Мужество любви

— «Полезны» — не то слово! — сказал он, садясь на стул, который под тяжестью его тела застонал. — Вы можете и должны спасти мою жизнь!

Голос у него как у певчего баса. Под глазами — мешки и легкая синева. Рассказывая о своем деле, он сжимал пальцы крупных, покрытых ссадинами, работящих рук.

— Все началось в прошлом году, в апреле… На заводе решили установить пожарную сигнализацию фирмы «Микет и Женес»… Но «Микеты и Женесы» обходились в солидную копеечку. Тогда, значит, я предложил сигнализацию моей, самбуровской, системы. Посудили-порядили, вроде и дешевле и рациональней чужеземной. Приняли. Без всякого Якова!.. Разрешите воды?

Самбуров наполнил стакан водой (рука у него тряслась), выпил.

— Далее такая картина… Назначили техническую экспертизу. Эксперты признали, что моя сигнализация даст миллионы рублей экономии только на одних железных дорогах! Только по эн-ка-пэ-эсу! Вот ведь штука какая! Меня, значит, премировали. Портрет поместили на доске «Героев пятилетки» — все честь честью.

— Что ж, вполне заслуженно, — заметил я.

— И тут, как гром среди ясного неба, — «специальная комиссия»! Обследовали все электросиловое хозяйство. Принялись за сигнализацию. И так и эдак крутились, вертелись вокруг моей аппаратуры, как бывшие черти перед бывшей заутреней, и — вот!

Он вынул из портфеля пачку бумаг.

— Пожалуйста: акт! Сигнализация убыточна, дает ложные тревоги… И еще десяток всяческих придирок. В общем, сапоги всмятку. Факты, спросите? Никаких! Черная зависть и преклонение перед иностранщиной!.. Правда, не скрою: один раз был ошибочный сигнал. Случайный или преднамеренный — не знаю, но был… Что же вы думаете? Передали дело в прокуратуру! Преступник, а?! И это называется — «поддерживать рабочую смекалку»!

Самбуров вздохнул, замолчал. И — снова:

— Конечно, статейку соответственную подыскали, и меня, раба божьего, — под суд!

Я попросил Сергея Васильевича оставить все документы.

— Имейте в виду: суд через пять дней.

— Учтем.

Он ушел обнадеженным, посветлевшим.

Судьба рабочего-изобретателя вдруг сделалась для меня жизненно важной, близкой, словно все происходило со мной самим. Еще раз изучив документы, я показал их Котову. Он прочитал и безапелляционно заявил:

— Выступать. И в самом резком тоне!.. Травля! Гонение на изобретателя!.. Идем к Шверу!

У меня забрезжила идея.

— А если… знаешь что?.. Если не со статьей выступать, а прямо на суде, общественным защитником? Потом — обо всем в газету! А?

Мы вошли в кабинет Швера. Остановились. В кресле сидела молоденькая посетительница. Швер заливался веселым смехом. Смеялось и юное создание. Мы попятились.

— Куда вы?.. Знакомьтесь: наша новая сотрудница Клава Каледина. А это — Котов, заведующий промышленным отделом. И Дьяков — его зам. Прошу дружить и не тужить! Что у вас?

— Мы… мы потом, — Котов стушевался.

— Говорите, посторонних здесь нет.

Котов разложил документы Самбурова, начал излагать суть дела. Я присел на «эшафот» и поглядывал на Каледину. Худая, высокая, ямочка на щеках… А глаза-а!..

— Слышите, что предлагают, — обратился к ней Швер. — Выступить с общественной защитой на суде по делу одного изобретателя.

— Очень интересно! — живо подхватила Каледина.

— У вас, в Свердловске, подобное было?

— Не слыхала… Но если бывает общественное обвинение, то почему не быть общественной защите?

— Верно! — поддержал Котов. — А дело выиграем наверняка. Его нельзя не выиграть. У Бориса все доказательства в руках.

IV

Наступил день судебного процесса. Зал суда переполнили рабочие Отрожского завода. Пришли Котов, Ильинский. Они спрятались где-то в углу (не хотели меня смущать). В коридоре — милиционер при нагане, на улице — «черный ворон» с распахнутой дверцей.

Среди публики обращал на себя внимание человек цыганской внешности, напоминавший горьковского Макара Чудру: черное от загара лицо, седые шевелящиеся усы и трубка во рту (правда, потухшая, вроде соски). Во время допроса Самбурова он отпускал колкие реплики. Председатель позванивал ручным колокольчиком, делал беспокойному слушателю замечания. Тот умолкал, но вскоре вновь взрывался. И опять позванивал колокольчиком председатель. Наконец, после строгого предупреждения, «Макар Чудра» утихомирился, лишь покусывал мундштук трубки.

Самбуров, отвечая на вопросы судей и прокурора, старался быть спокойным. Но румянец на щеках расплывался все шире и шире.

Вызвали свидетелей. Их четверо. Трое, как на подбор, одного роста, низенькие. Путались, заикались, твердили одно и то же: сигнализация несовершенная и потому, дескать, вредительская. Четвертый свидетель, с плешивой головой, — секретарь завкома. В отличие от своих предшественников, он держался бойко, самоуверенно и договорился до того, что Самбуров, мол, из одного гнезда с вредителями.

Тут «Макар Чудра» снова взвился.

— Черт-те что верещит!.. Свидетелей судить надо, не Самбурова! — кричал он на весь зал. — И в первую голову — вот этого стрекулиста! Он всех готов объявить вредителями! Даже собственную козу, что перестала давать молоко!.. Сукин ты сын!

Председатель вскипел:

— Гражданин! Кто вам дал право так вести себя в зале судебного заседания?

— Мне Советской властью права дадены! Я — монтер заводской электростанции Кувалдин. И не могу слушать брехню! Не могу видеть товарища Самбурова на скамейке подсудимых!

— Тогда выйдите!

— Брехунов гоните, а не меня!

Кувалдин боком повернулся к судьям.

Прокурор — полноватый, осанистый, в узком защитном френче с накладными карманами — произнес короткую речь.

— В ходе судебного следствия государственное обвинение пришло к выводу, что в деле Самбурова нет преступных деяний, — сказал он. — Ошибочный сигнал — результат спешки при установке аппаратуры. Однако преднамеренного действия, а тем более — вредительства государственное обвинение не устанавливает.

— Слышите? Слышите? — вскричал Кувалдин.

Прокурор предложил вынести Самбурову порицание.

Предоставили слово общественной защите. Сердце у меня екнуло. («Только бы не уйти в сторону, не упустить главного!») Я начал говорить (по шпаргалке!) о политическом и экономическом значении для нашей страны рабочего изобретательства, остановился на заключении технических экспертов, на дутом акте «специальной комиссии», на досужих домыслах свидетелей. Но что за деревянный язык у меня? («А ну их, эти тезисы! Только связывают!») Я спрятал шпаргалку в карман.

— В чем же, товарищи судьи, вина рабочего-изобретателя? — говорил я, вырвавшись из-под гипноза бумажки. — Единожды аппаратура ошибочно дала тревогу. Допустим, в системе был изъян. Ну и что же? Сигнализация никуда не годится?.. Автор — «потенциальный вредитель»?! Рассуждая так, мы рискуем посадить за решетку всех изобретателей, чьи агрегаты, станки или аппараты при освоении в производстве допускают перебои. В настоящее время, я спрашиваю, сигнализация Самбурова налажена? Действует?..

— Действует! Действует! — раздались голоса в зале.

— Вот видите!.. Экспертиза по-прежнему подтверждает оригинальность и ценность изобретения Самбурова? Да, подтверждает. А Самбуров — дико подумать! — на скамье подсудимых! Это же наш общий позор! Хотите вы того или нет, но мы являемся очевидцами притеснения изобретателя, недоверия к новой отечественной технике!.. Прошу суд оправдать талантливого механика, нашего товарища в борьбе за первую пятилетку, за социалистическую индустриализацию страны, Сергея Васильевича Самбурова!

С мест — возгласы:

— Правильно!

— Оправдать Самбурова!

Председатель затряс колокольчиком.

Прокурор попросил слово.

— Товарищи судьи! Доводы общественной защиты я полностью разделяю. Свое требование вынести Самбурову порицание — снимаю.

Сначала мертвая тишина… Потом — всплеск рук. На этот раз колокольчик председателя был не в силах воздействовать на публику.

Последнее слово подсудимого.

Самбуров высоко поднял седоволосую голову. Волнуясь, прерывисто заговорил:

— Товарищи!.. Друзья мои!.. Сегодняшний суд вдохнул в меня новую жажду творчества… И представитель «Коммуны», и даже… сам прокурор! — оказались моими верными защитниками… Правда восторжествовала!.. Поверьте мне, я… я в долгу не останусь!

Судьи совещались короткие минуты. Вынесли решение:

— Оправдать!

Вагоноремонтники горячо поздравили Самбурова. Интерес, казалось бы, отдельного человека совпал с интересом коллектива, государства.

Подошел Котов. Пожимал руку Самбурову, поздравлял, радовался его радостью.

— Наш редактор велел подробно описать в газете всю возмутительную историю с вами! — сказал он.

— Правильно! Спасибо!.. в назидание другим!.. А то ведь и кирпичный дом можно разрушить палкой!.. Спасибо вам, товарищи, за все, за все!

Самбурова окружили друзья. Пытались даже качать. Но не так-то легко поднять на руки грузного Сергея Васильевича!

V

Лет шестьдесят назад, после прокладки в Воронеже первой железнодорожной линии, неподалеку от вокзала возникла механическая мастерская для ремонта паровозов и вагонов. В месяц она выпускала сначала два-три, а потом пять — восемь залатанных локомотивчиков. Теперь же на ее месте дымились трубы крупного паровозоремонтного завода имени Дзержинского. Здесь на партийном учете состоял Варейкис. Он часто, как бы ненароком, посещал завод, знал многих в лицо, чувствовал себя в заводском коллективе как в родной семье.

Пришел он и на производственную конференцию, написать о которой поручили мне. Приход секретаря обкома внес оживление, обострил внимание дзержинцев. Варейкис, слушая доклад директора завода, подбрасывал остроумные реплики. Когда повестка была исчерпана, он поднялся на трибуну.

— Позвольте мне, товарищи, поделиться мыслями о внутреннем и международном положении нашей страны.

Варейкис говорил непринужденно, словно беседовал по душам в кругу близких людей.

— К ошибающимся в политике надо относиться по-разному. Нельзя всех под одну гребенку стричь. У одного — волосы длинные, у других — короткие, а то и совсем их нет, этак можно кое-кому и голову снять!

По сухощавому лицу секретаря обкома скользнула горькая усмешка.

— В некоторых организациях ретивые руководители (я бы еще добавил: пугливые и неумные!) стали выискивать вредителей, и преимущественно в рядах старой инженерно-технической интеллигенции. Какие же, дескать, мы передовые и политически активные, ежели не найдем у себя вредителя?! За примером далеко ходить не надо: все вы, очевидно, читали в «Коммуне» о нелепейшем суде над рабочим-изобретателем товарищем Самбуровым?

— Читали! Читали! — хором ответили дзержинцы.

— Партия не давала и не может давать подобных «установок»! — продолжал Варейкис. — Нельзя случайные ошибки, недосмотры, промахи возводить в степень антисоветских действий, экономической контрреволюции и тому подобное. Вредно это, товарищи, опасно, антипартийно!

Он сделал короткую паузу и стал говорить о международном положении:

о шагающих под красными знаменами пролетариях Польши и Германии, Франции и Венгрии, Болгарии и Китая;

о миллионах безработных в Америке и Германии, ставших жертвами экономического кризиса и выброшенных за борт жизни, как шлак из капиталистической топки;

о крикливых выступлениях в парламентах Запада отпетых реакционеров, поджигателей войны, призывающих к захвату чужих земель, в первую очередь — советских, как единственный, по их мнению, выход из экономического тупика.

— Но, товарищи, — подчеркивал Варейкис, — проведению такой политики за рубежом противодействует рабочий класс, питающий к СССР глубокую симпатию. Рабочие прекрасно понимают и видят превосходство социалистического строя над капиталистическим. И не подлежит никакому сомнению, что в недалеком будущем трудящиеся ряда стран вступят на путь социализма! Однако ни в одной точке земного шара невозможно строить социализм без крепкой, искренней дружбы с нами, без самозабвенной защиты идей Ленина.

Собрание закончилось. Рабочие поднялись и запели «Интернационал». Слова гимна вырывались в открытые двери клуба и плыли по заводскому двору, сливаясь с гудками паровозов на подъездных путях.

Варейкис вышел из клуба. Снег под ногами был мягкий и блестящий. В воздухе уже чувствовалась близкая весна.

У заводских ворот увидел меня.

— Собираетесь писать о конференции? — спросил он.

— Непременно.

— Пожалуй, следует… Попрошу вас в понедельник утром, если можно пораньше, принести вашу статью в обком.

В понедельник, ровно в девять утра, я вошел в приемную секретаря обкома. Телефонные звонки, звонки, звонки. Борис Петрович едва успевал снимать трубки.

— Принесли? — спросил он, здороваясь со мной.

И вышел из-за секретера. В этот момент приоткрылась дверь кабинета.

— В одиннадцать — бюро, — сказал Варейкис помощнику. — Сообщите, пожалуйста, всем.

Кивнул мне.

— Написали?.. Отлично! Прошу заходить.

Он начал читать отчет.

— Что-то здесь, по-моему, не так… Прошу точное передать мысль… У вас есть где записать?.. Пишите!.. «Буржуазия великолепно знает, что коммунисты единственные, действительно последовательные борцы за мир против войны и против тех, кто ее преступно готовит в тайниках империалистической дипломатии»… Записали?.. Так будет точнее!

Варейкис приблизился к окну, продолжая читать.

Вошел Швер. Он ездил в Таловую, объявленную опытно-показательным районом сплошной коллективизации, В руках — дорожный чемоданчик. Поставил его на пол, протер платком запотевшие стекла очков.

— Вы зачем здесь?

— Отчет о конференции… Велел принести.