Мужество любви

В разбитое окно клубами валил холодный воздух. На полу — камень, осколки.

Вбежал милиционер. Испуганно спросил:

— Не попали?

— Как же не попали? Смотрите!

— Эх, мать твою… Извините, товарищ! Тут их цельная банда. Разве уследишь!

Ранним утром, едва засинел день, выездная сессия вынесла приговор: всех четверых — к расстрелу.

У здания школы стихийно возник многолюдный митинг. В принятой резолюции было записано: «Никогда и никому не убить нашей Советской власти!»

…Из Верхней Грайворонки я уезжал в полдень. Сугробы излучали какой-то особенный, очистительный свет, зовущий к жизни.

Вторая глава

I

Первым делом я отдал Терентьеву браунинг.

— Не пригодился? — спросил он, пряча пистолет в сейф.

— Вышло не по Чехову: ружье «висело», а не выстрелило.

— Не в каждой драме стреляют!.. Ну вот что: съездил — принимайся за свои дела. Мне срочно в номер нужно происшествие: кражу, пожар, аварию — что отыщешь!

Я направился к заведующему редакцией Мельникову. В гражданскую он сражался в Чапаевской дивизии. Ранили в ногу. Надел ортопедический ботинок. Мельникова в редакции прозвали Чапаем. Он не возражал, даже был польщен. В редакционном колесе Мельников своего рода ось: принимает и сдает материалы, получает гранки, макетирует номера, следит за графиком выхода «Коммуны».

В коридоре мне навстречу — Живоглядов. Он у нас мастер литературной правки. Расправляется со статьями, как повар с рыбой: выскребет, вычистит, посолит, пожарит и — прошу кушать! Лицо нервическое, глаза то сожмет, то разомкнет.

— Никуда не уходить! — предупредил он. — Звонил Швер из обкома. Придет вместе с Варейкисом.

— А что будет?

— Не знаю. Вече или «сече», но что-то будет. Приказал быть на месте.

Живоглядов двинулся дальше по коридору (ботинки у него скрипят: за версту слышно!). Я вошел в кабинетик-бокс Мельникова, где и двоим-то тесно. Он кому-то давал взбучку по телефону. Потом с пристуком положил трубку на рычаг, встал, взял папку с материалами.

— Написал?

— Так точно, товарищ комдив!

— Давай! Несу Князеву досыл, заодно покажу и твою статью.

Прихрамывая, Чапай пошел к заместителю редактора. А я шмыгнул в нашу библиотеку. Восемь дней не видел «Правду», «Комсомолку»… «Происшествие — успею, сущий пустяк. День только начинается».

Принялся листать подшивки. В Польше полиция разогнала народную демонстрацию… В Турине и Милане рабочие захватили фабрики, выгнали владельцев за ворота… А что у нас?.. Досрочно, к Первомаю, пустить Турксиб?.. Замечательно!.. Три миллиона на строительство Липецкого металлургического комбината?! Прекрасно! Ага, начинаются индустриальные шаги ЦЧО!.. Речь Варейкиса? По какому поводу? Перед рабочими-двадцатипятитысячниками, уезжающими на коллективизацию. Потом прочту, а то Феофан заругается!

В библиотеку влетел Терентьев:

— Борис?! Ты что делаешь?.. Где происшествие?

— Сейчас получишь. Добуду!.. Угрозыск без происшествий — это уже происшествие!

И тут как тут — Чапай:

— Ну, орел, давай к Князеву!

По доброму голосу Чапая понял: с очерком все в порядке.

— Привет, Владимир Иванович, с фронта классовой борьбы! — бодро сказал я, входя в кабинет Князева.

— Здравствуй. Садись. Папиросу хочешь… Да, ты ведь не куришь!

Он щелкнул зажигалкой-пистолетом. Облачко папиросного дыма поплыло к потолку.

— Эксцессы были?

— Были. Анонимку подбросили, судьям грозили… В набат ударили… Запустили камень в окошко служебной избы…

— Да-а, не к теще на блины ездил. В другой раз, смотри, на «свиданье» с кулаками без оружия — и не думай. — Князев поднял на меня смешливые, с монгольским разрезом, глаза. — Прочитал твой очерк. Не получилось.

У меня язык отнялся.

— То ли очерк, то ли передовица — пойми-разбери!.. А местами — памфлет. — Князев почесал щеку кончиком карандаша. — А заголовок? Что это такое?.. «Дворянское гнездо»! Лучше бы не у Тургенева позаимствовал, а у Достоевского: «Преступление и наказание!» — Усмехнулся. — Так не пойдет.

Владимир Иванович, упираясь ладонями в стол, поднялся. Князеву лет за сорок. Длинные, до плеч, волосы. Под пиджаком — белая шелковая косоворотка. Он пошел к дверям, кренясь набок. Рукой держался за колено правой полусогнутой ноги, а левую, сильно укороченную, подтягивал в такт шагу. С детства, говорит, стал инвалидом.

— Завтра утром… чтоб у меня на столе, молодой человек! Слышишь?.. Ты что, онемел?.. Не расстраивайся. Я по десять раз переделываю свои фельетоны. На ошибках учатся. А вам учиться, учиться надобно, молодой человек, да-с!

Я двигался по коридору будто в угаре. «Вот и происшествие, да еще какое!.. И это после того, что наказывал Варейкис, говорил Швер!.. Провал, жуткий провал!»

— Ты куда? — окликнул Князев.

— В Уголовный розыск.

— Что-о? — Он рассмеялся. — Полный назад!.. В конференц-зал, на встречу с Варейкисом.

II

В конференц-зале собрались сотрудники всех рангов. Расселись за столом заседаний и на стульях вдоль стен. А Терентьев успел захватить кресло под часами: здесь он на виду!

— Что ты такой квелый? — спросил меня Котов (сидевший рядом).

— Да ничего…

— Тебе уже объявили?

— О чем?

— Еще не знаешь?.. Молчу, молчу!

Вошел Варейкис. За ним — Швер.

Мы все встали.

— Приветствую вас, товарищи! — Варейкис поднял руку, помахал нам. — Садитесь, садитесь, пожалуйста!

Он сел за стол. (Председательское место занял Александр Владимирович.) Обвел взглядом всех присутствующих. Наклонился к Шверу, что-то сказал. Оба уставились на Терентьева, заулыбались. Феофан заметил, что на него смотрит начальство, потер ладонью преждевременную лысину, тянувшуюся через всю голову, и, поудобнее расположившись в кресле, закинул ногу за ногу.

— Так с чего начнем? — Варейкис обратился к Шверу.

— Peut-on fumer?[1] — Александр Владимирович сверкнул глазами.

— Пожалуйста!.. — (Швер заговорил по-французски! Намек понятен!) — Недавно мне довелось побывать во Франции. Поездка-то в общем интересная, даже скажу — поучительная. Я мог бы привести уйму интересных фактов. Но сегодня хочу коснуться главным образом сельского хозяйства.

Варейкис делился впечатлениями о французской деревне. Я слушал одним ухом. Все думал о провале с очерком. «Если спросит, что сказать?..»

— По разным департаментам Франции я проехал на автомобиле более шестисот километров, — рассказывал Варейкис. — Повсеместно сокращаются посевные площади, особенно под зерновыми и картофелем. Механизация едва зарождается. На всем пути я встретил два-три плохоньких «фордзончика», вроде тех, что приобрели некоторые наши комбеды…

«Почему у меня так получилось, вернее — не получилось?.. Очевидно, опыта не хватает. Сразу его не наживешь… На первом же испытании — двойка с минусом. Если так и дальше пойдет… Нет! Исправлю! Все заново!.. Вот заголовок, чтоб ему пусто было!.. Может — «Сорванные маски»? Плохо. Детектив… «Выстрел в Советскую власть»?.. Очень уж сенсационно… Котыча попрошу, он — в два счета!»

— Нигде в мире, — продолжал Варейкис, — не оказывается такой ощутимой помощи сельскому хозяйству, как у нас. Строится Сталинградский тракторный. Решено соорудить еще более мощный завод тракторов в Челябинске… Ежегодно мы будем иметь сто тысяч новых тракторов. Это — настоящая коммунистическая явь!

— Ох, как правильно! — горячо зашептал Котов.

Варейкиса забрасывали вопросами. Он подробно отвечал. Швер, Князев и Чапай доложили о ближайших планах массовой работы «Коммуны». Стал задавать вопросы Варейкис. Я поглядывал на часы. Стрелки бегут, а я сижу, сижу… Как блин, поджариваюсь на сковородке! Не успею к утру!

Наконец встреча закончилась. Я — к выходу. Вдруг:

— Дьяков, на минуточку!

Позвал Швер. Он и Варейкис стояли в проеме дверей, выходивших в приемную.

— Не вышло? — обратился ко мне Варейкис, улыбаясь.

— Выйдет! — твердо проговорил я.

— Что — выйдет… Да вы о чем? Вы были или не были в Верхней Грайворонке?

— Был, был! — спохватился я. («Чуть впросак не попал!»)

— Так вот я и говорю: не получилось у них. Ни угрозы, ни набат не помогли. Сам народ не допустил!.. По заслугам дали и Найденовым и Зайцевым… этим дворянским последышам! — энергично произнес Варейкис.

«Вот и заголовок!» — подумал я.

В узком тамбуре подъезда на меня надвинулась круглая котиковая шапка и роговые очки: наш ученый-журналист Ильинский, ярый патриот Курской магнитной аномалии. Попробуйте упомянуть о ней — заговорит! В такие минуты у него даже исчезают на лице лучинки морщин.

— Здравствуйте, Лев Яковлевич!.. Из Курска?

— Только что с поезда! — Он, точно клещами, вцепился в пуговицу на моем пальто. — Представляешь, в Салтыковском магнитном хребте, если копнуть метров, скажем, на сто, — руда! Самая настоящая руда. Без дураков!.. Образчики — вот! — Ильинский потряс тяжелым фанерным баулом. — Бить надо во все колокола! Бурить, и бурить! Ты не поверишь: толщина железистых кварцитов достигает — мама моя!.. — тысячи метров!

— Верю, верю!..

Я выскочил на улицу, пробежал несколько шагов и вломился в переполненный трамвайный вагон.

Утром на столе у Князева лежал мой очерк «Месть дворянских последышей».

— Теперь — заметано! — сказал он. (Владимир Иванович — заядлый преферансист и любит карточные термины.) — И заголовок на месте. И написано на нерве.

— Спасибо! («Фу, камень с души».)

Я метнулся к двери.

— Погоди!.. Вечно летишь куда-то!

— Репортерская привычка.

— С завтрашнего дня ты уже не репортер.

— То есть… как?!

— Будешь в промышленном отделе, замом. Котыч настоял. Терентьев возражал, но Швер и я благословили.

(«Котыч, друг мой!.. Так вот о чем он вчера заикнулся!»)

— Я ведь, Владимир Иванович, не экономист и не производственник…

— Ничего! Настоящий журналист все должен уметь… Чтобы человека научить плавать, его обычно бросают в речку! — Князев засмеялся.

— А если утону?

— Вытащим и похороним!

III

Наступила новая полоса в моей редакционной работе. Котов был доволен, улыбался.

— А не превращусь ли я в твоем отделе, Котыч, в «мороженого судака», как называет дядюшка Гиляй[2] комнатных журналистов.

— Какой «комнатный»?! Да у нас широчайшее поле работы: заводы, стройки, транспорт!.. Гм, «мороженый судак», скажет же!.. Ты можешь поднимать, понимаешь, вопросы все-со-юзно-го значения. Будешь и очерки писать и фельетоны. О, чуть не забыл!.. Звонил изобретатель Самбуров, из Отрожек. У него какое-то горящее дело. Я сказал, чтоб обратился к тебе. В три часа придет. Разберись и, если дело стоящее — бросайся в бой!

Самбуров пришел ровно в три. Тучный, с бетховенской седеющей шевелюрой.

— Самбуров, Сергей Васильевич. Изобретатель, механик, электрик и прочая, прочая, прочая.

— Рад познакомиться!.. Берите стул!.. Чем можем быть полезны вам, Сергей Васильевич?