Миг бесконечности 2. Бесконечность любви, бесконечность печали... Книга 2

По серому лицу Ладышева скользнула тень…

Катя проснулась от приглушенного шума за дверью… Отец с Ариной Ивановной о чем-то негромко спорили. Мягкий женский голос периодически прерывался немногословными буркающими репликами. Судя по расслышанным фразам, спорили о теплице, в которой дозревали перцы и помидоры: открывать или с наступлением осени держать закрытой даже днем. В том, что в итоге Александр Ильич согласится с супругой, дочь не сомневалась: в домашних делах он всегда уступал женщинам. Но поспорить было для него делом чести.

«С такими, как мой папа, хорошо дружить, хорошо быть любимым ребенком, да и то на расстоянии. Но жить под одной крышей — не-е-ет! Даже по любви!» — припомнила она разговор с Оксаной перед отправлением поезда.

Шум за дверью стих, по всей видимости, супружеская чета отправилась к предмету утреннего спора.

«Семь утра, — Катя посмотрела на часы: учитывая разницу во времени, Марта поспит еще с час, а значит, и у нее есть шанс выспаться. — Спи, моя милая, спи, солнышко! Надо набираться силенок перед операцией…»

…В первые дни января из уст врачей прозвучала ориентировочная дата: начало декабря. К этому времени ребенку исполнится четыре года, масса тела (Марта от рождения была мелковатой) достигнет нужной цифры, и для растущего организма потребуется стабильная работа сердца. Иначе рано или поздно сердечко перестанет справляться с нагрузкой. Здесь важно не упустить момент. И тут же огорошили: надо искать деньги на операцию. Они уже связывались с фондом, оплатившим две предыдущие, но, к сожалению, получили отказ: с начала текущего года фонд не обеспечивает лечение Марты Евсеевой. И выдали на руки два счета: один — за плановый прием в кардиоцентре, второй — с приблизительной стоимостью операции. Такая же пугающая нулями цифра, как и четыре года назад. Катя даже дышать перестала, когда ее увидела.

О том, что предстоит еще одна операция, она всегда помнила, но как-то абстрагированно: два хирургических вмешательства, длительные послеоперационные периоды далеко позади, на плановых консультациях успокаивали, что все в пределах нормы, девочка развивается по возрасту. Прогнозы врачей звучали оптимистично, и, глядя на дочь, Катя боялась даже представить, через что им обеим снова придется пройти. Душа сжималась в комок, леденела от мысли, что к нежной коже малютки снова прикоснется скальпель, тельце будет опутано проводами, датчиками, трубочками. Хотелось схватить кроху, крепко-крепко прижать к себе, убежать на край света и никому не позволить сделать ей больно!

Поэтому старалась лишний раз не думать об операции, верила Генриху, убеждавшему, что по правилам фонда, взявшего под свою опеку Марту, ее обязательно доведут до полного выздоровления. Он с ними постоянно на связи, так что Кате не о чем волноваться.

И вдруг такое известие! Господи, за что ее ребенку выпала такая участь?! В чем она виновата? Или же дочь вынуждена расплачиваться за материнские грехи?

Теперь, оглядываясь назад, Катя понимала, что действительно во многом виновата сама, что, как тот страус, прятала голову в песок… Неужели таким образом она надеялась отсрочить операцию или же вообще отменить ее за ненужностью?

Сложно описать состояние матери, когда с бумагами в руках она покидала кардиологическую клинику: гулкая пустота в голове, полная прострация… Она словно выпала из жизни: вне времени, вне пространства. И если бы не Марта, которая, держась за мамину руку, что-то привычно щебетала, вряд ли Катя дошла бы до парковки и нашла собственную машину. Все, что она делала, было на уровне выработанных рефлексов: открыла дверь, усадила девочку в автокресло, завела двигатель, тронулась с места и… едва не врезалась в проезжавшую мимо машину. Резко затормозила опять же на уровне рефлекса: заметила движущуюся стену. Длинный грузовой прицеп прогромыхал прямо перед носом, чудом не задев бампер!

Это мигом привело Катю в чувство: что она себе позволяет?! Ей надо собраться, взять верх над эмоциями! Да, ее дочери необходима операция, на которую у нее нет денег. Пока нет. До декабря еще далеко, почти год, и она обязательно что-нибудь придумает! Она на все готова, лишь бы ее дочь жила!!!

«Когда-нибудь ты поймешь, на что мне пришлось пойти ради тебя, — перед тем как закрыть глаза, Катя снова с умилением посмотрела на профиль дочери. — Поймешь и простишь… За все…»

Юрий Анисимович бездвижно сидел в инвалидном кресле: то дремал, упираясь взглядом в пандус за окном, то наблюдал за проходившими мимо людьми. По некоторым можно было сверять часы: вот просеменила почтальон, вот появилась хмурая уборщица подъездов. Вот-вот от расположенной во дворах школы начнет разбегаться детвора, что будет означать окончание первой смены. А он все так же будет сидеть у окна, смотреть, замечать знакомые лица, запоминать новые…

В прихожей щелкнул замок входной двери. Ключи от квартиры были у троих: у сиделки, которая недавно ушла в поликлинику, и у сыновей. Младший жил в противоположном конце города и, имея двух малолетних детей, появлялся редко. И уж тем более в первой половине дня ждать его не стоило: часто работал по ночам, писал программы и до обеда отсыпался.

«Максим, больше некому, — легкая улыбка скользнула по покрытому морщинами лицу. — Мог ли я думать, что именно он станет моей надеждой и опорой?»

— Батя, привет! — сын мелькнул в проеме. — Я еды привез.

На кухне послышался шорох пакетов, хлопнула дверца холодильника, Максим появился в комнате:

— Распихал по полкам: сам разберешь или Татьяну попроси.

Высокий, крепкий, подтянутый, с ежиком коротко стриженных волос. В отличие от младшего сына-погодка, послушного и покладистого отличника, старший с рождения доставлял родителям одни проблемы: никого не слушался, дрался, отказывался учиться. И вообще: делал что хотел. А потому и садик, и школу отец вспоминай с тихим ужасом. Несмотря на то, что супруга работала завучем, среднюю школу сын вряд ли окончил бы — до определенного момента в дневнике были сплошные тройки и двойки. В старшие классы таких не брали, в лучшем случае удалось бы пристроить в какой-нибудь колледж. Если до этого не упрячут в колонию для несовершеннолетних.

И вдруг случилось чудо: сын занялся спортом, перестал драться, стал хорошо учиться и даже поступил в институт физкультуры. И на жизнь сам себе зарабатывал: с первого курса подрабатывал охранником в ночном клубе. Где и кем работал после института, Максим особо не делился, а Юрий Анисимович и не расспрашивал: самостоятельный, не хочет рассказывать, ну и ладно. Знал только, что продвинулся на охранном поприще, стал начальником. Вот и хорошо. Главное — денег не просит.

После того как сын стал жить отдельно, виделись они редко. Иногда Максим заезжал днем, когда родители были на работе, гулял с собакой, оставлял подарки к праздникам на тумбочке в прихожей. Нечастые семейные посиделки своим присутствием тоже не жаловал, объясняя: работа. Под этим предлогом отказался фотографироваться с семьей во время избирательной кампании матери, чего та ему так и не простила: не сын, а отрезанный ломоть.

И вдруг такая неожиданная забота об отце, ставшем инвалидом!

— Спасибо, сынок! — едва не прослезился Юрий Анисимович. — Если бы не ты…

— Пап, хватит, — остановил его сентиментальный порыв Максим. — Как Татьяна готовит? Доволен? Кстати, где она?

Татьяной звали новую сиделку. С прежней пришлось расстаться около месяца назад: отцу не нравилось, как та готовила. Точнее, не устраивала она его по другой причине: молчаливая, ни о чем с ней нельзя поговорить, так как ничего не знает. А ведь ему хотелось обсудить с кем-то те или иные события в мире, порассуждать, поспорить.

— За рецептами пошла, потом в аптеку. Готовит сносно, — скривился Обухов-старший. — Каши, супы разные… Только мне это уже поперек горла. Другой еды хочется, такой, как ты привозишь.

«А губа у бати не дура, — Максим усмехнулся. — То, что я привожу, небось и в лучшие годы не пробовал».

Блюда перед поездкой он заказывал у шеф-повара заведения, в котором работал: хотелось побаловать отца хорошей кухней. Мать в пристрастии к готовке никогда не была замечена, да и отец, кроме яичницы, ничего не умел. Общественники: то собрания, то заседания. Нередко холодильник дома был совершенно пустой, и если бы не спорт, то в старших классах дефицит массы тела Максиму был бы обеспечен. А так еще и брата подкармливал.

— Она звонила? — поинтересовался он, заранее зная ответ.

«Она» — так с некоторых пор Максим называл мать.

— Лучше бы вообще не звонила. Поругались, как всегда… Снова напомнила, что я испортил ей жизнь, разрушил карьеру, что из-за меня она лишилась депутатства. Врет: ее ведь предупреждали, что только на один срок выдвигают. А дальше — или пенсия, или обратно в школу. Всё надеялась в Министерство образования устроиться. Смешно: уж я-то знаю, какая там очередь из своих! Поставили руководить центром досуга — пусть и за это спасибо скажет. И тебе, сынок, спасибо, что в эту квартиру меня определил: остались бы с ней на одной жилплощади — убила бы, — жалобно завершил Юрий Анисимович. — А я даже сдачи дать не могу… И работы лишился, и семьи, и инвалидность заработал…

«Был бы умнее — ничего не потерял бы», — не согласился сын, но промолчал.

Не стоило лишний раз расстраивать отца. Ничего уже не изменить.

— Ладно, я поехал, — Максим глянул на часы. — Ночь не спал, дел много.

— Ты береги себя, — на прощание снова едва не пустил слезу Юрий Анисимович. — Никого у меня, кроме тебя, нет.

— Ладно тебе, батя! Держись. Если в ближайшие дни не появлюсь, не волнуйся: Татьяне за месяц вперед заплачено. Всё. Позвоню.

Услышав, как защелкнулся замок, Юрий Анисимович посмотрел в сторону опустевшей прихожей, вздохнул, снова подъехал к окну и вернулся к прерванному занятию: изучал пейзаж, рассматривал прохожих, дремал. Такое времяпровождение за последние годы стало для него привычным, мог часами сидеть в инвалидном кресле, не реагируя ни на приход, ни на уход присматривающей за ним женщины, ни на еду, которую она ему готовила.

С тех пор как Обухов оказался в инвалидном кресле, жизнь потеряла для него смысл: никому не нужен, никто о нем не вспоминает, никто не звонит. Разве что сын, с которым был прописан. Сам Максим здесь не жил и квартиру выбирал, учитывая потребности отца. Двушка на первом этаже устраивала по жизненно важной причине. Ранее в ней также жил человек с ограниченными возможностями, а потому внутри помещения не было узких мест, мешающих проезду коляски, хватало разных поручней, приспособлений, выключатели, краны и прочие мелочи располагались на расстоянии вытянутой руки. При этом почти всем можно было управлять при помощи специального пульта, в том числе раздвижной дверью-окном, за которой располагался пандус для съезда во двор. Правда, выезжать Юрий Анисимович не любил: никак не мог привыкнуть к любопытным или сочувствующим взглядам. Всю жизнь старался держаться в тени, а тут на тебе: у всех на виду в инвалидной коляске!

Так что, с его точки зрения, зря Максим тратился. Но у того был свой резон: не пришлось ничего переделывать, перепланировать, обивать пороги различных инстанций, получая разрешение на перепланировку и оборудование съезда прямо из окна. Всё уже сделали до него. Жившая за океаном дочь таким образом заботилась о доживавшем век родителе, категорически отказавшемся к ней переехать. Соответственно, после его смерти желала получить за оборудованную по последнему слову техники квартиру немалые деньги. Вот только кто же купит двухкомнатную «распашонку» на первом этаже пусть и в кирпичном, но довольно старом доме? Так что специфическая квартира больше двух лет дожидалась нового жильца. Впрочем, сколько сын за нее заплатил, Юрий Анисимович не вникал. Гораздо больше он переживал из-за молчавшего телефона…

После многочисленных курсов реабилитации и санаториев ему удалось восстановить речь, функции основных органов, но ноги так и остались словно чужими. Особенно правая, которую он вообще не чувствовал и которая усыхала на глазах. Не помогали ни массажи, ни процедуры. Что только не перепробовали! А ведь всего шестьдесят с небольшим: еще жить бы да жить, бегать да бегать! И работать. Пенсионный возраст увеличили, и уж он-то точно что-нибудь придумал бы, чтобы продлили контракт. Эх, вернуться бы хоть на недельку на прежнюю должность и вышвырнуть с работы всех неблагодарных, всех, кому помогал, кого продвигал и кто с легкостью его забыл!..

Предатели! Все оказались предателями! Бог с ним, со сменившимся накануне его инсульта руководством, к которому он не успел найти подход. Но те, кто заискивал, лебезил, носил коньяк по праздникам, пытался подружиться?! Да как они могли?! Он и припомнить-то всех не мог! Благодаря его стараниям, теперь руководят отделениями, больницами, поликлиниками! И при этом никто палец о палец не ударил, чтобы отправить его за государственный счет на реабилитацию в зарубежную клинику. А ведь там ему наверняка могли помочь! Все, что он заслужил, — отечественная инвалидная коляска! Как насмешка. Максим ее даже не распаковывал: в квартире уже была коляска — настоящее чудо техники!

Вспомнив об этом, Юрий Анисимович разволновался, на что тут же отреагировала сердечно-сосудистая система: в висках запульсировало, в ушах зашумело. Нажав кнопочку на подлокотнике, он подкатил к холодильнику, ткнул еще одну кнопочку на пульте: дверца распахнулась, и из нее выехала емкость с аккуратно рассортированными лекарствами. Дрожащими пальцами он выдавил из пластин несколько таблеток, забросил в рот, запил водой из прикрепленной к коляске чашки с крышкой и замер, прислушиваясь к организму.

Вроде легчает. Переехав в комнату, с помощью хитрых колясочных приспособлений Обухов перебрался на диван.

«И где эту Татьяну черти носят? Сто раз можно было вернуться… Так и помрешь один-одинешенек…»

И вдруг ему стало так себя жалко, что в уголках глаз снова показались слезы. В прихожей послышался звон ключей, хлопнула дверь.

«Татьяна вернулась… А вот не дождетесь! — мигом воодушевился он. — Я еще поживу, назло вам всем поживу! Дождусь, когда вы все, кто так подло меня бросил, начнете терять свои посты, здоровье и один за другим уйдете в мир иной. А я буду наслаждаться, читая про ваши отставки, радоваться некрологам. Хотя бы для этого стоит жить! Пусть и в инвалидной коляске…»

Максим вышел из подъезда, сел в поджидавший БМВ и скомандовал:

— В клуб.

Набрал номер в телефоне:

— Ну, что там?.. Как? Они ее вообще не выгружали?! — лицо его помрачнело. — Плохо, что нет информации… Сегодня. Другого шанса не будет… Не знаю, как! Думай! Всё, позвоню… Ночью снова в Колядичи, — закончив разговор, хмуро кинул он водителю.

— Максим Юрьевич, а на чем? «Фиат» батя с утра в работу взял, на подъемнике он. Отец и так ввалил за то, что машиной клиента без спроса пользовался. Рано утром приехал, заметил, что движок еще теплый, отобрал ключи от мастерской. Не на этой же ехать!

— Если других вариантов не будет, то придется на этой, — ответил Обухов-младший. — Номер прикроем. Подумай, Артем, как это быстро сделать.

— Понял, Максим Юрьевич, — кивнул тот…

— …Итак, подведем итоги, — Ладышев окинул усталым взглядом собравшийся в кабинете руководящий состав компании. — Владимир Иванович, доложите, — обратился он к Красильникову.

— Значит, так. Сегодня представители концерна проверили еще две установки из возврата. Обе работали штатно. При разборке никаких нарушений технологии не выявлено, — по голосу чувствовалось, что он рад этому факту. — Как мне показалось, японцы в недоумении.

— Не только они, — усмехнулся Ладышев. — Я продолжу… После обеда я, Владимир Иванович и Дмитрий Александрович были приглашены представителями концерна на совещание. Были и инженеры, которые выезжали к заказчикам, где подписывали акты о нештатной работе именно тех установок, к работе которых сейчас нет претензий. Акты подписывал и лично Хисао Комодо: как вы знаете, инженер по гарантии нам не подчиняется, отчитывается напрямую руководству. Сейчас Комодо в больнице в предынфарктном состоянии… — Шеф опустил голову. — Качество сборки в итоге мы доказали, но, пока не найдем причину отказов, никто не снимает с нас ответственности. Учитывая происходящее, с сегодняшнего дня и до выяснения обстоятельств я останавливаю работу предприятия, — подчеркнул он голосом. — Приказ уже подписан. Все сотрудники, кроме руководящего звена, с завтрашнего дня отправляются в отпуск за свой счет, доступ в здание им будет закрыт: сегодня при выходе все обязаны сдать пропуска. Уведомите подчиненных…

Повисла абсолютная тишина, словно присутствующие в кабинете перестали даже дышать.

— Продолжим… Дмитрий Александрович, — обратился Ладышев к главному инженеру Пучкову, — напомните присутствующим технологический цикл сборки: поэтапно, до мелочей. Владимир Иванович, запишите все мнения и версии: на каком этапе сборки, хранения или транспортировки могла возникнуть проблема. Работайте. Я скоро вернусь…

— Начнем… — главный инженер нажал на пульте проектора кнопку: на окнах поползли вниз роллеты, за столом шефа опустился экран, на котором появилось подробное изображение производственных площадей. — Значит, так…

— …Ну, привет, родной мой человечище! — влетевший в кафе Потюня сразу высмотрел сидевшую за столиком Катю, мигом оказался рядом, сгреб ее в охапку и крепко прижал к себе.

— Веня, а где твой живот? — не без труда освободившись от жарких объятий, изумилась Евсеева. — Ты разродился?

— Ага! Удачно! — подхватил шутку друг.

— Невероятно! Ты сколько сбросил?

— Почти пятнадцать килограммов! — Потюня гордо втянул и без того опавший живот и выпятил грудь. — И это всего за полгода. Прикинь, каким я стал целеустремленным!

— Глазам не верю! Ты писал, что решил заняться собой, но чтобы такими темпами!.. Молодец! Даже завидно! — не удержалась она и тут же поделилась своим «горем»: — Зато у меня плюс десять кэгэ за четыре года. Тот же вес, что и до беременности после гормонов. Хнык!

— А ты мне такая даже больше нравишься, — Веня внимательно посмотрел на Катю. — Щечки, румянец… Как вспомню тебя во время токсикоза — кожа да кости! Хотелось обнять и плакать! Тебе эти килограммы определенно к лицу! Никого не слушай: женщина должна быть женщиной, а не вешалкой. Это я тебе как мужчина говорю.

— Ага, а сам как же? Я тебя таким стройным и не припомню.

— Да я сам себя таким не помню! Еще пятнадцать килограммов сброшу — стану почти таким, как в студенческие годы. Хотя и тогда тонким и звонким меня можно было назвать с натяжкой.

— Признавайся, что тебя сподвигло? Или… кто? — посмотрела она на друга игриво. — Женщина? Новая любовь?

— Почему обязательно новая?

— Подожди… Так-так… Попробую сама догадаться… Неужели Галина?!

Веня смущенно опустил голову затем поднял довольный взгляд.

— Ничего от тебя не скроешь, Проску… Ой, прости, Евсеева. Как была рентгеном человеческих душ, так им и осталась.

— Ты мне льстишь. Не забывай, что я кое-что знаю о твоей жизни. Но мне не терпится узнать, как ей удалось уговорить тебя похудеть!

— А что рассказывать? Началось с того, что около года назад я загремел в больницу: сердце, гипертония…

— Да, помню. Ты тогда пропал на неделю…

— Если бы на неделю! Почитай, месяц отлеживался. Не хотел тебя волновать… На лестнице в арендованную студию стало плохо, упал, потерял сознание. Скорая, больница… Можно сказать, меня Денис спас: обещал со светом помочь, немного опоздал, шел следом, наткнулся на мое бесчувственное тело, вызвал скорую, позвонил матери. Галка тут же в больницу примчалась: ухаживала, поесть-попить привозила, с докторами общалась. Прикинь: я едва повторно сознание не потерял, когда пришел в себя и ее лицо увидел. Подумал: все, кранты, уже на небесах. Она ведь все эти годы даже разговаривать отказывалась! А тут…

— Ничего себе! Ты ни словом не обмолвился, что всё так серьезно.

— А смысл? Чтобы еще и ты переживала? Мне Галки с лихвой хватило. После больницы к себе домой забрала, выхаживала, на реабилитации возила, а затем отвела к диетологу. Так что я теперь под полным Галкиным контролем: и мысли, и тело. Говорит, что если бы помер, не простила бы себе. Призналась, что все эти годы продолжала любить, даже несмотря на то, что была в курсе моих похождений! Да если б я знал, я… я к ней давно на коленях приполз бы! Столько лет жизни коту под хвост! Что ж вы, женщины, с нами делаете, что ж вы над нами так издеваетесь?!

— Так и вы с нами не особо церемонитесь… — Катя перевела взгляд в темноту за окном. — Я тоже хотела бы повернуть время вспять, но, увы…

— Кать, ты что, по Виталику страдаешь? — изумился Потюня. — Даже не думай, выбрось его из головы! Или у тебя что-то не так с Генрихом?

— С Генрихом, если не считать, что я его не люблю, все так: свадьба через четыре недели.

— Совсем не любишь? Ни капельки?.. — Веня откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на Катю и вздохнул: — Получается, это я виноват…

— Ты-то здесь при чем?

— При чем… При том, что он тогда тебя тоже искал. Просил сообщить, если узнаю, где ты… А тут Генрих со своей истерикой… В общем, кретин я, Кать.

— Ты о Ладышеве? — уточнила она и нервно усмехнулась. — Да он послал куда подальше и меня, и Марту, когда та еще не родилась!

— Не верю. Это какая-то ошибка. Я помню его голос…

— Отец тоже запомнил его голос, когда решился помощи попросить.

— Погоди… Ты что, даже не сама с ним разговаривала? Насколько я понял, он не знал, что ты беременна от него. Да, да! — горячо заверил Веня, поймав недоуменный взгляд Кати. — Ты и дальше можешь врать, что он — не отец. Но только не мне: я точно знаю, что это Ладышев!

Катя опустила голову. Повисла долгая пауза.

— Узнаю Проскурину, — нарушил молчание Потюня. — Упрямая, принципиальная. Как Евсееву я тебя не знал и пока не узнал. А вот Проскурину хорошо помню… Ладно, извини!

— Извиняю, — промолвила Катя. — Потому что будь я хоть Проскуриной, хоть Евсеевой, ты для меня был и остаешься другом. И ты не прав, Веня. Проскурина уже давно покинула бы это кафе.