Со звездой на ниточке

— Думаю, что да, — сказал Этто.

— Тот, кто умирает в одиночестве, — продолжала женщина, — умирает с ощущением, что жил напрасно. С другой стороны, тот, кто умирает на руках своих родственников, знает, что от него что-то осталось. Как будто его душа, когда человек угасает, покидает смертное тело и уходит в души тех, кто обнимает его, чтобы жить в их памяти.

— Это объясняет, почему вы живете живете многолюдными семьями, — подметил Этто.

— Маленькая семья, — ответила женщина, — по составу слишком зависит от случайностей. В большой же семье нет нехватки ни в чем; все возрасты представлены не по одному разу, а с ними и все необходимые навыки для гармоничной и богатой общением совместной жизни. Детские сады нам тоже не нужны, всегда есть кому позаботиться о самых маленьких, и разумным воспитанием они тоже обеспечены. В маленькой семье эту задачу берут на себя только родители; и если они для нее не подходят, ребенок будет воспитан плохо. Это не случится в большой семье: всегда есть кто-то, кто уравновесит отсутствие способностей у другого.

— Все это звучит хорошо, — сказал Этто, — мне лишь интересно, не несет ли преимущество большой семьи в себе недостатка. Раз она самодостаточна, ей больше никто не нужен, а это может привести к изоляции от общества в целом.

— Изоляция, — пояснила женщина, — это проблема не семьи. Если в обществе порядок, ни у кого нет необходимости изолироваться от него, искать от него защиты в кругу семьи.

— И что за порядок, — поинтересовался Этто, — должен быть в обществе, чтобы не хотелось от него изолироваться?

— Мы покончили с тем, чтобы люди распоряжались людьми. Раз никому не велят, как ему жить, каждый может жить согласно своим потребностям.

— Но ему это удастся, — вставил Этто, — только если условия его жизни не зависят от объема его работы.

— В противном случае, — подтвердила женщина, — все еще продолжалось бы управление людей людьми. Покуда общество решает, что получает индивид, образ его жизни определяет тоже оно.

— Помимо этого, — сказал Этто, — все еще остаются законы морали. И когда общество обеспечивает соблюдение этих законов, тем самым оно все еще в некотором роде управляет.

— Совершенно верно, — сказала женщина, — и именно поэтому мы упразднили мораль тоже.

— Как, — воскликнул Этто, — вы здесь не связаны никаким моральным долгом?

Все вокруг стола от души засмеялись над ужасом Этто.

— Мы вас не зарежем, — сказал дедушка. — Но не потому, что нам мешает какой-то моральный закон, а потому, что у нас для этого нет причин. И эта гарантия куда надежнее.

— Может быть, — признался Этто, — хотя мне все же было бы спокойнее, если бы я знал, что вы связаны моральным законом. У нас на Земле был один философ, который так высоко ценил моральные законы, что признавал поступки моральными только тогда, когда они происходили исключительно из уважения к этим законам, и при этом отрицал мораль в поступках, сделанных из одних лишь душевных побуждений. А ведь этот философ был гением. Однако, — добавил Этто, — против этого философа-гения сразу выступил гений-поэт и объяснил, что, если действовать по влечению души — это не морально, то нам ничего не останется, кроме как презирать своих друзей. Ведь только тогда мы сможем делать им добро не по склонности, а единственно подчиняясь долгу. Поэт хотел этим высмеять мнение философа о том, что склонность и мораль исключают друг друга.

— Этим, — возразила женщина, — поэт только показал свое неумение рассуждать. По своей природе склонность и мораль вещи взаимоисключающие, хотя философ поставил их отношения с ног на голову, потому что в действительности склонность выше долга. Там, где недостает склонности и нельзя на нее положиться, можно впасть в ошибку и поставить долг выше склонности.

— Таким образом, — уточнил Этто, — вы расцениваете долг только как заменитель при отсутствии склонности?

— Так и есть, — подтвердила женщина. — Коль скоро люди поступают правильно по своей склонности, принуждать их к этому через моральные законы было бы не только лишним, но и оскорбительным. Однако вместе с моральными законами мы оставили позади последнее проявление уравниловки. Эти законы, если они не хотят выглядеть, как произвол, должны иметь для всех одинаковую силу, а это означает, что всякий подвергается им в равной мере.

— Как видим, — признал Этто, — по ценности для человека склонность на самом деле намного выше долга. Остается только вопрос: на какие внутренние критерии опирается склонность? Без такого критерия у нас ничего, кроме произвола, не вышло бы.

— Склонность, — объяснила женщина, — противоположна долгу, который навязан нам снаружи, она — выражение нашей сути, а существеннейшее качество живущих здесь людей — надежность. Это критерий, присущий всем склонностям. Здесь вы можете положиться на любого, как на самого себя. Например, я могла бы пойти к совершенно чужому человеку посреди ночи, разбудить его и попросить сделать для меня какую-нибудь хлопотную работу; он занялся бы ею немедленно.

— Не спросив, не подождет ли работа до утра?

— Не спросив, потому что и он тоже полагается на меня. Поэтому он оставляет за мной право решать, нужна ли мне вообще его помощь, и в каком виде. Там, где никто не собирается эксплуатировать или обманывать другого, никто не пытается от этого защищаться.

— Надежность — это хорошо, — согласился Этто.

— Мы без нее не представляем себе жизни, — сказала женщина. — Если вы над этим поразмыслите, вы обнаружите, что все разногласия в отношениях между людьми в конечном итоге сводятся к недостатку надежности. Надежность — корень всему, остальное основано на ней, например, готовность помочь, внимательность, сочувствие, честность, аккуратность, добросовестность, порядочность и тому подобное. Прежде всего, надежность дает людям ценить друг друга, что устраняет завышенную оценку посторонних вещей. С ней отношения между людьми обретают подлинное богатство и становятся основным содержанием жизни. Людям есть что сказать друг другу, и им не нужны никакие поверхностные, искусственные средства общения. Однажды превратившись в основу отношений между людьми, надежность поднимает их социальную природу до природы коллективной. Но исток надежности не в моральном долге, а в склонности.

— Устрою проверку ваших слов, — сказал Этто, — прямо завтра с утра выйду на дорогу и проверю на надежность первого встречного. Однако хотел бы уже сегодня узнать еще одну вещь, а именно — как это выходит, что вы рассуждаете о подобных материях, словно ученый. Я бы в вас такого умения не заподозрил.

— Мы тут, в наших краях, ходим в школу всю жизнь, — объяснила женщина, — и таким образом у каждого развивается умение правильно обращаться с теоретическими вопросами.

— А когда же вы работаете, если всю жизнь ходите в школу?

— Тоже всю жизнь.

— То есть — уже детьми?

— Да.

— Но ведь не наравне со взрослыми?

— Мы работаем по три — четыре часа через день, а в промежуточные дни столько же часов занятий в школе; это касается и взрослых, и детей.

— А чему учат в школе?

— У нас всего три предмета, — сообщила женщина, — это искусство жизни, логика и воображение.

— А куда, — воскликнул Этто, — девались математика, физика, грамматика и тому подобное? Ведь без этого же на вашей звезде обойтись невозможно!

Женщина улыбнулась.

— Конечно, нам нужны разные специальные знания, но их не преподают самих по себе, просто на их материале учат логическому мышлению и развивают воображение; а на занятиях по искусству жизни специальные знания обсуждаются с точки зрения их значения для человека, равно как искусство, физические упражнения, любовь. Таким образом, все специальные области представлены под тремя углами зрения, но не сами по себе, а обязательно с целью развития человека, и так на протяжение всей его жизни.

— Итак, — решил удостовериться Этто, — рассматривается ли, к примеру, биология один раз для упражнения в логическом мышлении, второй раз для упражнения воображения, и в третий раз применительно к искусству жизни?

— Так и есть. И на следующем, более высоком уровне этих трех дисциплин, биология, как и все другие специальные предметы, рассматривается снова, и так далее.

— С логикой и воображением это может сработать, — решил Этто, — но я не представляю, что может из биологии извлечь или дать ей искусство жизни.

— Человек — дитя природы, и если он хочет, чтобы так и оставалось, и не терять родства с ней, он должен изучать природу, она — великий и неистощимый учитель. Для этого и нужна биология. Но она еще и помогает нам преобразовывать природу в наших целях. По дороге к нам вы наверняка заметили, что животные у нас не пугливы и не злобны, а чрезвычайно доверчивы. Гармоничные отношения между людьми и животными — это часть искусства жизни, потому что они обогащают нашу жизнь. Поэтому биологии было доверено провести генетическое вмешательство, чтобы характер окружающих нас зверей позволил нам жить с ними в гармонии.

— Значит, задачи биологии в здешних краях определяются искусством жизни?

— Исключительно им.

— И всех прочих наук тоже?

— Искусство жизни всему ставит цели, — сказала женщина, — а логика и воображение позволяют нам эти цели осмыслить и достичь.

Этто поблагодарил ее за разъяснения и встал, чтобы пойти куда-нибудь отдохнуть. Женщина отвела обоих землян из общего дома к небольшим строениям, стоящим между деревьями. По ее словам, эти маленькие домики находились в распоряжении отдельных членов семьи.

— Каждый может, если захочет, — объяснила она, — или находиться с другими в большом доме, или укрыться в своих четырех стенах. А некоторые дома зарезервированы для наших гостей.

Женщина проводила Этто и Аза в один из гостевых домов, пожелала спокойной ночи и оставила обоих в покое.

Аз поставил свой рюкзак, осмотрел уютный домик и нашел, что он устроен наилучшим образом.

— Кажется, — сказал он, — нам тут хоть раз повезло.

— Посмотрим, — сказал Этто.

— На что посмотрим?

— Действительно ли все ведут себя так, как описывала та женщина.

— А если действительно так и ведут?

— Тогда мы здесь долее не останемся.

— Как, — воскликнул Аз, — только-только мы наконец встретили звезду, где все в порядке, и нам нельзя здесь остаться?

— Именно в этом дело, — пояснил Этто. — Там, где все в порядке, нам нечего делать. Для чего нам здесь оставаться?

Аз почесал за ухом.

— Если я правильно понимаю, мы путешествуем, чтобы останавливаться в таких местах, где мне достаются колотушки.

— Таков Закон поступка, — сказал Этто, — тому, кто что-то делает, тоже что-нибудь сделают.

— Тогда я, действительно, могу только пожелать, чтобы нам здесь нечего было делать, — решил Аз. — Я тогда наконец разок избежал бы того, чтобы со мной кто-то что-то делал.

— Все может статься, — сказал Этто.

— Мне это теперь как понимать, — спросил Аз, — с надеждой или с тревогой?

— С обеими, — сказал Этто, — потому что статься может и то, что здесь не все ведут себя так, как мы слышали.

— Тогда спокойной ночи, — сказал Аз, ложась и натягивая одеяло до ушей.

Проверить на слово

Этто и Аз проснулись под приветствовавшие их голоса зверей, поджидающих под окружающими деревьями и в их кронах. Поскольку Аз, ложась в постель, бросил метаться между надеждой и тревогами, то встал он хорошо выспавшимся и бодрым, подошел к двери, повернулся да потянулся, понаслаждался прекрасным утренним настроением. Небольшой прудик манил освежиться. Аз прыгнул в прохладную утреннюю воду, подняв мелкие брызги, затем лег на спину и, легко пошевеливая ногами, заскользил по поверхности воды, любуясь плавающими неподалеку от него зверями.

Этто воздержался от того, чтобы составить Азу компанию в воде, а просто стоял и смаковал зрелище дивной идиллии.

Увидев шефа, Аз покричал ему доброго утра, сплавал еще кружок и потом, отфыркиваясь, вылез из воды.

— Теперь бы еще плотный завтрак, — сказал он, — и лучшего начала дня я себе не представляю.

— Я тоже не представляю, — сказал Этто, — и если, как говорится, «как день начнешь, так его и закончишь», нам следует ожидать, что и вечер будет неплох.

С этими предвкушениями оба отправились в общинный дом, где застали старшую из женщин, уже накрывающую завтрак на стол. Кроме нее и детей, кое-кто из которых резвился в ванне, никого не было видно.

— Остальные, — объяснила женщина, — уже ушли из дома.

— И дедушка тоже? — осведомился Аз.

— Он отправился на воздухолетную фабрику, чтобы опробовать новый летательный аппарат.

— Он что, летчик-испытатель? — спросил пораженный Аз.

— Помимо всего прочего, — сказала женщина, — а главным образом он профессор воображения.

— Это действительно потрясающе! — вскричал Аз. — Выглядит тут такой бесхитростным, как все, и никого из себя не корчит; а потом оказывается — он не то летчик-испытатель, не то профессор.

— Мы все простые люди, — сказала женщина. — Сложные люди непредсказуемы, и на них нельзя положиться; вместо того, чтобы быть особенными, они всего лишь заковыристые. А раз никто в нашей стране не хочет быть обузой для других, никто не становится сложным человеком.

— Это по мне, — сказал Аз и занялся утренним супом из кислого молока с накрошенным хлебом.

Наевшись, земляне сразу встали и ушли, на этот раз без трости с рюкзаком. Они пошли наудачу по ближайшей дороге и предоставили на усмотрение случая отправить им человека, надежность которого можно проверить. А пока они коротали время за обсуждением того, обнаруживает ли сложный характер одни лишь невыгодные свойства по сравнению с простым.

— Если не равнять простоту нрава с духовной бедностью, — начал Этто, — у сложного характера на самом деле нет дополнительных преимуществ.

— Мне сложные люди не по душе, — признался Аз. — Не понять, чего от них ожидать; они производят страшно неоднозначное впечатление, и я подозреваю, что они как раз на это впечатление рассчитывают, потому что считают его особенно интересным.

— В таком случае сложная личность была бы ничем иным, как личностью искусственной, — заключил Этто, — поэтому «простого» человека вернее называть «естественным».

— В любом случае, он устойчивее, — решил Аз, — и, если женщина не преувеличивала и все в этой стране такие, то вон идет один из них.

Замеченный ими мужчина был средних лет, на нем болталась какая-то сумка на кнопках, придававшая ему вид бродячего работяги. Когда он подошел к ним и все поздоровались, Этто спросил, где найти воздухолетную фабрику. Бродяга указал в ту сторону, откуда пришел.

— Вам нужно просто не сворачивать с этой дороги, — сказал он, — тогда вы мимо нее не пройдете.

Это как раз подходило Этто. Если мимо цели невозможно было промахнуться, и вдобавок она лежала в направлении, из которого незнакомец только что пришел, то просьба сопроводить туда должна была показаться ему бесполезной обузой. Но когда Этто попросил его проводить их, он самым дружеским тоном объявил, что готов, и немедленно отправился с землянами.

Вероятно, подумал Аз, он действительно бродяга, для которого беседа с людьми важнее направления, в котором шагать.

Чтобы его «попробовать на зубок», Аз спросил:

— Ты, наверное, ничем определенным не занят, если тратишь свое время, показывая нам дорогу?

— Кое-что определенное есть, — ответил тот, — но ничего — важнее.

— Указывать нам дорогу не так уж и важно, — заметил Аз, — мы, пожалуй, найдем ее и в одиночку.

— Вы меня об этом попросили, — пояснил бродяга, — а просьбы исполняются прежде всего прочего. Вы нездешние, иначе бы это знали.

— Мы прибыли с Земли, — сказал Аз, — это через все небо отсюда, потому кое-что здесь кажется нам странным, а то и невероятным.

— Нам самим в свое время казалось невероятным, что мы станем такими, как сегодня, — сказал работяга. — Чтобы к этому прийти, нужно было перестроить все общество. И, поскольку это был неимоверно сложный процесс, мы думали, что результат тоже должен выйти неимоверно сложным. Когда вышло нечто совсем простое, а именно надежный человек, мы были совершенно разочарованы. Но потом мы поняли, что все в порядке. Чтобы найти отдельного человека, на которого можно положиться, например, верного друга, никаких особых социальных условий не требуется; но чтобы прийти к тому, что каждый может положиться на каждого, как на друга, необходимо создать бесчисленные глубинные социальные предпосылки. Поэтому вполне естественно, когда люди упускают из вида те условия, от которых в действительности все зависит.

— Но сейчас, — решил уточнить Аз, — вы уверены, что дело единственно в надежности.

— Не в ней одной, но главным образом в ней.

— И что затем?