструкциях всякого рода этническую номенклатуру, почерпнутую из древних письменных источников или придуманную им самим. Для этого исследователя понятия «историческая общность» и «культурно-историческая область» синонимичны, хотя на самом деле они отражают явления, которые лежат в разных плоскостях исторического процесса[142].

Между тем само существование этносов как исторической реалии теперь подвергается сомнению именно профессионалами-этнологами. По словам В. А. Тишкова, «в зарубежной литературе понятие этнос фактически отсутствует»[143].

Вместо привычной и, как казалось, хорошо обоснованной концепции этноса академика Ю. В. Бромлея и его соратников[144] нынешними теоретиками этнологии выдвигается концепция этничности, которая «подвергает сомнению… взгляд на культурную отличительность и обращает внимание прежде всего на многокультурный характер большинства современных обществ и на практическое отсутствие гомогенных групп…»[145].

Концепция этничности распространяется, конечно же, и на древние общества. Хотя стоит, по-видимому, признать, что среди древних сообществ закономерно чаще, чем в современных, можно встретить культурные изоляты и, следовательно, культурную специфичность. Но и древние сообщества в этом отношении не одинаковы, их культурные проявления надо изучать внимательно и скрупулёзно во всём их многообразии. Так, модели культурообразования, применимые к древним высокогорным или лесным сообществам, вовсе не применимы к степным, часто кочевым группам с их исключительной мобильностью и повышенной способностью к разного рода миграциям и культурно-генетическим диффузиям.

Таким образом, традиционная дискуссия о соотношении таких понятий, как «этнос» и «археологическая культура»[146], сегодня переносится в плоскость проблемы существования этноса как некой исторической реальности современности и древности вообще.

Культура этноса, этническая культура и археологическая культура

Этнологические новации, которые вводит или пытается ввести в науку В. А. Тишков, признаются далеко не всеми российскими учёными, в том числе и профессионалами-этнографами, сотрудниками возглавляемого им Института этнологии и антропологии РАН, в чём он сам признаётся[147]. Не дело классических историков, археологов или антропологов вмешиваться в дискуссию о фундаментальных проблемах теории этнологии.

Поэтому посмотрим, как обстоит дело с этническими реконструкциями в самой археологии, если даже вернуться на позиции теории этноса Ю. В. Бромлея[148].

Базовое для археологической науки понятие «археологическая культура», которая часто является объектом этнических манипуляций и всякого рода этно-генетических спекуляций, остаётся весьма неопределённым. И дело не в том, что мы испытываем недостаток в определениях этого понятия. Напротив, их слишком много, и они часто противоречат друг другу. Эти определения были сформулированы весьма уважаемыми специалистами, и нам трудно выбрать, какое из них лучше. Наверное, именно поэтому ни одно из определений археологической культуры не вошло в наиболее распространённые в СССР и в России и многократно переизданные вузовские учебники Д. А. Авдусина и А. И. Мартынова[149].

Специалисты до сих пор не могут прийти к единогласию даже в простом, казалось бы, вопросе: что есть археологическая культура — только инструмент исследователя или объективная историческая реальность?[150] Сравнительно недавно, ещё до выхода в свет книги Клейна, появились модернизированные версии определения[151], но они не внесли в него определённости как инструмента археологического исследования или некой объективной археологической реалии.

Из многих выберем, например, определение классика отечественной археологии А. Л. Монгайта: «Под археологической культурой понимается комплекс отдельных типов вещей, жилищ, погребений, приуроченных к определённой территории»[152] — и увидим, что оно не годится для классических степных кочевников с отсутствием у них постоянных жилищ или для амирабадской культуры эпохи поздней бронзы Хорезма с отсутствием достоверно связанных с ней погребальных комплексов[153].

Другая проблема археологической культуры состоит в том, что, даже хорошо изученная, она лишь отчасти и всегда неполно отражает культуру этноса-носителя в целом.

К закономерной неполноте и фрагментарности археологических данных добавим процессы культурной диффузии в пограничных культурных ареалах, характерные для современных и древних обществ состояния этнической гетерогенности и, наконец, отсутствие в археологии надёжных критериев выделения признаков этнической культуры из конгломерата признаков, характеризующих культуру этноса.

Напомню, что под культурой этноса в этнографии понимается вся совокупность культурного достояния, присущего данному этносу, независимо от того, имеют ли различные элементы культуры этническую окраску или они этнически нейтральны. Материальная культура различных этносов может включать более или менее однотипные элементы в силу их специализированной функциональности, например при сходном хозяйственно-культурном типе. Именно с этим обстоятельством сталкиваются учёные, пытающиеся выделить из совокупности погребений средневековых кочевников южнорусских степей могильники, оставленные половцами, печенегами или иными известными по письменным источникам кочевыми группами. Близкая ситуация возникает при выявлении специфического погребального обряда поздних сарматов, хунну/ сюнну, аланов или гуннов[154].

Под этнической культурой понимается совокупность лишь тех элементов и структур культуры этноса, которые обладают собственно этнической спецификой, выполняющей этнодифференцируюгцую функцию в оппозиции «мы — они»[155].

Любой этнос и интегрируемые им явления можно представить в виде сгустка постоянно поддерживаемых потоков синхронной и диахронной информации, обеспечивающей в конечном счёте механизмы культурной и биологической адаптации каждого сообщества. Признаки культуры этноса чаще всего являются результатом синхронных потоков информации и лежат в основе инноваций. Признаки этнической культуры поддерживаются диахронными информационными потоками и составляют традиционную базу сообщества. Синхронный информационный поток обеспечивает все варианты межэтнического общения, а диахронный — межпоколенную связь в пределах данного этноса, то есть те традиции, которые стабилизируют этнос во времени[156].

В определённых условиях некоторые инновации на протяжении двухтрёх поколений превращаются в традиции. Одновременно может происходить полное или частичное разрушение традиций, существовавших здесь прежде. Становится понятно, что любая традиция — это бывшая инновация, а любая инновация может довольно быстро стать традицией.

Механизм выявления признаков этнической культуры в археологии осложнён трудностями датирования памятников, даже приближенных к нам во времени (эпоха раннего железа и средневековья). Например, датировка могильников раннесарматской культуры лежит в пределах как минимум трёх столетий (IV–II вв. до н. э.), и признаки погребального обряда этих могильников, которые часто воспринимаются археологически синхронными, в исторической реалии являются диахронными. На протяжении короткого временного отрезка признаки, ещё недавно характеризующие этническую культуру, могут стать над-этничными, трансформируясь в конкретных социально-политических условиях[157]. Это произошло, например, со «скифской триадой»[158] и некоторыми типами искусственной деформации головы (кольцевая).

С этой же точки зрения можно рассматривать могильники средневековых степных кочевников, которые датируются в пределах нескольких столетий и, очевидно, были оставлены гетерогенными подразделениями крупных кочевых союзов, известных нам как половцы, печенеги, огузы и др. Или ранее — гунны, аланы, сарматы. Под последним этнонимом, судя по письменным источникам, скрывались различные народы с эндо- или экзоэтнонимами — сирматы, сираки, аорсы, язаматы, роксоланы и др.

Классик археологического кочевниковедения Г. А. Фёдоров-Давыдов писал: «Кочевая группа, дробясь, попадает в разные кочевые объединения, но сохраняет там свои наименования, восходящие к более древнему периоду. «Татары» — этноним, которым соседние народы в XIII в. называли монгольскую правящую аристократию. Потом это название стало названием всех кочевников Золотой Орды. Когда кочевая группа входила в состав нового объединения, она получала двойное наименование: старое имя племени и имя того объединения, в которое она включилась. Последнее чаще было не самоназванием, а прозвищем, которое давалось соседями. Чем быстрее идёт процесс консолидации кочевого населения в народность, тем скорее происходит эта смена кочевых групп, тем быстрее они исчезают, заменяясь единым именем кочевой народности. Но в разных частях степи этот процесс имел разные темпы»[159].

Из заключений Г. А. Фёдорова-Давыдова становится понятной необходимость проявлять исключительную осторожность при идентификации с историческими этнонимами локальных или территориальных вариантов любой археологической культуры кочевников[160].

Теоретические модели[161] демонстрируют исходную таксономическую неравноценность объективных и субъективных исторических явлений, которые обозначают понятием «археологическая культура». Поэтому не только прямое отождествление археологической культуры с конкретным этносом, но даже процесс дифференциации признаков культуры этноса и этнической культуры в каждом случае требует специальных подходов и применения специальных методик, которые выводят нас за рамки собственно археологии и находятся в области междисциплинарного этогенетического исследования.

При попытке выявления закономерностей во взаимных проявлениях тех или иных признаков археологической культуры, связи их с объективными признаками, антропологическими или вероятными этноисторическими, оказывается, что такие зависимости часто улавливаются лишь при использовании методов вероятностной статистики[162]. Установленные статистические зависимости не абсолютны, а именно вероятностны. В исторических исследованиях они не исключают, как правило, 25-процентной вероятности, ошибки вывода. Что уж говорить о крайне субъективных априорных схемах, которыми пестрят наши «академические» этноисторические и этногенетические исследования?

Не навреди!

Всё, что было изложено выше, сказано для того, чтобы отметить методические трудности, которые закономерно возникают при попытке осуществления этногенетических исследований даже группой профессионалов. Игнорирование этих трудностей и непонимание конфликтообразующих последствий псевдо-этногенетических конструкций в условиях современной многонациональной и мультикультурной России с её внутренними административными границами, часто проведёнными с учётом «этнических ареалов», напоминает легкомысленную игру ребёнка с огнём в пороховом погребе или действия слона в посудной лавке.

Исторически сложилось так, что любой российский регион, будь то Северо-Кавказский или Волго-Уральский, чересполосно населён носителями самобытных и многообразных культурных, языковых и религиозных традиций.

Как бы мы ни относились к сущности расовых, этнических или археологических классификаций, нужно помнить о том, что любая из них по самой природе своей направлена на выявление тех признаков (таксономически значимых), которые разделяют древние сообщества людей. Так, в антропологии принцип таксономической неравнозначности признаков был прекрасно сформулирован А. И. Ярхо[163].

Между тем в условиях существования в современной многонациональной России угрозы межэтнических конфликтов, порождённых в том числе и «этногенетическими» исследованиями псевдоинтеллектуалов, в истинно этногенетическом исследовании надо акцентировать внимание на то, что объединяет народы России и делает этническую историю и культуру нашей страны[164] столь многоцветной и богатой, подобно тому, как отдельные разноцветные камушки вместе образуют замечательное мозаичное полотно, которое исчезнет в своём целостном восприятии, убери один из составляющих его элементов.

Легкомысленно вторгаясь с не очень пригодными инструментами в очень болезненный мир этнических взаимоотношений (в том числе древних), надо понимать всю меру собственной, персональной ответственности за содеянное. И принцип «не навреди!», используемый обычно в медицине, в высшей степени применим к нашим, казалось бы, отвлечённым, но на самом деле столь опасным академическим штудиям этногенетической и этноисторической направленности.

Нужны специальные организационные мероприятия, направленные на разработку теории и практики этногенетических исследований. Но это дело будущего. В нынешних условиях нам иногда лучше помолчать, чем сказать лишнее неосторожное слово, которое может послужить искрой для возникновения пожара. Даже если кто-то упрекнёт нас в «выхолащивании» археологии и утрате ею историзма. На самом деле — современного псевдоисторического мифологизма[165].

Здесь ни в коем случае не идёт речи о каком-то запрете или каком-либо цензурировании исследований этногенетической направленности. Но речь идёт о необходимости соблюдения исключительной осторожности при их проведении, необходимости (ещё на стадии написания) всесторонних консультаций с представителями смежных исторических дисциплин и, главное, строжайшей персональной самоцензуры авторов и издателей.

Часть 2.

«Влесова книга»: эволюция классической подделки

А. А. Зализняк

О «Велесовой книге»

Занимаясь письменными документами древнего Новгорода, трудно обойти вниманием тот факт, что, по утверждениям некоторых авторов, существует текст, созданный в IX в. новгородскими волхвами и дошедший до нашего времени, — так называемая «Велесова книга» (далее — ВК). Это сочинение, правда, обсуждается в основном не в научной литературе, а в средствах массовой информации и публицистике. Но заметный интерес, который оно вызывает у многих читателей, заставляет ещё раз взглянуть на него с собственно научной точки зрения. В настоящей работе предлагается лингвистическая оценка этого памятника.

Общие сведения о ВК

Перескажем вкратце то, что известно о появлении данного памятника[166]. Историк-любитель Ю. П. Миролюбов, живший в эмиграции, в 1953 г. объявил следующее. Офицер Белой армии Али Изенбек в 1919 г. нашёл в разграбленной усадьбе где-то на Украине несколько десятков деревянных дощечек размером 38 × 22 × 0,5 см, исписанных с двух сторон, и вывез их с собой в Западную Европу. Буквы были, по одним сообщениям Миролюбова, выжжены, по другим — выцарапаны. В 1925 г. в Брюсселе Изенбек показал дощечки Миролюбову, и тот 15 лет занимался их копированием. В 1941 г. Изенбек умер, а дощечки исчезли при обысках, производимых гестапо.

В ноябре 1953 г. в американском эмигрантском ротапринтном журнале «Жар-птица» появилось первое сообщение о дощечках, и в течение трёх лет публиковались статьи историка-любителя А. Кура (генерала Куренкова), которому Миролюбов передал свои материалы. В этих статьях процитировано в общей сложности около 100 строк из ВК. С марта 1957 г. в том же журнале начинается публикация дощечек (мелкими партиями), продолжавшаяся до 1959 г., когда журнал прекратил своё существование. Позднее текст получил условное название «Велесова книга» (или «Влесова книга», или «Влес-книга»), по имени языческого бога Велеса. Он содержит историю предков русских (и вообще всех славян) почти за два тысячелетия — от IX в. до н. э. до IX в. н. э. По утверждению главного пропагандиста ВК А. И. Асова, дощечки были писаны в IX в. новгородскими волхвами.

Настоящего научного издания ВК, с филологическим аппаратом, словоуказателем и т. д., не существует. Есть ряд переводов, но все они весьма вольные — отчасти из-за специфических особенностей оригинала (о которых подробнее ниже), отчасти потому, что переводчики ВК и не пытаются всерьёз анализировать оригинал, а свободно «впитывают» в него тот смысл, который их устраивает.

Мало того — публикаторы обычно свободно вносят изменения и в то, что считается прямым воспроизведением оригинала. Именно таковы, в частности, публикации А. И. Асова, самые распространённые в России.

Вдобавок публикация А. И. Асова — это вовсе не дощечка за дощечкой в порядке номеров, а мозаика из кусков (составляющих обычно лишь часть какой-то дощечки, иногда даже всего одну фразу), скомпонованных «по смыслу» по произволу издателя, совершенно безотносительно к нумерации дощечек у Миролюбова.

Существующая общая оценка ВК

Собственно научной дискуссии по поводу ВК, по сути дела., нет — профессионалы (лингвисты и историки) немедленно опознают в ВК подделку и, за немногими исключениями, не считают нужным всерьёз разбирать её и даже просто упоминать. Подлинность ВК защищают (часто с фанатичностью и агрессивностью) почти исключительно энтузиасты-любители и журналисты. Правда, сейчас они любят зачислять в категорию своих сторонников также и двух-трёх лингвистов из Сербии и Украины, но речь идёт фактически о людях, которые всего лишь допускают некоторое сомнение в поддельности ВК, а не отстаивают прямо и аргументированно версию её подлинности.

Между тем среди непрофессионалов, увлечённых «огромной патриотической», как им кажется, ценностью ВК, вера в это произведение распространена довольно широко. И поэтому разобрать этот вопрос более внимательно всё же целесообразно.

При этом я сразу же подчеркну, что вся необходимая критика ВК, в сущности, уже содержится в статьях О. В. Творогова[167] и А. А. Алексеева[168]. Беда лишь в том, что эта критика недостаточно известна: это статьи в научных журналах плюс книга «Что думают учёные…», тираж которой — 1500 экземпляров, тогда как у ВК в России тиражи в сотни тысяч! И я повторяю сейчас эту критику не ради того немногого, что я могу добавить от себя, а чтобы оценка ВК профессионалами стала известна несколько шире. И хочу в особенности выделить тот тезис, что лингвистические аргументы здесь весомее и неумолимее всех других.

Ситуацию с ВК её защитники любят сравнивать с той, в которой находится «Слово о полку Игореве». Но тут я должен заявить с самого начала: трудно представить себе два произведения, столь противоположных с точки зрения лингвистической правильности.

И если в вопросе о «Слове» необходимо внимательно рассматривать и взвешивать все аргументы за и против подлинности, то в случае ВК на стороне подлинности нет практически никаких серьёзных научных аргументов. Есть лишь эмоциональный накал веры в чудо, открывающее картину неимоверной древности русского (при другом подходе — украинского) народа и его письменной традиции.

Показательно заявление главного сторонника ВК А. И. Асова: «Главное же подтверждение подлинности невозможно точно выразить словами. Оно исходит из личного духовного опыта. О подлинности говорит сам дух Влесовой книги. Её мистериальная тайна, великая магия слова»[169].

Нелингвистические аргументы

Все аспекты ВК, будучи критически проанализированы, ведут к выводу о поддельности: в одних случаях — высоковероятному, в других — практически неумолимому.

Факты, свидетельствующие о том, что ВК — это подделка, столь многочисленны, что наше последующее изложение, в котором они обсуждаются, вероятно, после первых нескольких шагов уже покажется читателю не требующим более продолжения. И это в сущности так и есть. Но мы всё же сочли полезным для полноты картины пройти длинную цепочку аргументов целиком, продвигаясь от не вполне окончательных аргументов к окончательным.

В этой работе нас будут интересовать прежде всего данные лингвистики. Об остальных аспектах упомянем лишь бегло[170].

1. Нет никаких доказательств того, что дощечки Изенбека действительно существовали. Предъявленная публикаторами фотография одной из дощечек (№ 16), как установлено, сделана не с дощечки, а с рисунка (или прориси).

2. Машинопись Миролюбова и публикация в «Жар-птице» (как объявлено, с этой машинописи) расходятся столь сильно, что редакционная «доработка» (не графическая, а с заменами слов и фраз) либо в публикации, либо в обоих источниках несомненна.

3. Сочинения Миролюбова (9 томов) целиком посвящены доисторическому периоду жизни русов и содержат идеи, имена и формулировки, весьма близкие к ВК. Между тем до 1952 г. (когда уже 6 томов из 9 были написаны), указывая источники своих данных, он нигде не упоминает ВК (более того, прямо говорит, что других свидетельств, кроме им упомянутых, он, к сожалению, не имеет), хотя позднее он сообщил, что познакомился с дощечками Изенбека в 1925 г. и кропотливо работал над их переписыванием в течение 15 лет.

4. В ВК обнаруживается ряд разительных частных сходств с произведениями, вызывавшими особый интерес Миролюбова. Так, Миролюбов написал целую большую работу (увы, вполне дилетантскую) о «Слове о полку Игореве», а в ВК имеется серия слов и выражений, не встречающихся нигде (или почти нигде), кроме «Слова о полку Игореве»: русичи, Дажбожи внуци, харалужныи, въии Трояии, земля Трояня, Каяла, Карпа, Ж(а)ля, комони, встала обида и др.

С другой стороны, в тексте обнаруживается ряд фраз и речений, которые трудно оценить иначе, как скрытые цитаты из Библии и Евангелия (обычно чуть-чуть переделанные), например: «и ныне и присно и во веки веков», «будьте как дети», «камни вопиют» и др.

В сферу активного интереса Миролюбова входила индоиранская мифология, а в ВК обнаруживается (с незначительными изменениями звукового вида) целая плеяда ведийских божеств (Индра, Сурья, Кришна, Дьяуш Питар, Тваштар, обожествлённое небо Сварга), племена ариев и дасью и др.

5. Так называемая «велесовица», т. е. шрифт, которым написана ВК (как она выглядит на предъявленной «фотографии»), — это лишь слегка видоизменённая кириллица, причём в ряде случаев использован поздний вариант буквы. Так, н имеет вид Н, а не N (в реальных рукописях это отмечается не ранее XIV в.); и имеет вид Ц, а не Ч (в реальных рукописях крайне редко с XII, в основном с XIV в.).

6. В ВК представлен небывалый для летописей способ обозначения дат («за 1500 лет до такого-то события»); многочисленны хронологические нелепости (вроде того, что славяне сражались с римлянами тысячу лет).

7. Жанрово ВК чрезвычайно резко отличается от подлинных летописей — «безлюдностью» (т. е. крайней малочисленностью индивидуальных персонажей), неконкретностью мест, почти полным отсутствием деталей, нарративом в 1-м лице множественного числа (т. е. на мы), примитивностью изложения, убогостью стиля, не идущего ни в какое сравнение с ярким языком и образностью подлинных летописей, подлинного эпоса и подлинных религиозных гимнов.

Вот пример такого рода примитивности, скороговорки и невнятицы (из перевода Асова, дощечка 4а)[171]:

А в другое тысячелетие мы подверглись разделению, и тогда убыло самостоятельности, и пришлось отрабатывать чужим дань; вначале — готам, которые крепко нас обдирали, а затем — хазарам, которые убивали. Явился каган, и он не радел о нас. Вначале он пришел с купцами на Русь, и были они велеречивы, а потом стали злы и стали русичей притеснять. И мы стали говорить: «Куда мы пойдем от них? Где будем мы вольными? Мы сиры весьма, и рука Божеская от нас отвратилась, ибо двадцать тысяч лет не могли мы сотворить Русь. Но вот к нам пришли варяги и забрали у нас эти места».

В этом отрывке примеры нелепости и неправдоподобия громоздятся друг на друга. Совершенно неправдоподобна мера времени «в другое тысячелетие». Готы, хазары и варяги, разделённые в реальной истории многими веками, появляются в тексте в одном абзаце. «Каган пришел на Русь с купцами» — очевидная нелепость. «Купцы потом стали злы и стали русичей притеснять» — язык детского сада и нелепость по смыслу. И верх бессмыслицы: «…двадцать тысяч лет не могли мы сотворить Русь». Заметим, что это — причёсанная, облагоображенная и приведённая хотя бы к синтаксической правильности форма данного пассажа. В «подлиннике» всё это ещё и косноязычно.

Вот ещё один пример примитивного и лишённого малейшей конкретности текста (дощечка 25)[172]:

В то время князи много трудились. И был тогда Кышек, велик и мудр. И умер он, и после него были иные, и каждый творил что-нибудь хорошее. И это удержит наша память, потому что мы всегда их славим на каждой тризне трижды.

Все эти свидетельства искусственности текста сами по себе достаточно показательны, но всё же не столь строги, как лингвистические.

Лингвистические аргументы

Прежде всего, имеется ряд единичных фактов (отдельных слов), которые практически несовместимы с версией подлинности ВК.

В частности, индоиранские имена выступают в ВК в форме, почти совпадающей с ведийской или иранской, что невозможно для славянского языка ни в случае родства таких слов, ни в случае заимствования. Так, ведийскому Индре в ВК соответствует Интра — а было бы Ендр или Ядр как при родстве, так и при заимствовании. Ведийскому Сурье в ВК соответствует Суря, Сурья — а было бы Сылъ при родстве, Сырь при заимствовании. Страна русов Русколанъ, фигурирующая в ВК, — прозрачное соответствие иранскому этнониму роксаланы (иранск. ‘светлые аланы' = ‘светлые арийцы': roxs- ‘свет' + аланы из аrуа- ‘арийцы'). И ввиду этого название Греции Грецколань, выступающее в ВК, невозможно расценить иначе, как неуклюжую выдумку.

Одних этих фактов, в сущности, уже достаточно, чтобы версия подлинности ВК стала практически безнадежной. Но для лингвиста всё же наибольшее значение имеют не единичные, а системные факты. Поэтому следует рассмотреть более подробно именно их.

Публикаторы исходят из того, что ВК дошла до XX в. в оригинале. Но в числе сторонников ВК есть и такие, которые допускают, что это список с более раннего оригинала и что какая-то часть языковых черт ВК привнесена переписчиками.

Поэтому разделим эти два варианта: рассмотрим вначале версию о дошедшем до нового времени оригинале, а затем версию с участием переписчиков.

Версия об оригинале

Наблюдения над языком ВК позволяют выдвинуть в опровержение версии об оригинале ряд тезисов, причём таких, что каждый следующий представляет собой утверждение более сильное, чем предыдущее.

Тезис 1. ВК не может быть дошедшим до нового времени в оригинале памятником какого бы то ни было славянского языка или диалекта IX в.

Это доказывается проще всего: в ВК содержится огромное количество поздних форм.

IX век — это ещё эпоха позднего праславянского языка. Различия между его диалектами сводятся в это время всего к нескольким частным различиям в фонетике. Все славяне ещё без затруднений понимают друг друга.

Язык ВК, содержащей, как предполагается, положения древней языческой религии, должен быть языком священной традиции. Такие языки никогда не бывают продвинутыми по пути эволюции дальше живого языка соответствующей эпохи — напротив, они всегда архаичнее живых языков (ср. церковнославянский, латынь, ведийский, арабский язык Корана и т. д.).

В действительности же язык ВК, даже если временно отвлечься от его хаотичности (о которой подробнее будет сказано ниже), являет такую степень удаления от праславянского состояния, которой остальные славянские языки достигли лишь не менее чем через пять веков. Достаточно указать несколько самых явных в этом отношении особенностей.

Уже произошли падение и прояснение редуцированных и множество более поздних фонетических явлений, ставших следствиями падения редуцированных.

Пример: сыла бозка ‘сила божеская' 8 (З)[173] — форма бозка могла возникнуть из древнего божьска только после того, как исчезла гласная ь; когда ж и с оказались в контакте, жс изменилось в зс и далее в з. И подобные примеры представлены в тексте ВК практически в каждой строке.

Полностью разрушена система двойственного числа; правда, некоторые формы прежнего двойственного числа в тексте иногда встречаются, но они употребляются уже совершенно без связи с их исконным числовым значением.

В ВК масса черт позднего синтаксиса, например: широкое употребление местоимений он, они в синтаксических позициях, в которых они в древности не употреблялись; относительные местоимения який, яквы, кий вместо древнего иже; поздние посессивные конструкции типа сын Iерменреха, которым в древности могли соответствовать только конструкции с притяжательным прилагательным; употребление возвратного местоимения ся по поздним, а не по древним правилам и т. д.

Допустить, что ВК написана в IX в., — это как поверить в то, что в Риме эпохи Цезаря какие-то люди умели писать по-французски.

Нелишне отметить ещё, что, вопреки декларациям публикаторов, в ВК никоим образом не может быть представлен древненовгородский диалект IX в. — здесь масса форм с эффектом второй палатализации (которой в действительности в этом диалекте не было), например: бози, врази, луци и т. п.

Защитники ВК пытаются спасти положение, заявляя, что особенности языка ВК проистекают из его огромной древности. Видимая бессистемность здесь якобы отражает «зачаточное» состояние грамматики, когда грамматические категории ещё недостаточно чётко дифференцировались друг от друга. Но такие утверждения показывают лишь полное невежество в исторической лингвистике. В действительности на всей дистанции от позднего индоевропейского до старейших письменных свидетельств славянской речи это язык со сложно организованной и чётко функционирующей грамматикой, с богатейшим словоизменением и строгим синтаксисом.

В качестве добросовестного advocatus diaboli укажу, что защитники версии с IX в. могли бы ещё попытаться спасти положение, предположив, напротив, что по какой-то причине в языке ВК эволюция пошла в несколько раз быстрее, чем во всех прочих славянских диалектах.

Но и эта экстравагантная версия не проходит, поскольку — как мы увидим подробнее ниже — в этом случае придётся признать, что эволюция здесь не просто зашла далеко, а ещё и пошла по нескольким путям одновременно, а именно по пути русского, по пути украинского, по пути польского и т. д. языков. А такого явления не бывает уже ни в каких языках никогда.

Таким образом, версия подлинных дощечек IX в. — очевидная нелепость. Сторонникам подлинности ВК остаётся только либо допустить, что текст ВК сочинён намного позднее, чем в IX в., либо прибегнуть к предположению о том, что он сочинён в древности, но подвергся громадным изменениям при позднейших переписках[174].

Тезис 2. Язык ВК не может быть никаким подлинным (неискажённым) славянским языком никакого века.

Об этом свидетельствует прежде всего то, что в ВК одновременно представлены звуковые формы слов, специфические для разных славянских языков, т. е. именно такие, которыми эти языки различаются между собой. В одном языке такие формы не сосуществуют.

Так, почти всякое слово, встречающееся более одного раза, записывается в ВК разными способами, причём очень часто эти способы соответствуют разным славянским языкам.

Например, слово «князь» встречается в ВК в следующих основных вариантах написания[175]: конензь (≈ праславянск.) 28, кнензе (≈ польск.) 24б, кнезе (сербск., чешек.) 6б, кънязi 2а (вост. — слав. древней эпохи), кнiазе (≈ вост. — слав. поздней эпохи) 18б; прочие написания — къонязi 2а, кънiязе 22, конезе 25, кнiезе 37б, кнз 6е.

Написания для «будет»: бонде (≈ праславянск.) 24в, бенде (польск.) 6э, буде 7в, боуде 30 (чешек., сербск., укр.), будеть 24 г (др. — русск.), боде (словенок.) 20.

Написания возвратного местоимения «ся»: сен (праславянск., польск.), cia, ся (вост. — слав.), се (чешек., южнослав.); все эти формы встречаются часто.