Побег из приюта

— С ним всё будет хорошо здесь, не так ли? — спросила его мать. Кадиллак плавно покатилась вверх по склону в сторону больницы, дождь неустанно бьется, ритмично, как крошечный солдатик барабанами по окнам. — Здесь совсем неё так как в Викторвуде… Может быть, это слишком опасно.

— Сколько можно, Кэти? Он буйный урод. Он чертов…

— Не говори так.

Это было похоже на сон тогда, сейчас даже больше. Сначала он был так уверен, что они просто везут его обратно в Викторвуд, дом для «своенравных» мальчиков, как он. Персоналом там были просто избалованные слабаки и как только ему надоедало место, хватало всего несколько слезливых звонков, чтобы его мать приезжала со слезами на глазах и заключала его в объятия. Но на этот раз они везли его не в Викторвуд. Где-то посреди дороги они остановились и изменили направление. Настал тот самый следующий-раз-который-будет-иметь-последствия момент, упоминаемый Бутчем.

Блин. Он не должен был так попасться с Мартином. Бутч в конце концов исполнил свои угрозы. Длинная, бешеная поездка в больницу, в Бруклин, было достаточным наказанием, и все это время Рик думал, что они так не поступят. Они не приговорят его.

И теперь он здесь, соскальзывающий в беспамятство далеко от дома, с двумя незнакомцами, которые тащили его на тонкий матрас и его последние ясные мысли: «Они это сделали. На этот раз они действительно сделали это. Они заперли меня и они не вернутся».

Глава 2

Плотно сложив руки на животе, он уставился в потолок. Голос казалось охрип от напрасных криков на санитаров. Поняв, что это не сработало, он попытался успокоить себя. Теперь он спокоен. Кончики пальцев были настолько холодными, что на мгновение он подумал, они могут заледенеть до треска и разбиться.

Этот холод он почувствовал ещё в первый раз, как только переступил через порог больницы, это было его первым предостережением. Двор вокруг Бруклина был красивым и довольно ухоженным, крепкий черный забор был единственным свидетельством того, что свобода здесь ограничена. Напротив больницы шли параллельно коричневые кирпичные здания в форме U. Они отличались от больницы совершенно другой конструкцией. Темные, старинные, студенческие. Взъерошенные молодые парни в фуфайках и вельветовых брюках гуляли от одного здания к другому-студенты, готовящиеся уйти на летние каникулы, как узнает позже Рикки.

По сравнению с этими старинными зданиями Бруклин был кристально белым. Чистым. Даже трава была подрезана на идеально ровную высоту. Чувствовалась фальшивой под ботинками. И пациенты в саду, спины согнуты, дотошно обрывающие увядающие цветки и подстригающие живую изгородь, под пристальным наблюдением санитаров.

Все это кажется нетронутой и прекрасной картиной, пока ты не ступил внутрь и холод не ударил тебя, как разряд электричества.

Сонный, каким он и был, Рикки был уверен, что он никогда не сможет по-настоящему отдохнуть в этом месте, даже если они вколют ему еще одно из тех успокоительных.

Он продолжал засыпать и резко просыпаться, уверенный, что кто-то по ту сторону двери подслушивает. Его беспокойный сон был и вовсе нарушен внезапным криком посреди ночи. По крайней мере, он думал это ночь. Было сложно понять сквозь затворенную камеру.

Конечности Рикки стали свинцовыми, как только он сел. Крик повторялся снова и снова, заставляя его полностью проснуться. Он поплелся к двери, приникший к ледяной поверхности. Схватившись за дверную ручку, он был потрясен, когда дверь приоткрылась. Этого не может быть. Ему бы не позволили бродить по залам Бруклина в одиночку. Он мог точно сказать, судя по тому, как к нему применяют силу, это не одно из таких мест. Неужели один из санитаров облажался и забыл запереть его? В коридоре было по-прежнему темно, без медсестер или санитаров, никаких других пациентов, без признаков жизни вообще, кроме стука, как сердцебиение, что барабанил медленно откуда-то из-под его ног. Может быть, это были трубы или старинные печи, которые ворчали где-то в подвале, как древний, дремлющий зверь.

Корень здания. Его ядро. Живое, бьющееся сердце дурдома. Рикки шел по коридору к лестнице, босые ноги такие же ледяные, как и пол. Млечный свет заполнил всё пространство, освещая его шаги вниз по этажу. Бьющееся сердце взывает к нему, и он последовал. Он не чувствовал себя в безопасности, точно. Это больше похоже на безрассудство. Но что они могли сделать, выгнать его? Не его вина, что эти идиоты оставили его дверь открытой.

Казалось странным, но этот шум исходящий откуда-то глубоко из сердца здания успокаивал его. До тех пор пока он не дошел до приемной. Он сидел здесь и смотрел как Бутч заполняет документы, в то время как его мать плакала.

— Разве ты не будешь скучать по мне? — пробормотал он, изображая большие глаза по-детски.

— Дорогой..

Она почти купилась на это, ее губы дрожали, когда она смотрела на него.

— Нет, не в этот раз.

Бутч закончил за неё и разрушил заклинание. И Рикки ненавидел его за это.

Страх и неверие завладели им, надвигаясь как волна, стремящаяся утопить его в себе. Он поспешил к двери, которая вела наружу, подумав на дикую долю секунды, что лучше бежать, чем пытаться связаться с мамой по телефону, но его удача была исчерпана — эти двери были определенно закрыты. Зов «сердца» или печи усилился, Рикки последовал, в этот раз неохотно. «Некуда Бежать» — пришло на ум. Песня или мысль. Звук, который исходил из подвала как бы играл эту песню. Цепляющая, мрачная, управляющая и заражающая.

Некуда бежать…

Он оказался в той части больницы, которую не знал. Не удивительно, ведь не прошло и целого дня с тех пор как он прибыл. Вестибюль была позади него, а впереди офисы и складские помещения с узким залом, который исчез в зияющей тьме. Арка. Арка, что вела вниз.

Вниз он и последовал, в холодную глубину, чувствуя грубые камни на стенах и запах червивой, влажной земли, которым был пропитан подвал. Лестница казалась бесконечной, непрекращающийся барабанный звук взревел громче, отзываясь эхом, переплетаясь с его страхом, известью и кирпичом, пока не стал частью его самого. Трубы гремели, скрипели, от внезапных похлопываний казалось, что они могут взорваться в любую секунду.

Поиск. Он понял, что отчаянно пытается найти не телефон или выход, а источник сердцебиения.

Рикки следовал звуку барабана всю дорогу в длинный, высокий коридор, потолок которого возвышался так высоко над ним, что возможно это было просто пустое небо. Что-то царапнуло спину, он резко оглянулся, сзади ничего не было. Его посетила мысль, что возможно всё это сон, когда он почувствовал, как острые ногти человека схватились сквозь рубашку, заставляя кожу гореть, но никого не было. Он был один в зале. Стиснув зубы от боли он пошел дальше к звуку, проходя запертые двери по обе стороны без окон. В каком-нибудь кошмаре они были бы точно закрыты, но он пытался открыть каждую, на всякий случай. Внезапно он был уверен, что эти крики ранее он слышал именно из этой прихожей. Что кто-то за дальней дверью справа рыдал так громко, что было слышно в его камере. Сердцебиение направило его прямо к источнику.

И когда он дошел до последней двери справа, она была открыта, как и его. Ещё одна халатность, разумеется. Он должен зайти внутрь, спастись от когтей царапающих за его спиной и найти пульс сердцебиения, что гремел в ушах. Теперь это было его собственное сердцебиение, его собственный пульсирующий страх.

Он остановился перед дверью и заглянул внутрь, царапающие ногти оказались внутри него, разрывая живот и поднимаясь к горлу. Не было никакого крика и сердцебиения, просто тишина. Затем он увидел ее. Маленькая девочка стояла в пустой комнате, в ночной рубашке, рваной и грязной. Она поворачивалась медленно, кругом, вокруг и вокруг, но под каждым уголом Рикки видел просто длинные, грязные волосы.

Не было видно лица под волосами, но почему-то он чувствовал ее глаза. Ее глаза были там, наблюдая, оценивая. . Он был частью этого места теперь. Он был замечен.

Глава 3

К утру он чувствовал себя получше, проснувшись с «Некуда Бежать» в голове. Просто беспокойный сон, решил он. Он никак не мог выбраться из комнаты посреди ночи. Чтоб убедиться он проверил ступни. Чистые. Надо признать, это было большим облегчением.

Обратно к плану А: найти телефон. Его родители-или по крайней мере его мать вернется за ним, и скоро. Она не могла жить без своего маленького медвежонока. Она хотела вернуться за ним, с Бутчем или без него, потому что была слишком хрупкой и нежной, чтоб удержаться. Это не было обвинением, просто правдой.

И черт возьми. Он почти добился своего в приемной, но Бутч всё испортил. Поэтому она так быстро вышла замуж после исчезновения отца. Спустя год суд дал ей развод, основанный на «отказе», Бутч уже был в их жизни к тому времени, как будто выжидал момент, чтобы занять место его отца. Она не могла сама по себе, не могла нести ответственность за что-либо. Рикки не был уверен, ненавидел ли он свою мать, но он определенно испытывал к ней неприязнь. Все же, он надеялся, что кровь может быть жиже воды и он добьется свободы в конце концов.

Совсем скоро он будет снова в Бостоне, в своей комнате, окруженный постерами Пола и Джона, своей одеждой и вещами, книгами и бейсбольными карточками. Он, вероятно, даже вернет Бискейн — его настоящий билет на свободу, которым он едва успел воспользоваться до этой строки прославленных тайм-аутов.

Рикки уже представлял это: окна опущены, играет музыка, весенний ветер, несущий славный аромат гамбургеров и хот-догов, шипящих на десятках пригородных грилей. . Мама, по крайней мере, позволила ему вчера взять последний гамбургер, прежде чем они добрались сюда, но Бутч отказался переключать радио на другую волну, кроме бейсбола.

Раздался короткий, робкий стук в дверь. Рикки сел в кровати, а затем качнул ногами по краю, запустив обе руки через смятые волосы, когда дверь открылась, и рыжая медсестра с добрым лицом вошла внутрь.

— Привет. Я не помешала?

Рикки фыркнул, вставая, и прислонился к кровати.

— Это что-то типа шутки у вас здесь?

Не сказать, что она красивая. Скорее безобидная. Чистая. И примерно с такими же острыми углами, как кран оригами. Она смотрела на него, явно недоумевая.

— Оу, нет. Я не шутила.

Она крепко держала блокнот к груди.

— Я медсестра Эш, и я буду заботиться о тебе здесь в Бруклине.

— Эш. Медсестра Эш. Ха. Довольно подходящее мрачное имя для этой прелестной темницы.