Помоги проекту - поделись книгой:
Переплыв океан, пуритане вскоре стали свидетелями страшной эпидемии оспы, которую они сами же и принесли в Новый Свет. Индейцы Массачусетса умирали сотнями у них на глазах, отчего «
Поскольку пилигримы считали себя вторым богоизбранным народом, пришедшим в неизведанные земли строить «сияющий град на холме», они часто искали в Ветхом Завете параллели с происходящим. Америка под пером ряда пуританских богословов представала Ханаанской землёй, которую Бог обещал дать в наследство cвоему народу. Как говорится в книге Исход, «
На греховность индейцев явно указывало то, что пуританское миссионерство, за которым не стояли мощь и богатство Ватикана, оказалось менее успешно, чем католическое. С другой стороны, и сами пуритане не проявляли должного усердия в христианизации: они полагали, что раз население Америки сразу не отзывается на слова Святого Писания, то такова воля Бога, отвергающего этих существ.
Образ жизни и обычаи индейцев поселенцы также не понимали, вопрос об их принадлежности к человечеству вызывал споры. Кто-то допускал, что жители Америки — потомки Ноя, которые выродились в дикарей. Иные полагали, что это вообще создания сатаны. Среди части пилигримов зрела уверенность, что местное население должно быть окончательно уничтожено — так же, как ветхозаветные ханааняне. И хотя другие не разделяли этих взглядов, но отношения с индейцами, поначалу вроде бы добрососедские, постепенно пропитывались отчуждением и антагонизмом. Как писал Л. Сеа, «
Такая аттестация переселенцев, разумеется, не значит, что индейцы всегда были мирными, никогда не совершали набегов на колонистов или, скажем, не практиковали жестоких пыток. Всё это было. Но трагическую судьбу коренного населения Северной Америки определила именно базовая пуританская установка — отказ от вовлечения аборигенов в свой круг в сочетании с постоянной территориальной экспансией. В
В течение следующего столетия идея богоизбранности американских пуритан развивалась и шлифовалась в связи с их успехами. По словам Арнольда Тойнби, «
В первую очередь это доктрина предначертания судьбы (Manifest Destiny), которая окончательно оформилась к середине 1840-х годов для обслуживания планов расширения американской территории.
В это время американское общество было охвачено эйфорией после череды крупных успехов — завоевания независимости, выгодной покупки Луизианы у Франции и аннексии Флориды. Публицисты всех мастей призывали правительство не останавливаться на достигнутом: Соединённым Штатам, формулировали они, cвыше предназначено распространиться на весь континент, так как американская цивилизация превосходит прочие.
Она исключительна, ибо впервые в истории защищает права и свободы человека. Под влиянием этой концепции в 1845 году США осуществили захват Техаса, а позже разгромили мексиканцев и приобрели земли современных штатов Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада и Юта.
Считается, что само выражение Manifest Destiny впервые употребил в 1845 году редактор United States Magazine and Democratic Review Джон Л. О’Салливан в статье под заголовком «Аннексия», рассказывающей о присоединении Техаса. Автор утверждал, что поглощение этой республики есть частный случай действия «общего закона, который движет поселенцев на Запад… Наше явное предначертание — заполнить весь континент, предназначенный Провидением для свободного развития ежегодно умножающихся миллионов нашего населения»[203] (под «нашим населением» О’Салливан подразумевал исключительно белых людей; мексиканцы, негры и индейцы в это сообщество не входили и ассимиляции не подлежали).
Словосочетание Manifest Destiny cтало штампом американской политической публицистики 1840–1850-х годов. Так, влиятельный журналист и редактор Джеймс Гордон Беннет вскоре провозгласил: «
Постепенно в интеллектуальных кругах США распространилось мнение, что «предначертание судьбы» может указывать и за пределы Северной Америки. В лекции авторитетного философа Джона Фиске, произнесённой в 1885 году, приводится любопытная история о званом обеде, который после окончания Гражданской войны якобы устроила американская диаспора в Париже. Там «были произнесены различные тосты, касающиеся не столько прошлого и настоящего, сколько будущей славы великой американской нации. В общем характере этих тостов географические соображения были очень заметны, и главным фактом, который, казалось, занимал умы ораторов, было небывалое величие нашей страны. “Вот Соединённые Штаты, — сказал первый оратор, — ограниченные на севере Британской Америкой, на юге Мексиканским заливом, на востоке Атлантическим океаном, а на западе Тихим океаном”. “Но, — сказал второй оратор, — это слишком ограниченный взгляд на вещи: определяя наши границы, мы должны смотреть в великое и славное будущее, которое указано нам Предначертанием судьбы англосаксонской расы. Вот Соединённые Штаты, ограниченные на севере Северным полюсом, на юге Южным полюсом, на востоке восходящим и на западе заходящим солнцем”. Энергичные аплодисменты приветствовали это честолюбивое пророчество. Но тут появился третий оратор — очень серьёзный джентльмен с Дальнего Запада. “Если мы собираемся, — сказал этот истинно патриотичный американец, — оставить историческое прошлое и настоящее и пойти по пути Предначертания судьбы, зачем ограничивать себя узкими рамками, установленными нашим соотечественником, который только что закончил? Я вижу Соединённые Штаты, ограниченные на севере Северным сиянием, на юге — прецессией равноденствий, на востоке — первобытным хаосом, а на западе — Судным днём!”»[208]. Автор лекции — идеолог англосаксонской экспансии — комментирует этот анекдот так: «Если вам случится заметить, что мои расчёты неоправданно велики, я надеюсь, вы вспомните, что они, в конце концов, довольно скромны по сравнению с некоторыми другими»[209].
Работа Фиске в высшей степени характерна. Восхищаясь колониальными успехами англичан и американцев, причину которых он видел в исключительной одарённости их расы, философ совершенно не упоминает о том, какую судьбу эти «успехи» принесли другим народам. В его лекции мы читаем: «Никто не может внимательно следить за тем, что происходит сегодня в Африке, не признавая, что это то же самое, что происходило в Северной Америке в семнадцатом веке; и это не может не привести к аналогичным результатам с течением времени. Это обширная страна, богатая прекрасными пейзажами, лесом и минералами, с целебным климатом и плодородной почвой, с большими судоходными реками и внутренними озёрами, которая недолго будет оставаться под властью рыжевато-коричневых львов, длинноухих слонов и негритянских идолопоклонников… Английские исследователи с бесконечными трудностями прокладывают себе путь через нехоженые дебри и следуют по течению Конго и Нила, как их предки следовали по Потомаку и Гудзону… Кто может сомневаться, что в течение двух-трёх столетий африканский континент будет оккупирован могущественной нацией английского происхождения…?» Учитывая уже произошедшую трагедию коренного населения Северной Америки, пророчество Фиске об «аналогичных результатах» звучит более чем зловеще.
«Предначертание» было тесно связано с пуританским расизмом. Как сообщает современная исследовательница, «
После распространения идей Дарвина старый религиозный расизм, казалось бы, получил научное обоснование. Как писал известный американский историк Дж. Прэтт, «если непрерывная борьба за существование между биологическими формами привела к уничтожению непригодных и появлению высших типов, то почему тот же закон не может действовать и в человеческом обществе? Если выживание наиболее приспособленных было законом природы и путём прогресса, то, конечно, более одарённые расы не должны приносить извинения или сожаления, когда они подавляли, вытесняли или уничтожали своих менее одарённых конкурентов. И кто мог сомневаться, что англосаксонская раса, особенно её американская ветвь, обладала теми превосходными талантами, которые давали ей право выжить?»[216].
Таким образом американская концепция Manifest Destiny изначально включала в себя три ключевые составляющие: претензии на землю, идею расового превосходства и постулат об исключительности социальной системы. Всё это оказало серьёзное влияние в том числе на ожесточённые индейские войны, особенно на геноцид коренных народов Калифорнии.
Идеология «Предначертания судьбы» оказалась тесно связана с другой экспансионистской идеей США — так называемой доктриной Монро. Эта доктрина, выдвинутая президентом Джеймсом Монро в 1823 году, требовала от Европы невмешательства в дела обеих Америк. Таким образом всё пространство Западного полушария становилось сферой влияния Вашингтона, который часть американских территорий мог непосредственно присоединить к своему государству, а другую часть — держать под политическим и экономическим контролем.
Ещё одна идеологическая концепция, которая обосновала движение белых американцев на Запад, — американская доктрина открытия. Именно она узаконила
Первым юридическим фундаментом доктрины стала Romanus Pontifex — булла папы Николая V, который в 1452 году разрешил христианам захватывать
«
В XIX веке
При этом речь шла не о каких-то воинственных дикарях. Переселить нужно было пять так называемых цивилизованных племён — чироки, чикасо, чокто, криков и семинолов, чей образ жизни к тому времени был вполне сопоставим с образом жизни «бледнолицых». Известный чешский этнограф, профессор Карлова университета Мирослав Стингл так описывал их достижения: «Чироки открывают собственные школы, их поля возделываются лучше, чем поля европейских поселенцев. Более того, племя быстро развивается не только экономически, но и в культурном отношении. Из его рядов выходит несколько выдающихся деятелей культуры. В числе их был и создатель чирокского алфавита Секвойя. В результате длительного общения с белыми Секвойя пришёл к выводу, что основой могущества и силы европейской цивилизации является письменность. И этот высокоодарённый индейский просветитель разработал чирокское силлабическое (слоговое) письмо…. В 1828 году начала выходить первая чирокско-английская газета “Чирокский Феникс”, а затем и другие издания, печатавшиеся уже только по-чирокски, — “Чироки мессенджер” (1844), “Чирокский альманах” и т.д. Чироки первыми среди североамериканских индейцев составили собственную конституцию и заменили старые племенные советы выборным двухпалатным парламентом!»[218]
Добавим, что чироки приняли христианство. Их правитель, носивший имя Джон Росс, хорошо образованный метис с шотландско-индейскими корнями, в утро депортации возносил молитвы Христу. Между тем американская пресса всё равно настаивала на отчуждённости индейцев от «белой Америки» и категорической невозможности общежития c ними. Президент Эндрю Джексон, главный лоббист Закона о переселении, уверял, что совершается акт величайшего гуманизма, который отвечает интересам индейцев, ведь он сохранит их культуру и обычаи в неприкосновенности. Обращаясь к аборигенам, хозяин Овального кабинета говорил:
«Друзья мои, обстоятельства не позволяют вам процветать в условиях цивилизованного сообщества. Есть только одно средство, к которому вы можете прибегнуть: это перебраться на Запад. И чем раньше вы это сделаете, тем быстрее вы сможете встать на путь развития и изобилия»[219].
В свете сказанного выше о положении дел на землях чироки слова Джексона выглядят образчиком изощрённого лицемерия. Особый цинизм ситуации состоял в том, что Закон о переселении не обязывал индейцев уезжать; те, кто хотел, могли остаться. Но реальная политика чиновников состояла в том, чтобы подтолкнуть к отъезду всеми возможными способами, не брезгуя ничем. В 1838 году, несмотря на несогласие индейцев, выраженное в петиции, содержащей более 15 тысяч подписей, и публичное осуждение этого акта знаменитым поэтом Ральфом Уолдо Эмерсоном, на основании сомнительного документа, который подписала горстка отступников, не имевших на то никаких прав и полномочий, американская армия насильственно изгнала племя на территорию Дикого Запада. Участник высылки, рядовой 2-го полка 2-й бригады горной пехоты Джон Г. Барнетт, так вспоминал те события:
«Беззащитных людей выволакивали из их домов и штыками загоняли на сборные пункты. На моих глазах октябрьским утром под ледяным дождём их как стадо овец погрузили в шестьсот сорок пять фургонов и отправили на запад…
Многие из этих несчастных не имели ни одеял, ни тёплой одежды, ни даже обуви на ногах. Такими их выгнали из домов. Семнадцатого ноября мы попали в бурю с градом и мокрым снегом при минусовой температуре, и до самого окончания нашего путешествия, 26 марта 1839 г., условия существования индейцев были просто кошмарными. Им приходилось спать в фургонах или прямо на земле без огня. Дорога в изгнание стала для них дорогой смерти. Я помню, как только в одну ночь двадцать два человека погибло от пневмонии, усталости, унижения. Среди них была и жена вождя Росса, настоящая красавица. Эта благородная женщина отдала своё единственное одеяло больному ребёнку и осталась под дождём на ледяном ветру безо всякой защиты. Через несколько часов она умерла от воспаления лёгких»[220].
На этом пути чироки потеряли 4000 человек, то есть примерно двадцать процентов или даже четверть своего народа[221]. «Тропой слёз» проследовали и остальные «цивилизованные» племена. Дольше всего сопротивлялись воинственные семинолы. Их нежелание покидать родной дом привело к войне — индейское сопротивление возглавлял вождь Оцеола, широко известный по роману Томаса Майн Рида[222]. Но в конце концов он был пойман и умер в заточении, а его соратники уничтожены или загнаны в лесные чащи. Бывшие индейские земли заняли белые переселенцы.
Интересно, что ровно те же концепты звучали и при захвате мексиканских территорий в 1846–1848 годах. Так, к примеру, Hartford Times писала, «что война (с мексиканцами) неизбежна, поскольку сами небеса призывают американцев спасти эту землю (Калифорнию) из рук недостойных и передать в руки людей, которые знают, как повиноваться воле небес»[223].
Таким образом, в ходе освоения Америки колонизаторы выработали важный идеологический инструментарий захвата чужих земель. Суть его сводилась к следующему:
Очень похожие концепты были выдвинуты нацистами накануне и в ходе нападения на СССР. Однако в нацистской Германии они облекались не только в форму эмоциональных газетных статей; их обоснование состоялось в рамках новой науки, получившей название «геополитика». Этот термин, впервые употреблённый шведским учёным Рудольфом Челленом[224], ввёл в широкий оборот Карл Хаусхофер. Хотя его отношения с Гитлером не стали близкими, но покровительство Гесса сделало географа заметной фигурой в нацистском научном мире. Развивая идеи своего предшественника Ратцеля, Хаусхофер наукообразно и на большую аудиторию доказывал, что существование малых государств рядом с большими это нонсенс и вполне естественно, если крупная держава поглотит их. С точки зрения геополитики территориям Чехословакии и Польши логично находиться в составе Германского рейха[225]. Все эти заявления, оформленные в том числе и в научных публикациях, облагораживали нацистский экспансионизм и придавали ему вид неизбежности[226].
Помимо Ратцеля на Хаусхофера оказал сильное влияние британский мыслитель Хэлфорд Джон Маккиндер[227]. Согласно его выводам, в мире назревает противоборство морских и континентальных держав. Инициатива находится на стороне англичан и американцев, владеющих мощными флотами и контролирующими морские коммуникации. Противостоять им может только евразийский союз, сформированный по оси Берлин — Москва — Токио. Если Англия или США не хотят проиграть, согласно Маккиндеру, они должны всячески препятствовать созданию такого союза. Хаусхофер охотно принял эту модель с той лишь разницей, что он стоял на страже германских интересов и начал обосновывать необходимость германо-советско-японского альянса. Он писал: «Из эпохи расцвета викторианской мировой империи снова доносится предостерегающий голос… Гомера Ли[228] — автора знаменитой книги о мировых делах англосаксов. В этой книге относительно мнимого расцвета Британской мировой империи можно прочитать, что тот день, когда Германия, Россия и Япония объединятся, будет днём, определяющим судьбу англоязычной мировой державы, гибелью богов. Через всю эпоху процветания Британской империи проходит этот жуткий страх перед единственной в своём роде связью, вызывающей ощущение, что силы блокады и изоляции — эти поразительно управляемые искусства, каковыми мастерски владела ещё средневековая Венеция, могли быть обречены на провал в противостоянии с крупным образованием»[229]. Правда, Москве Хаусхофер отводил роль второго плана, утверждая, что она должна полностью отказаться от активной политики в Восточной Европе и повернуться лицом к Азии. Тем не менее в его построениях Россия фигурировала как «младший», но всё же независимый союзник рейха.
Гитлер, однако, переосмысливал эту концепцию по-своему. Принимая идею континентального господства, он считал предпочтительным не договариваться с Россией, а просто завоевать её территорию и присвоить её ресурсы. В пользу этого говорили его расовые предубеждения и антипатия к большевизму, а реверсом этих гитлеровских установок была надежда договориться о разделе сфер влияния с расово и политически родственной Англией. Впрочем, при всей разнице взглядов фюрера и Хаусхофера, и нацистские бонзы, и их приближённые геополитики указывали Германии путь на Восток.
Хотя в Третьем рейхе не появилось устойчивой формулы, которая напоминала бы эффектный американский лозунг Manifest Destiny, категория «судьбы» или «провидения» была крайне характерна для риторики нацистов и лично для Гитлера. В «Майн кампф» будущий фюрер, рассуждая о планах обрести земли на Востоке, ссылался именно на волю высших сил.
«Сама судьба указует нам перстом, — писал он.— Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось её государственное существование и которая одна только служила залогом известной прочности государства»[230].
Для обоснования агрессивных планов Гитлер даже использовал категорию «божественности». Это определённо роднит его взгляды с пуританской религиозной этикой, хотя фюрер и воспроизводил её в образах модерна, на социал-дарвинистском фундаменте. Согласно ему, замысел природы способствует неограниченному деторождению, и лишь потом в ситуации естественного отбора выживают самые лучшие и сильные особи. Люди же ограничивают деторождение и затем «болезненно» борются за выживание каждого (даже самого слабого) родившегося. «Такая поправка к Божественным Предначертаниям, полагал Гитлер, кажется человеку очень мудрой и во всяком случае гуманной, и человек радуется, что он, так сказать, перехитрил природу…»[231] На деле же, по мысли автора «Майн кампф», эти действия уменьшают не только количество представителей своего вида, но и их качество. Из этого прямо следует, что божественный замысел в ином: увеличивать популяцию сильных и не стремиться к выживанию слабых[232]. Эта идеологическая заготовка, предложенная молодым Гитлером, была в ходе национал-социалистической практики распространена на целые народы: гитлеровцы пытались способствовать увеличению числа «сильных и лучших», то есть арийцев, и совершенно не считали себя обязанными бороться за жизнь всех прочих; напротив, обрекали их на смерть.
Интересно, что подобному провиденциализму фюрер оставался верен и гораздо позже. Так, выступая перед выпускниками военных училищ 18 декабря 1940 года (заметим: в день подписания плана «Барбаросса»), он по-прежнему утверждал, что ограничение рождаемости не для немцев, ссылаясь на высшие силы:
«Есть и другой путь. Это естественный путь, и он угоден Провидению: человек должен приспособить жизненное пространство к численности своего народа. Другими словами, он должен принять участие в борьбе за землю…»[233] Народ, проигравший это сражение, заключал лидер нацистов, «должен будет уйти»[234].
Риторика «предначертания судьбы» грядущей войны за пространство была характерна и для других нацистов. Даже Отто Штрассер — оппонент Гитлера внутри НСДАП и будущий эмигрант — в своей работе «14 тезисов о германской революции» писал: «Германская революция отказывается править другими народами и эксплуатировать их. Она хочет не больше и не меньше, чем достаточное жизненное пространство для молодой германской нации, и поскольку осуществление этого самого естественного права на жизнь вступает в конфликт с тем же правом других стран и народов, то германская революция считает, что война — это воля судьбы»[235].
Верным адептом фюрера был экономист Рихард-Вальтер Дарре, который много писал о неизбежности и законности завоеваний на Востоке. Излюбленный лозунг нацистского активиста, в итоге занявшего пост министра сельского хозяйства — «Кровь и почва». Этот слоган прочно вошёл в идеологический арсенал гитлеровского национал-социализма. Дарре развивал мысль, что главным хранителем немецкого духа и традиций является именно крестьянство. Кроме того, сельские семьи всегда многочисленнее городских. Соответственно, поддержка фермеров, то есть «почвы», означает укрепление «крови», то есть увеличение идейно и расово здорового населения. Но его рост в свою очередь требует новой «почвы», жизненного пространства, где можно будет расселить новых немцев. Между тем, восклицал Дарре, «cегодня мы “люди без пространства”. Поэтому у нас нет гармонии, а есть только разногласия: у нас слишком мало места»[236]. Он сурово порицал тех, кто боится говорить о «восточной проблеме», и решительно высказывался за то, чтобы положить конец этому молчанию. Выход, согласно нацистскому теоретику, был только один: биться за землю с Востоком и одержать абсолютную победу. «Идея крови и почвы, — публично заявлял Дарре, — даёт нам право забрать столько восточной земли, сколько необходимо для достижения гармонии между телом нашего народа и геополитическим пространством»[237].
В другой своей речи нацистский идеолог уточнил, сколько конкретно территории нужно Рейху: «Регион, предназначенный самой природой для поселения немецкого народа, — это область от восточных границ нашего рейха до Урала…. Мы поселимся в этом регионе в соответствии с законом, что более способный народ всегда имеет право захватить земли менее способного и владеть ими»[238].
Последний пассаж находит явную параллель и в рассуждениях Сепульведы, и в идеологии «доктрины открытия», когда маркер «более высокой культуры» становился обоснованием законности «вытеснения» индейцев с их родных земель. Та же идея нашла отражение в широко известной пропагандистской брошюре СС «Недочеловек»: «Бесконечно тянется степь Русской равнины — это Восточная Европа. Внезапный и резкий контраст, культурная пропасть в сравнении между Центральной Европой и этим огромным пространством. По обе стороны границы одна и та же земля — однако не один и тот же человек… У самого человека есть возможность наложить отпечаток на территориальный ландшафт. В то время как на немецкой стороне упорядоченное изобилие, спланированная гармония полей, хорошо продуманное размещение сёл, по другую сторону — непроходимые леса, степные просторы, бесконечные первозданные лесные массивы, через которые пробивают себе путь реки с песчаными отмелями. Плохо обрабатываемая плодородная почва могла бы быть раем… а в настоящее время это заброшенная, запущенная земля, которая катится в бездну культурного нигилизма»[239]. Читатель этой брошюры, таким образом, подводился к мысли, что необходимо передать запущенную землю «человеку цивилизации», который знает, как с ней обойтись.
В свою очередь речь Альфреда Розенберга от 20 июня 1941 года хорошо «рифмуется» с иезуитским обращением к чироки президента Джексона, который уверял, что депортация проводится для блага индейцев. За два дня до начала агрессии против СССР будущий нацистский министр восточных территорий рассуждал, что
Нацистским идеологам весьма нравилась и сущность доктрины Монро — в том смысле, что они хотели для себя аналогичной доктрины, которая бы развязала им руки. Во время обострения отношений между США и Германией в апреле 1939 года, когда Франклин Рузвельт требовал от Гитлера разъяснения его планов, вождь нацистов поддел американского лидера ссылкой на концепцию американской экспансии:
«Мы со своей стороны тоже могли бы обратиться к Президенту США с вопросом, каковы цели американской внешней политики и какие намерения у него относительно, например, центрально- и южноамериканских государств. В этом случае г-н Рузвельт, надо признать, имел бы полное право сослаться на Доктрину Монро и отказаться выполнять такую просьбу, расценив её как вмешательство во внутренние дела американского континента. Мы, немцы, поддерживаем подобную доктрину для Европы и прежде всего для территории и интересов Великогерманского рейха»[241]. Влиятельный германский журналист Йозеф Виншух уверял своих читателей, что эта, по его выражению, «доктрина Гитлера» заслуживает полного признания, такого же «как и американская доктрина Монро»[242]. 1 марта 1940 года министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп повторил эту параллель в беседе со спецпредставителем Рузвельта Уэллесом: «Германия не желает иметь в Европе ничего больше того, чего Соединённые Штаты добились в Западном полушарии посредством доктрины Монро»[243]. Если перевести эти слова с дипломатического языка на обычный, то Третий рейх дерзко расписывался в планах господства над Центральной и Восточной Европой и требовал не мешать ему.
Импонировал нацистам и англосаксонский расизм — именно в нём гитлеровские идеологи усматривали причину успеха Британской империи и США. Так, нацистский философ Вархольд Драшер в книге «Превосходство белой расы» (1936) уважительно констатировал: «Религиозное учение о предопределении (почерпнутое ими из Ветхого Завета) трансформировалось у них в выраженное расовое сознание. Уже не как протестант, но как англосакс он (англичанин) считает себя избранным для власти над миром…. Власть над миром стала для него важнейшей частью его земного призвания»[244]. Результаты этой борьбы англичан за власть очень впечатляли фюрера. Гитлер признавался: «Какими бы средствами Великобритания ни приобрела свои колониальные территории — а я знаю, что она добилась этого силой и часто жестокостью, — я прекрасно знаю, что ни одна другая империя никогда не возникала иным путём и что в конечном счёте в истории учитываются не столько методы, сколько успех, и не успех методов как таковых, а скорее общее благо, которое эти методы приносят. Теперь нет никаких сомнений в том, что англосаксы проделали огромную колонизационную работу в мире. Этой работой я искренне восхищаюсь»[245].
Самое, пожалуй, неочевидное сходство нацизма с доктринами англосаксонской экспансии заключается в том, что Гитлер, как и его предшественники, претендовал на изобретение самой передовой социально-экономической системы, привлекательной для копирования в других странах. Точно так же, как Вашингтон настаивал на неизменной прогрессивности либеральной демократии, Берлин публично говорил о том, что в нынешних условиях именно национал-социалистический порядок может претендовать на подлинную революционность. «Другие народы и их государственные лидеры пугаются мысли о том, что здесь [в Германии] сложилось, — утверждал Гитлер. — Они понимают, что это государство достигло прочного синтеза национализма и социализма и что в долгосрочной перспективе это государство будет развивать мощное притяжение, подобное идеям Французской революции в её эпоху»[246]. Впрочем, для народов, населявших восточное пространство, подобная перспектива — стать нацистскими — была заведомо невозможна.
Таким образом, экспансионистские концепции нацизма обнаруживают большое сходство с доктринами завоевания Америки. И там, и там агрессор оспаривал право владения землёй, расчеловечивая конкурента, а в конце XIX века и вульгарно перенося на отношения народов теорию Дарвина; и там, и там этому процессу пытались придать вид естественного, запущенного непреодолимыми высшими силами; и там, и там захват земли позиционировался как способ создания континентальной империи. Все эти параллели, разумеется, не случайны. Глядя на Британию и на США, фюрер видел процветающие государства, которые шли к успеху, не считаясь с издержками. Старые пуританские приёмы казались основателю нацизма универсальным рецептом для строительства «тысячелетнего рейха».
Однако некоторые их компоненты нацисты значительно усилили. В то время как «предначертание судьбы» оспаривалось и даже высмеивалось в оппозиционной американской прессе XIX века, идеи агрессивной «геополитики», «крови и почвы» были органичной частью нацистской идеологии, не допускавшей никакого инакомыслия. Более того, Гитлер облёк теорию своего экспансионизма в научные термины и активно использовал для её продвижения академическую профессуру. Наконец, в нацистской Германии эти теории приобрели экзальтированные апокалиптические черты. Фюрер предрекал своему народу бескомпромиссную борьбу за пространство, в которой не может быть ничьей. В ней падут либо немцы, либо их противники.
Конспирология и научный расизм: антиэгалитарный образ мысли как предпосылка нацистской «войны на уничтожение»
Экспансионистские концепции колонизаторов были идейным фундаментом территориальных захватов. Но гитлеровцы, алкавшие восточной земли, нуждались ещё и в современных, модернистских учениях, позволявших мобилизовать нацию на обезлюживание приобретённых пространств. В их основе лежали влиятельные антиэгалитарные идеи: идея тайного заговора и идея научного расизма.
Великая Французская революция открыла новую эру в истории человечества, когда прогнившие феодальные порядки один за другим полетели в тартарары, уступая место буржуазной действительности. Этот грандиозный сдвиг был настолько ошеломителен, что в течение XIX века интеллектуалы и обыватели всего мира пытались осмыслить его природу и — шире — механизмы развития исторического процесса, которые приводят к таким потрясениям. Различные объяснения, выдвинутые тогда, вступили между собой в ожесточённую конкуренцию.
Самой содержательной концепцией, которой ответили на происходящее силы прогресса, стало учение Карла Маркса: он обосновал, что историей движет борьба классов — рабовладельцев и рабов при рабовладельческом строе, феодалов и крестьян при феодальном, буржуазии и пролетариата при буржуазном. Классовые противоречия, рождённые на каждом витке развития, разрешаются при переходе на более высокую ступень социально-экономической организации. Марксизм смотрел вперёд с оптимизмом: финальной точкой истории, скрытой за горизонтом капитализма, он провозглашал коммунизм, бесклассовое общество подлинной свободы и благоденствия для всех. Революция в марксистской парадигме — этап движения вперёд и оценивается со знаком плюс.
Однако реакция трактовала падение Бурбонов и последующие смуты XIX–XX веков прямо противоположным образом. Этот дискурс породил две влиятельные теории, которые незримо напитали нацизм и обогатили гитлеровскую идеологию расчеловечивания врага в ходе завоевания Lebensraum.
Первой такой теорией стала современная конспирология, согласно которой все социально-политические взрывы — это результат действия злокозненной закулисы, цель которой — разрушить богоданный порядок вещей, государство и нравственность. На роль этих скрытных вершителей судеб были предложены сначала масоны, а затем — евреи. Уже в 1797 году увидел свет значительный труд аббата Огюстена Баррюэля «Записки о якобинцах»[247], который рассказывал, что после сожжения Великого магистра тамплиеров Жака де Моле, осуществлённого по приказу Филиппа Красивого в 1314 году, остатки ордена образовали тайное общество франкмасонов; оно ставило себе целью сокрушить католическую церковь и троны государей. В XVIII веке эта организация, соединившись с баварскими иллюминатами, наконец-то пришла к успеху. Секретные интриги привели к свержению короля, которое гнусные масоны хотят повторить и в других державах. Это повествование о «Франции, которую мы потеряли», по точному замечанию Умберто Эко, читается как «бульварный роман»[248]. Тем не менее оно приобрело огромную популярность; к примеру, в России в начале XIX века его издали дважды; один тираж был отпечатан в типографии Московского университета.
После выхода своего труда Баррюэль получил письмо от некоего капитана Симонини, который сообщил автору, что «масонство придумали евреи и что евреи проникли во все существующие тайные общества»[249]. Аббата это известие потрясло — оно окончательно сложило в его голове стройную картину мирового заговора. В послании Симонини впервые было озвучено слияние масонских и еврейских мотивов, ставшее конспирологическим мейнстримом как минимум на последующие двести лет. Идея о еврейско-масонском комплоте будет владеть умами черносотенцев в ходе русской революции и станет одной из основ государственной идеологии Третьего рейха. Нарочитое отождествление понятий «еврей» и «большевик» («жидобольшевик»), характерное для нацистской риторики, будет эффектным повторением семантического сближения слов «еврей» и «масон» («жидомасон»), произошедшего в умах европейских реакционеров XIX века. Связь этих трёх образов врага, объединённых в праворадикальном пантеоне, мы продемонстрируем исследованием малоизвестного сюжета из публицистического наследия главы СС.
В 1936 году в Германии вышла брошюра Генриха Гиммлера «Охранный отряд как боевая антибольшевистская организация»[250]. Эта работа отличалась своеобразным изложением истории большевизма, которую автор выводил далеко за рамки деятельности ленинской политической партии. Рейхсфюрер СС предлагал считать большевизмом ни много ни мало вечную борьбу «евреев и недочеловеков» за власть над миром. Под его пером в категорию большевистских зверств попали библейская «расправа иудеев над персами» при царе Артаксерксе, в честь которой еврейство отмечает праздник Пурим, и… Французская революция, являвшая собой, по Гиммлеру, «законченный большевизм, систему организованной бойни светловолосых и голубоглазых — лучших сынов французского народа»[251].
Переходя к истории русской смуты, глава «Чёрного ордена» сообщал, что евреи-заговорщики первоначально осуществили ряд убийств талантливых политических деятелей царской России, например Петра Столыпина, а после спровоцировали Первую мировую войну. В результате произошла Февральская революция, вознёсшая к вершинам власти еврея (!) Керенского[252]. При этом Гиммлер остановился на любопытном эпизоде из биографии лидера Временного правительства. По словам нацистского функционера, еврейская мать Керенского в своё время была приговорена к смерти за революционную деятельность. Но когда стало известно о её беременности, Александр III помиловал женщину и тем самым сохранил жизнь будущему губителю империи, подготовившему базу для большевистского переворота[253]. В нацистском стиле Гиммлер характеризовал поступок царя как образец «арийского добродушия», намекая, что в случае с евреями подобное милосердие оборачивается большой бедой.
На самом деле Александр Керенский не имел еврейских корней[254]. Отец политика Фёдор Михайлович происходил из великороссов; несколько поколений его предков были служителями православной церкви. Мать министра-председателя Надежда Александровна Адлер, никак не связанная с революцией, вышла из немецко-русской дворянской семьи. Можно было бы допустить, что Гиммлер просто приписал Александру Фёдоровичу семитское происхождение для сгущения красок в описании еврейских козней, но вряд ли он мог обрамить свой рассказ столь мелодраматическими подробностями. Откуда же рейхсфюрер всё это взял?
Слухи о том, что Керенский — еврей, имели широкое хождение в русской правомонархической среде. К примеру, об этом, ссылаясь на рассказ своего однокашника и ничуть не сомневаясь в его достоверности, писал бывший дворцовый комендант, генерал-майор императорской свиты В.Н. Воейков: «Фёдор Керенский в молодости женился на особе, у которой уже был сын Аарон Кибриц. Фёдор Керенский, происходивший из русской православной семьи, усыновил Аарона Кибрица, который и превратился в Александра Фёдоровича Керенского»[255].
Тему еврейства Керенского в 1917 году раскручивал столичный черносотенный рупор «Гроза»[256], а в годы Гражданской войны — ростовская юдофобская газета «В Москву!». Согласно воспоминаниям белого полковника И.М. Калинина, она «с самым серьёзным видом убеждала публику в том, что настоящее имя Керенского Арон, а фамилия — Кирбис…»[257] Интересно, что на страницах того же издания впервые в России появился фальшивый список состава первого советского правительства, якобы состоящего из евреев[258]. Этот список сфабриковал русский юрист, участник обвинения по делу Бейлиса, пламенный монархист и антисемит Борис Бразоль, который в 1915 году выехал в составе англо-русской комиссии по закупке вооружений в Соединённые Штаты и после революции остался там. За океаном Бразоль начал пропаганду угрозы еврейско-большевистского заговора, используя свои знакомства в среде американских чиновников. В частности, он написал для Госдепартамента доклад «Большевизм и иудаизм», приложением к которому и послужил пресловутый список советских властителей-евреев, вскоре разошедшийся по мировой прессе.
С другой стороны, Бразоль не только сочинял антисемитские материалы. Он также собирал и распространял опубликованное другими. Считается, что он перевёл на английский язык зловещие «Протоколы сионских мудрецов» или, во всяком случае, способствовал их распространению. Впоследствии активный черносотенец стал постоянным автором Dearborn Independent — газеты автопромышленника-юдофоба Генри Форда. По мнению исследовательницы Жанны Долгополовой, именно он мог быть автором изданного в Нью-Йорке 26-страничного буклета Who Rules Russia, который повторял миф о завоевании России евреями; в числе прочего издание содержало и сюжет о Кирбисе[259]. Так или иначе через Бразоля мифология русской правомонархической эмиграции — включая сплетню о «еврее Керенском» — получила известность в Новом Свете и попала в скандальную книгу «Международное еврейство»[260], изданную Фордом, тут же переведённую на немецкий и получившую распространение в нацистских кругах. Однако сведений про «мать» Александра Фёдоровича — еврейку и революционерку — там не было.
Конечно, более прямым источником информации о «жидовстве» Керенского для Гиммлера могли послужить правые русские эмигранты, которые после революции осели в Германии. Среди них были по-своему яркие фигуры, такие как генерал Василий Бискупский[261], полковник Фёдор Винберг[262], бывший депутат Государственной Думы Николай Марков[263] и другие[264]. Все они стояли на очень жёстких консервативных, антисемитских и антикоммунистических позициях. Керенского в этом кругу ненавидели особо яростно, считая его орудием сил зла и разрушителем Российской империи. Бискупский даже вынашивал планы убийства Александра Фёдоровича[265].
Однако из среды антисемитов-черносотенцев в окружение Гиммлера попал только один человек — плодовитый публицист, бывший агитатор в войсках Деникина и Врангеля Григорий Вильгельмович Шварц-Бостунич (1883–1945). После окончания Гражданской войны этот уроженец Киева и сын балтийского немца жил сначала в Болгарии, потом в Югославии и наконец осел в Германии. В начале 1920-х годов популярность в консервативной прослойке русских эмигрантов приобрела его книга «Масонство и русская революция», в которой причиной русской смуты был назван заговор жидомасонов. На этой почве Шварц-Бостунич сошёлся с одним из лидеров раннего нацизма Максом Эрвином фон Шойбнер-Рихтером, сооснователем подпольной организации Aufbau, объединявшей русско-эмигрантских и немецких праворадикалов. Конечной целью этого тайного общества должно было стать свержение советского и веймарского режимов и создание национал-социалистических государств в России и Германии. Как сотрудник Aufbau Шварц-Бостунич продолжил пропагандистскую деятельность, популяризируя идеи своего дебютного труда среди немцев. Он активно печатался на страницах правой германской прессы, в том числе в главной нацистской газете «Фёлькишер беобахтер», освещая события русской революции[266]. И хотя Шойбнер-Рихтер погиб во время «пивного путча», но Шварц-Бостунич не потерялся на очередном резком повороте судьбы: его будущее во многом определило знакомство с Генрихом Гиммлером, состоявшееся в середине 1920-х годов[267].
Будущему рейхсфюреру СС тогда было всего двадцать пять, в нацистскую партию он вступил за два года до этого. Идея жидомасонского заговора против национальных государств уже прочно владела его сознанием — благодаря конспирологическому сочинению наследника Баррюэля, фёлькишского автора Рихарда Вихтля под названием «Масонство, сионизм, коммунизм, спартаковство, большевизм». Согласно этому писателю, масонские тайные общества были эффективным инструментом евреев в борьбе за власть. Сохранилась лаконичная рецензия Гиммлера на его труд, записанная в личный дневник: «Книга, которая объясняет нам всё и говорит, против кого мы должны бороться»[268]. Шварц-Бостунич, цветисто рассказывавший о той же самой угрозе, что и Вихтль, не мог не вызвать интереса у молодого нациста.
Содержание первой книги Бостунича, которое без сомнения нашло отражение и в его публичных лекциях и разговорах с соратниками, обнаруживает типичные для «жидомасонской» конспирологии мотивы; многие из них впоследствии использует в своей брошюре и сам Гиммлер. Как и позднее рейхсфюрер, русский эмигрант прослеживал историю еврейско-масонско-большевистского зла от древнейших времён. Предвосхищая Гиммлера, он рассказывал про убийство персов и появление Пурима, проводя параллель с репрессиями Троцкого в революционной России («Месть даже по отношению к лежачему, связанному врагу — отличительная черта этого племени»)[269].
Подобно шефу «Чёрного ордена» и его первому «наставнику» Вихтлю, бывший деникинский пропагандист рисовал Французскую революцию плодом усилий иудеев и масонов. «Эта организация поистине является бичом человечества, и всё зло, терзавшее многострадальную Европу в течение последних столетий, всецело дело работы их рук… Это они на масонском конгрессе в Вильгельмсбаде в 1785 году выработали план т. наз. “великой французской революции”, в точности ими потом и выполненный во время кровопускания христианской Франции с 1789 по 1799 г. От этой “великой” революции в выигрыше остались одни только евреи»[270].
Рассказывая о событиях на своей родине, Бостунич (как и Гиммлер) возлагал ответственность за все теракты, произошедшие в империи Романовых в начале XX века, на жидомасонов. «Все покушения и убийства в России в 1904–10 гг., начиная от Плеве и кончая Столыпиным, — их работа. (Разумеется, не каждый стрелявший “товарищ” — сознательный масон, но всегда слепое орудие масонства.)[271]».
По мере роста своего влияния Гиммлер стал оказывать протекцию старшему единомышленнику, который довольно легко получил немецкое гражданство. После прихода Гитлера к власти Шварц-Бостунич представил целый ряд антисемитских и антимасонских записок в службу имперской безопасности[272] и в 1935 году вступил в СС, где сделал относительно неплохую карьеру, дослужившись в 1944 году до чина штандартенфюрера (в НСДАП он состоял с декабря 1931-го). Пик его активности в рамках «охранных отрядов» пришёлся на 1935–1937 годы, когда Шварц-Бостунич был официальным референтом СД по вопросам масонства. На этом посту он подготовил новую 608-страничную книгу о злодействах евреев и франкмасонов под названием «Еврейский империализм»[273].
Кроме того, эмигрант из России руководил созданием важного пропагандистского объекта — «масонского» музея при Главном управлении СС, где можно было не только увидеть реконструкцию храма вольных каменщиков и «познавательные исторические стенды», но и поработать с большой картотекой немецких и иностранных масонов. Несмотря на то что в 1937 году Шварца-Бостунича по состоянию здоровья перевели в отдел «Ост» общих СС, его детище продолжало активно работать. «Здесь побывали тысячи лидеров партии, гитлерюгенда, офицеров армии и гражданских служащих, — писал лечащий врач Гиммлера Феликс Керстен, нанёсший туда визит в 1940 году. — Меня уверяли, что офицерские курсы в Берлине обычно завершаются визитом в масонский музей. В целом это очень продуманный метод демонстрации той опасности, которую якобы представляет эта наднациональная сила»[274].
Таким образом, в момент написания брошюры Гиммлера Шварц-Бостунич был довольно заметным сотрудником в структуре «охранных отрядов». Он специализировался на вопросах жидомасонских козней, весьма волновавших его руководство, при этом был лично знаком с рейхсфюрером и пользовался его уважением.
Именно в работах Шварца-Бостунича мы находим утверждение, что глава Временного правительства был сыном помилованной царём еврейки. Придумал ли он это сам или почерпнул в черносотенных разговорах, но широкая аудитория узнала об этом из его книг. Уже в сочинении «Масонство и русская революция», рассказывая об убийстве Александра II, Шварц-Бостунич сообщает, что хотя покушение было спланировано евреями Либерманом, Гольденбергом и Цукерманом, но его непосредственными исполнителями стали фанатики Желябов, Кибальчич и в том числе единственная среди них еврейка Геся Гельфман, «мать Керенского»[275]. Далее он останавливается на этом сюжете подробнее: «Когда в 1881 году, исполняя приказ центральной масонской штаб-квартиры, как я говорил выше, фанатики Желябовы и К убили Царя-Освободителя, в числе активных участников этого злодеяния была и еврейка Геся Гельфман. Осуждённая на виселицу, она, однако, в виду своей беременности, повешена не была, разрешилась в тюремной больнице от бремени младенцем и — отдала Вельзевулу свою душу. Этот иудейский младенец, родившийся на полпути к виселице, и был будущий гробовщик Великой России. Доброта Александра III дала жизнь тюремщику его сына — какая злая ирония судьбы!…»[276] Спустя тринадцать лет в «Еврейском империализме» Бостунич также напишет о террористке Гесе Гельфман как матери Керенского[277].
Сравним это с пассажем Гиммлера: «…Еврей Керенский — персонаж, рассказать о котором — значит привести по-школьному наглядный и прямо-таки классический пример арийского добродушия. Его еврейская мать — и я позволю себе включить сюда этот поучительный эпизод — была, вследствие своего участия в анархистских заговорах, приговорена к смертной казни, но, поскольку она была, что называется, в положении и собиралась стать матерью (матерью этого самого Керенского!), отец последнего царя милостиво дарует ей жизнь! И — вот злая ирония судьбы! — этот Керенский, и появившийся-то, собственно, на свет благодаря арийскому добродушию, свергает с трона последнего царя…»[278] Представляется более чем вероятным, что данный антисемитский сюжет Гиммлер позаимствовал из «откровений» своего подчинённого[279].
Конечно же, это вымысел. Активистка «Народной воли» Геся Мироновна Гельфман действительно принимала участие в подготовке убийства Александра II. Она действительно была приговорена к смерти и помилована с заменой казни пожизненной каторгой из-за своей беременности. Но в заключении женщина родила вовсе не мальчика, а девочку. Вскоре ребёнка забрали у матери и отдали в воспитательный дом как дитя неизвестных родителей. Спустя год дочь террористки и её возлюбленного, революционера Николая Колодкевича, умерла[280]. Скончались и родители — Гельфман от перитонита после родов, Колодкевич через несколько лет от цинги. Развязка истории оказалась максимально трагической. Однако эти события легли в основу черносотенной легенды в духе бульварного романа, согласно которой отпрыск бунтарей выжил и «вернулся, чтобы отомстить».
Интересно, что Гиммлер закончил на этом свой рассказ, а вот Бостунич, видимо, желая максимально демонизировать главу Временного правительства, продолжал повествование в своём «Масонстве». Завязку он эффектно объединял с уже известной нам легендой об Аароне Кирбице. Якобы евреи, конечно, не оставили в беде «своего» осиротевшего младенца — в скором времени его усыновила чета Кирбицов. После смерти супруга вдова Кирбиц вышла замуж за действительного статского советника Фёдора Керенского, и Аарончик, как вальяжно называет своего героя автор, превратился в Александра[281].
Но и это ещё не всё. По Бостуничу, выходит, что евреем был и отчим политика. Родителя Фёдора, прохвоста-фальшивомонетчика Мойшу, якобы при Николае I сослали в сибирский город Керенск. Отбыв срок, мошенник взял себе новую фамилию по названию этого населённого пункта. Там у него родился сын Хаим Керенский, который перешёл в православие и стал Фёдором Михайловичем[282].
Надо сказать, что Шварц-Бостунич вообще проявлял незаурядную изобретательность в назначении евреями своих политических противников. Так, в дебютной книге он призывал читателей не доверять древней русской дворянской фамилии советского наркома иностранных дел Георгия Чичерина, уверяя, что его мать — еврейка. Знакомство с реальным положением дел могло вызвать у правоверного нациста серьёзный когнитивный диссонанс, ведь настоящая матушка знаменитого дипломата была остзейской немкой и баронессой Жоржиной Егоровной Мейендорф. О наркоме просвещения Анатолии Луначарском (внебрачном сыне действительного статского советника Антонова и дворянки Ростовцевой) автор сообщал, что «замечательное американское издание Who rules Russia» уверено, будто он — еврей-выкрест Мандельштам. Правда, Шварц делал оговорку: «Мне думается, что это не так, но что в нём течёт еврейская кровь — несомненно». Зато по поводу лидера партии эсеров у него сомнений не было. Под пером Бостунича Виктор Чернов легко превращался в еврея Либермана. Досталось и либералам: мать главного октябриста, отпрыска семьи купцов-старообрядцев Александра Гучкова тоже провозглашалась еврейкой, хотя в реальности Кароли Петровна Вакье была француженкой и католичкой. Ну и, пожалуй, дальше всего Бостунич зашёл в случае с малороссом Николаем Васильевичем Крыленко: в книге о масонстве первый советский главковерх без каких-либо дополнительных пометок называется Абрамом Крыленко, он же Аарон Брам[283].
В «Еврейском империализме» Шварц-Бостунич также прибегал к испытанному способу записать врага в этнические евреи, «найдя» у него семитскую мать. На этот раз приём был использован по отношению к Иосифу Сталину, якобы рождённому от еврейки[284]. Еврейский след автор пытался найти и в известных советских аббревиатурах: «Слово Чека на древнееврейском означает “забой скотины”, как объяснил известный антисемит граф Артемий Череп-Спиридович. Потом кто-то другой разъяснил, что забой скота будет “шекат”, но тут дело не в написании, а в произношении. Большевики специально выбрали такое название, потому что оно так произносится»[285].
Это нагромождение курьёзов и выдумок может показаться смешным. «Помню, как нас веселила книга некоего Бостунича “Масонство и русская революция”, в которой говорилось, что эсер Чернов на самом деле Либерман, а октябрист Гучков — масон и еврей по имени Вакье», — замечал в мемуарах известный советский писатель Илья Эренбург[286]. Однако следует учитывать, что подобные измышления выходили большими тиражами и поощрялись нацистским руководством. Судя по тому, что Гиммлер почти дословно воспроизвёл в своей брошюре рассказ Шварца-Бостунича о «жидовстве» Керенского и его матери, он сам вполне ему верил и проверять его не собирался. Точно так же он верил в «Протоколы сионских мудрецов», доставленные в Германию русским белоэмигрантом Сергеем Таборицким[287] и распропагандированные тем же Бостуничем. Своему врачу Керстену рейхсфюрер внушал: «…Высокопоставленные масоны идентичны с внутренним кругом сионских мудрецов… С масонской помощью сионские мудрецы намереваются сокрушить сопротивление интеллектуального и духовного правящего класса германского мира»[288]. Таким образом антисемитские стереотипы и конспирологические бредни черносотенцев оказывали влияние на умонастроения нацистов, переплетаясь с их собственными фобиями и добавляя аргументов в пользу того, чтобы применить самые суровые меры, когда дело дойдёт до войны с СССР.
Шварц-Бостунич писал, что революцию в России сделали 60 % семитов, 20 % сознательных и 20 % несознательных шабесгоев[289]. Таким образом, советскую власть поддерживали не только евреи, но и подонки общества из коренных народов, действующие либо из корысти, либо из глупости. Гиммлер также рассуждал о противнике германского народа «в лице еврея и недочеловека, повязанных между собой не на жизнь, а на смерть»[290]. Соответственно СССР в нацистской пропаганде представал уродливым еврейским государством, от которого цивилизации исходила смертельная угроза, и сражаться за этот Мордор нормальный нееврей просто не мог. Тот, кто выступал на его защиту, самим этим фактом обнаруживал в себе унтерменша, которого следует стереть с лица земли. Следовательно, в ходе войны на востоке любое сопротивление германскому господину автоматически становилось в глазах агрессоров явным маркером недочеловечности, которая в свою очередь проистекала из расовой неполноценности.
Последнее очень важно. Великая французская революция c её эгалитарным началом стала толчком не только к развитию глобальной конспирологии, но и к распространению расовых теорий. Европейский расизм нового времени во многом был болезненной реакцией феодальной аристократии на утрату своего положения в обществе. Не случайно в среде французских роялистов-эмигрантов большую популярность приобрела «теория завоевания» графа Анри де Буленвилье, который вывел её ещё в начале XVIII века. Согласно ей, правящий класс Франции составляли потомки германцев, а низшие классы происходили от покорённых галлов. Соответственно, революция 1789 года трактовалась свергнутой знатью как бунт иноплеменных рабов против германской расы. Бежавшие от народного гнева дворяне искали поддержки у аристократии других государств, которая, как им тогда казалось, была родственна им не только по духу, но и по крови.
Связь расистской философии с демократизацией общества хорошо заметна на примере революционных событий в России. Знаменитый русский писатель Иван Бунин писал в 1918 году: «Сколько лиц бледных, скуластых, с разительно асимметричными чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья, — сколько их, этих атавистических особей, круто замешанных на монгольском атавизме! Весь, Мурома, Чудь белоглазая….»[291]
Часть правой русской эмиграции, подобно Бунину, видела в крестьянах белоглазую чудь, то есть чужую им расу, и точно так же, как некогда французские роялисты, ждала поддержки от родственных ей германцев. Так, бывший депутат Государственной Думы, известный антисемит и черносотенец Николай Марков-Второй, осевший в гитлеровской Германии, говорил: «Русский есть не только славянин, но славянин с примесью немца; и только при наличии этого сочетания выявляется вся чистота русского характера»[292].
Это заявление вызвало гневную отповедь Антона Деникина, который понимал, какую роковую роль могут сыграть подобные заявления в судьбе России. «Итак, — с горькой иронией писал белый генерал в 1938 году, — во имя освобождения России нашествие на неё двунадесяти языков и…. принудительная расовая примесь немца. Дальше этого, в холопском усердии, идти некуда»[293].
Нацисты же, наоборот, могли только аплодировать заявлениям Маркова-Второго и ему подобных: этот концепт давал им возможность использовать правых эмигрантов в своих целях и одновременно пестовать славянофобию. Впоследствии идея о существовании в толще малоценной русской массы людей с нордической кровью позволит формировать из местных жителей соединения СС — разумеется, с практической целью: уничтожать их руками «низшие расы».
В XIX веке размышления де Буленвилье позабылись, так как после поражения Наполеона полной реставрации не произошло. Историки-интеллектуалы обдумывали новые теории, объясняющие крах аристократии времён Людовика XVI. Одну из них в 1853 году предложил французский писатель и философ Жозеф Артюр де Гобино в труде под названием «Опыт о неравенстве человеческих рас»[294].
Гобино появился на свет 14 июля 1816 года, в день взятия Бастилии, что было для него постоянным источником раздражения. Мировидение писателя формировалось под воздействием жизненных перипетий его отца Луи Гобино, который в революционное лихолетье сохранял верность Бурбонам. Когда же свергнутая династия вернулась на престол, пострадавший за неё роялист не получил ни высоких чинов, ни наград. Уныние, владевшее родителем, передалось потомку, который избрал для себя стезю журналиста.
В Париже он познакомился с Алексисом де Токвилем, выдающимся французским государственным деятелем, более всего знаменитым благодаря трактату «Демократия в Америке». Токвиль был глашатаем постепенного движения к народовластию и одним из пропагандистов идеи американской исключительности, которую он связывал с политическим режимом, но не с расовым превосходством. Гобино пришёл к совершенно иным выводам. Его идеалом оставалась дореволюционная монархия, а демократию он рассматривал именно как результат вырождения и упадка. Несмотря на эту разницу в оценках, Гобино стал секретарем Токвиля, когда тот занял пост министра иностранных дел, и в дальнейшем более тридцати лет — довольно неискренне — служил французскому государству на второстепенных постах. В оценке французской политики его отличали неизменный пессимизм и тоска по ушедшим временам, когда хозяином жизни была старая аристократия. К ней Гобино, строго говоря, сам не относился: известно, что различные члены его семьи из соображений престижа провозглашали себя принадлежащими к благородному сословию, и философ в конце концов поступил по заветам предков: «Жозеф Артюр совершенно не колебался, принимая приятный самообман, будто он из французского дворянства и, в конце концов, после смерти дяди в 1855 г. присвоил себе титул “граф”, который с этого времени ассоциировался с ним»[295]. Возможно, речь шла о потребности получить психологическую опору, которая позволила бы компенсировать неудовлетворенность амбиций в реальной жизни.
Эти переживания без сомнений оказали влияние на его главный труд. Как отмечала Ханна Арендт, «он был вынужден объяснять, почему лучшие люди, дворяне, не могли даже надеяться вернуть себе своё прежнее положение. Шаг за шагом он приравнял падение своей касты к падению Франции, потом — западной цивилизации, а затем — и всего человечества. Таким образом, он пришёл к открытию…. о том, что падение цивилизаций происходит из-за вырождения расы, а раса загнивает из-за смешения кровей»[296].
Согласно Гобино, в мире существуют три расы: белая, жёлтая и чёрная. Две последние менее способны к созиданию и творчеству, вторжение их крови в тела белых уже привело к невиданному упадку, наблюдаемому по всей Европе и в США. Дальнейшее развитие идей свободы, равенства и братства поспособствует расширению интервенции негодной крови и в итоге разрушит человеческую цивилизацию. Среди белой расы есть своего рода «аристократия по крови» — это арийцы, но и они под угрозой, и число их незаметно уменьшается с каждым днём. Самые чистокровные остались на Британских островах в силу отчуждённости этих кусков суши от континента. Некоторые группы арийцев по-прежнему живут в Германии и Скандинавии. Но их будущее незавидно, ибо наступление дурной крови не сдержать.
Частным случаем загнивающей расы Гобино называл славянство, устанавливая его некоторое сходство с еврейством. «Славяне, — писал он, — выполняли в Восточной Европе ту же функцию долгого и молчаливого, но неотвратимого влияния, какую в Азии взяли на себя семиты. Подобно последним, они создавали стоячее болото, в котором, после кратковременных побед, тонули всё более развитые этнические группы.
Неподвижное как смерть, неумолимое как смерть, это болото поглощало в своей глубокой темноте самые пылкие и благородные принципы, не претерпевая при этом почти никаких изменений и после редких всплесков активности вновь возвращаясь в прежнее состояние спячки»[297].
По мнению автора, «на Западе славяне могут занимать только подчинённое социальное положение и вряд ли будут играть заметную роль в будущей истории, как не играли её в прошлом, если бы не огромная территория, которую они занимали»[298].
В нацистской Германии труд Гобино провозгласят классическим, и немецкие дети будут знакомиться с ним в рамках школьной программы. Однако на современников «Опыт» не оказал серьёзного влияния. Токвиль, прочитав работу своего товарища, вежливо сообщил ему: «…Я, как прежде, остался враждебным к этим доктринам. Я верю, что они, вероятно, очень ошибочны; я знаю, что они наверняка пагубны….»[299] Менее дипломатичной была оценка Карла Маркса, который назвал Гобино «рыцарем варварства»[300]. Маркс, прямой наследник идей Просвещения, был убеждён, что изменение социальной среды влечёт за собой и перемены в конкретном человеке; возможность подняться на высшие ступени культуры и цивилизации не закрыта ни для кого. Предложенный Гобино фатализм, в котором «дурная кровь» всегда остаётся «дурной», вызвал его резкую отповедь. Для автора «Капитала» равенство людей оставалось высшей ценностью, в то время как его оппонент выступал апостолом их неотменяемого биологического неравенства. В этом принципиальном несогласии заметна глубинная разница истоков коммунизма и нацизма. Идейный конфликт Маркса и Гобино в XIX веке — это война Сталина и Гитлера в веке двадцатом.
Впрочем, были и те, кто отнёсся к писаниям самозваного графа с симпатией, в их числе оказался ещё один знаменитый друг Жозефа Артюра композитор Рихард Вагнер, от которого цепочка расовой теории потянется прямиком к фюреру. Вагнер открыто ненавидел евреев: вплоть до того, что от талантливейшего королевского капельмейстера Генриха Леви — сына раввина — он потребовал креститься перед каждой репетицией и наотрез отказался разговаривать с ним напрямую, предпочтя общение через посредников (одним из которых был сам Людвиг II Баварский). Манифестом антиеврейских взглядов стала статья Вагнера «Еврейство в музыке»[301]. Симпатия гения к труду Гобино объяснялась тем, что он как будто доказывал научные основания антисемитизма.
Большой интерес к опусу Жозефа Артюра вспыхнул в конце XIX — начале XX века, когда мир вступил в первую фазу активной глобализации. Детища прогресса — быстроходные суда, железные дороги и телеграфная связь — окончательно связали воедино большую часть территорий планеты. Это вскоре сделало общим достоянием цивилизованных стран ту мысль, что Земля конечна и её ресурсов не хватит на всех. Немедля обострились намерения великих держав разведать и присвоить любые богатства, которые несут в себе свободные земли, — месторождения золота, алмазов, каучука или, скажем, нефти, когда обнаружилось её гигантское значение. Ещё одним мотивом для захвата стал контроль над новыми транспортными коммуникациями вроде Суэцкого канала — этим, в частности, было обусловлено вторжение Англии в Египет в 1882 году. Таким образом, за последнюю треть XIX века великие государства колонизировали в мире всё, что ещё оставалось свободным до этого момента.
Динамику колониальных захватов стимулировало появление новых игроков на политической шахматной доске. Владычица морей Англия неожиданно для себя обнаружила, что её бывшие колонии в образе США вышли на первое место в мире по промышленному развитию и властвуют над Западным полушарием. В Европе на пятки англичанам наступала молодая и дерзкая Германская империя, которая не только перегнала Альбион по добыче угля и выплавке чугуна и стали, но и строила мощный океанский флот с явным намерением господствовать над морями. На Востоке поднималась загадочная Япония, силы которой были до конца не ясны. После отмены крепостного права в эру модернизации вступала Россия, которая нанесла поражение туркам в 1878 году, освободила Болгарию и запустила скачкообразный процесс распада Османской империи, явно претендуя унаследовать её влияние на Балканах. Получив новые импульсы от капиталистического прогресса, все эти государства стремились изменить миропорядок в свою пользу.
К колониальной политике свои правительства поощряли, а в некоторых случаях и понуждали (через прессу и агентов влияния) юные транснациональные корпорации. Они также были заинтересованы в захвате ресурсов, рынков сбыта и рабочей силы для преумножения капитала. Именно алмазная корпорация «Де Бирс» и её лидер Сесил Родс вовлекли Британскую империю в англо-бурскую войну для захвата золотоносных жил Трансвааля. В других случаях бизнес приходил уже на готовое. Так, знаменитый резинотехнический гигант «Мишлен» приобрёл огромные плантации гевеи во французском Индокитае. На них за бесценок трудились местные жители, которые сохранили о влиянии корпорации такую память, что в 1954 году, во время войны вьетнамцев за независимость, солдаты Хо Ши Мина ругали французских военнопленных не просто оккупантами, но и «слугами Мишлен».
Империализм (и расизм в качестве его инструмента) виделся сильным мира сего как лучшее средство борьбы с внутренней смутой. Тяжёлое положение подталкивало рабочих к стихийным бунтам против властей и борьбе за свои права. Но империализм предлагал действенные лекарства от этой социальной болезни. Аристократы и буржуа узрели возможность умилостивить собственную «чернь» за счёт ограбления заморских дикарей.
Более всего в формировании этой концепции преуспели британцы. Реакцией на лозунги Великой французской революции «Свобода, равенство и братство» в Англии стала философия Эдмунда Бёрка (который, к слову, приютил у себя бежавшего из революционной Франции Огюстена Баррюэля). По словам Ханны Арендт, «не посягая на права привилегированных классов внутри английской нации, Бёрк распространил принцип…. привилегий на весь английский народ, представив англичан как своего рода дворянство среди других наций. Отсюда его презрение к тем, кто претендовал на освобождение как реализацию прав человека, претендовать на которые, по его мнению, подобало только как на права “английского человека”»[302]. Такой подход должен был преодолевать социальные противоречия.
Поделиться книгой: