Бумеранг

– Не страхуется.

– Печально.

Дорога круто взбирается на холм – там стена облаков и порой выглядывает бледное, как пастила, солнце. Я скупо улыбаюсь.

"Мертв по прибытии". Нуар-фильм пятидесятых, переснят в восемдесят восьмом. И? Может быть, шифр? 1950 и 1988. Эм. 38 лет разницы.

Нет, бред.

Зайдем с другой стороны: способ убийства.

Лайза и Кровавые Сестры – дрель и бензопила, авторские подписи – гербарии. Эта троица еще постоянно ссорится об авторских правах и ненавидит меня из-за хорошей внешности. Женщины – страшная сила.

Дмитрий Темкин использует опасную бритву; подпись его – смерть в ванной и слова на запотевшем зеркале.

Валет – душитель, он обычно бросает карты на тела. Однажды мы подрались из-за жертвы. Ну да, с кем не бывает.

Олег Суворов использует паяльник, ему даже без "подписей" узнаешь.

Константин Бенкендорф – вот этот чудик как раз отравитель, только жертвы – женщины, похожие на Константинову мать.

Полинезиец – людоед, рядом с трупами всегда чек и чаевые.

Бенкедорф? Мы с ним никогда не ладили, и Костя как-то сказал, что у меня глаза его матери. Брр!

Остальные члены клуба? Всего около двадцати человек.

И Виктор. Был. Он сильно отличался от всех – потому что использовал одних психов для убийства других. В клубе из-за этого Виктора боялись.

Я вспоминаю, как сжигала его тело на задворках спального района. Шел дождь, и настроение было паршивое, и приходилось без конца подливать керосин.

Самый близкий человек.

Нежный любовник.

Учитель.

На прощание Виктор оставил записку, где раскаивался в преступлениях и в моем "обращении". Такие же послания он разослал всем своим жертвам. Помню, я изорвала бумажку в клочья и той же ночью покалечила троих идиотов.

– А что с машиной? – прерывает молчание мужчина. – Тяжеловато идет.

– Мусор.

– Не выбрасывается?

– Не кантуется.

– Печально, – зевает он. – С… б… ну и погода сегодня, да?

Я долблю ногой в тормоз.

Правило сорок второе поездки со мной – никакого мата.

– Жаба весит триста сорок грамм минус две семнадцатых жабы, – я произношу каждое слово медленно, как в школе для идиотов. – Сколько весит жаба? Только быстро, я спешу.

Мужчина несколько раз моргает. Мимо с яростным ревом проносится дальнобойщик, и окна обдает волной коричневой жижи.

– Разве может быть две семнадцатых жабы?

– Ну, не знаю, ножки там, бородавки.

Кадык "енота" судорожно поднимается и опускается.

– Триста… триста сорок? Да?

Я нажимаю на спусковой крючок. В багажнике мест больше нет.

Сто шестьдесят шесть минут, у меня проколоты две шины. Небо чуть светлое, чуть пасмурное – оттенка плесневелой сливы. Я решаю, что из-за стресса можно дать слабину и послушать "Гарпунов".

– Е-хо-хо-хоо! – ревет саксофонист на концертной записи и выводит первые ноты "Реквиема си-минор для трубы".

В багажнике теперь трое, еще двое пристегнуты на заднем сиденье, какие-то туристы-ходоки клинических габаритов. Эти гады обозвали "Гарпунов" старьем!

Выбросить бы всю это свору на обочину, но воспитание не позволяет. Похоронить некогда.

Да, я культурная убийца.

Дорога бежит мимо путей, складов, мимо железнодорожного моста, в конце которого я замечаю полицейского на велосипеде. Симпатичный, здоровенный. Мужик, а не велосипед. Велик розовый, девчачий и, кажется, вот-вот испустит дух под весом владельца. Спортсмен с минуту таращится на меня, потом показывает, чтобы я остановилась, и подъезжает поближе.

Мда, и пистолет где-то у толстячков.

– Девушка, все в порядке? Тут красавицам вроде вас ездить не стоит, люди пропадают.

– Что? А, ну… – я непроизвольно кошусь на багажник, и полисменище, будто назло, замечает мой взгляд.

– Везете что-то ценное?

– Нет, как раз это отдала бы задаром.

Некоторое время мы вежливо молчим.

– Родственники? – мужик кивает на толстяков. Я накрыла их одеялами и надвинула кепки на лица, так что жмурики кажутся спящими.

– Да, дяди.

– Неразговорчивые какие-то, – замечает велосипедист.

– Они смертельно устали.

– Ум, – полицейский кивает; принюхивается.

– Ну и запашок у вас! Помыли б свою "девочку".

Я издаю нечто среднее между икотой и гудком паровоза. Правило девятьсот третье – никто и никогда не называет "запорожик" "девочкой". Наказание… ну, вы понимаете.

Полисмен с ужасом замечает кровавое пятно на ветровом стекле:

– А это что?

– Ну… – думай, думай! – женские дела.

Мужчина бледнеет и медленно тянется к кобуре.

И что мне делать без пистолета? Ухх.

А, ну и ладно, что я, не серийная убийца?!

Не стоит недооценивать противника на розовом велосипеде. Я бреду по полузатопленной тропинке, в голове туман, в руках и животе огнестрельные раны глубиной с Марианскую впадину. Пришлось обмотаться лоскутами от рубашки, но толку мало. Из меня ощутимо капает.

Черти сколько минут до воссоединения с мечтой, машина угнана – кем бы вы думали? – полицейским, а я истекаю кровью. Все прекрасно.

Зато есть время понять, откуда труп в багажнике. Что там еще с фильмом? Ммм. Актеры – ничего особенного, режиссер – не помню, композитор…

Я чувствую головокружение – то ли от догадки, то ли от потери крови – и останавливаюсь посреди дороги. Музыку к старому фильму написал Дмитрий Темкин – музыкант русского происхождения. Пару лет назад в "Бархате" появился мужчина, которого звали так же.

Лет тридцать, незаметный, слащавый – вроде рафинада в смокинге. Мы обсуждали способы избавления от тел, смеялись, как сделать наиболее захватывающие "послания" для следователей, делились последними достижениями криминалистики.

Горячо! Но Темкин не подбросил бы тело и не отравил, он режет своих «ягнят». Тогда что?

Через минут сорок дорогу вновь обступают деревья, так густо и близко, будто идешь по длинному туннелю, и за поворотом обнаруживается "запорожик". Двери открыты, рядом с водительским сиденьем темнеет лужа крови – делает зигзаг и исчезает в глубине леса.

Я заглядываю в багажник и едва не падаю в обморок – тело номер один исчезло.

Труп оказался не трупом? А окоченение? Плесень? Бледность, наконец? Нет, фармацевтика в наше время творит чудеса, но…

Так, вводим правило одна тысяча шестьсот двадцать шесть: проверять пульс у незнакомых жмуриков в багажнике. Примечание к правилу: если что, добивать.

Среди вещей я замечаю зеркальце и вспоминаю Темкина – он оставляет надписи на стеклах в ванной. Подсказка?

Мне приходится включить свет в салоне, иначе в сумраке леса ни черта не видать. На поверхности зеркала – пусто. Если подышать, тоже. Странно.

К черту, впереди концерт!

Ага, а ключей в замке зажигания нет. Я вздыхаю, беру пистолет с заднего сиденья и отправляюсь по багровому следу.

Ветки, ветки, паутина. Яма.

От кровопотери меня ощутимо шатает и тошнит.

Кто-то орет благим матом.

Когда в чаще проступают очертания некоего алтаря, мне уже кажется, что на лице вырос мох. На земле начерчена пентаграмма, в углах звезды торчат палки, посередке привязан давешний спортсмен-полисмен. Мой недотруп тоже псих? М-да. И где он?

– Помогите? Помогите?! Кто-нибудь?

Я молча подхожу и ищу ключи в карманах "жертвенного агнца".

– Помогите? – замечает меня полицейский и тут же кричт еще громче: – Господи, спасите! Спасите!!!

Вот, ключи! Я победно улыбаюсь.

– Так, ты заставил меня бегать, испортил рубашку и прочая, прочая. Смерть за такое должна быть очень мучительной. Но! Если решишь задачку – просто оставлю тебя здесь.

Мужчина хмурит брови, и это ему, надо признать, идет. Добавляет благородности, что ли.

– И где выбор? Либо чокнутая девка, либо этот псих из багажника?

Я пожимаю плечами.

– Ну да. Не надо было сопротивляться. Вообще, как можно быть таким невежливым? Встречаешь симпатичную девушку с полной трупов машиной и тут же пытаешься ее арестовать. Нет бы меня попытать, изнасиловать, на свидание пригласить, в конце концов.

– А что можно было? – озадаченно спрашивает мужчина.

– Ну, наверное. Так, задача. Я спешу. Ты – помидор, который лежит в холодильнике.

– Почему именно помидор?

– Не знаю, наверное, потому что я хочу есть. Но, если хочешь, сделаю огурцом или… патесоном.

– Вообще я люблю маслины.

– Маслины? Как-то не по мужски быть маслиной.

– Хорошо, останусь помидором.

– Прекрасный выбор. Итак, из-за ядерной войны отключается электричество, и холодильник начинает размораживаться со скоростью ноль целых пять десятых градуса в сорок минут. Сколько лет будет помидору, когда он испортится?

Полисмен несколько раз моргает.

– Ну, раз помидор – это я, то сколько и мне – тридцать шесть.

Однако! Первый правильный ответ за три года.