Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа

Далее большой вклад в формирование представлений о национальной исключительности англичан внёс викторианский премьер-министр Бенджамин Дизраэли с его максимой «права англичанина для меня выше прав человека». Именно Дизраэли первым в политической риторике осуществил биологизацию ветхозаветных представлений о богоизбранности; по его мнению, Бог избирает тот народ, у которого чистая кровь. Или ещё проще: Бог есть кровь. Дизраэли мечтал о создании расы господ из англичан и призывал искоренить все вредные учения о естественном равенстве людей. Для среднего класса это означало, что отсутствие некоторых привилегий в рамках британского общества будет с лихвой компенсировано привилегиями в мировом масштабе.

Вскоре эта программа стала учитывать и английский рабочий класс. С пугающей откровенностью об этом говорил крупный колониальный деятель Британии Сесил Родс: «Я был вчера в лондонском Ист-Энде (рабочий квартал) и посетил одно собрание безработных. Когда я послушал там дикие речи, которые были сплошным криком: хлеба, хлеба!, я, идя домой и размышляя о виденном, убедился более, чем прежде, в важности империализма. Моя заветная идея есть решение социального вопроса, именно: чтобы спасти сорок миллионов жителей Соединённого Королевства от убийственной гражданской войны, мы, колониальные политики, должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках. Империя, я всегда говорил это, есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами»[303].

В связи с фигурой Родса надо указать на весьма примечательный факт: один из главных британских империалистов состоял в близком знакомстве с первым рейхскомиссаром германской Юго-Западной Африки — Эрнстом Генрихом Герингом, сын которого станет близким сподвижником и официальным преемником Гитлера. Во время допроса на Нюрнбергском процессе Герман Геринг в числе вещей, повлиявших на формирование его натуры, назовёт отношения отца «с двумя английскими государственными деятелями — Сесилом Родсом и старшим Чемберленом[304]»[305]. Эта личная связь лишний раз подчёркивает преемственность двух идеологов и практиков колониальных агрессий.

Между тем новый виток эксплуатации народов, естественно, был сопряжён не только с насилием, моральным унижением и экономическим обманом, но и с прямым геноцидом. Так, с 1865 по 1908 год было уничтожено от трёх миллионов африканцев в Свободном государстве Конго, личном владении бельгийского короля, из которого Леопольд II методично выкачивал каучук и слоновую кость[306]. В указанные годы эта страна представляла собой огромный Освенцим, где всё население принуждали к рабскому труду на плантациях Его Величества, а за невыполнение нормы отрубали кисть руки или ступню, не исключая малолетних детей, — одна из ужасных фотографий запечатлела конголезца, смотрящего на отрезанную конечность своей шестилетней дочери. Это изуверское наказание неминуемо обрекало человека на смерть, поэтому командирам карательных отрядов, ещё по колумбовской традиции, рекомендовалось отсекать руки и жителям бунтующим деревень — из экономии, ведь патроны стоят денег. Огласка всех этих гнусностей вынудила монарха, сказочно разбогатевшего к тому времени, продать страну государству Бельгия, что не слишком изменило колониальные порядки. О душевных муках короля, на счету которого миллионы жертв, нам ничего не известно. Марк Твен, возмущённый вскрывшейся правдой, опубликовал на эту тему горький сатирический «Монолог Леопольда II», в котором приписал венценосному людоеду такие слова: «Как уже не раз бывало, люди опять начнут спрашивать, неужто я надеюсь завоевать и сохранить уважение человечества, если буду по-прежнему посвящать свою жизнь грабежам и убийствам. (Презрительно.) Интересно знать, когда они от меня слышали, что я нуждаюсь в уважении человечества? Не принимают ли они меня за простого смертного? Уж не забыли ли они, что я король?»[307]

Не исключено, что эта сатира не была далека от истинных мыслей бельгийского государя. А уважения Леопольд II, между прочим, и не лишился: cегодня в центре Брюсселя ему стоит памятник как выдающемуся государственному деятелю.

Другим чудовищным примером колониального геноцида на рубеже XIX и XX веков стало истребление войсками германского кайзера племён нама и гереро в Намибии. Бунт аборигенов против немецкого гнёта на алмазных приисках привёл к тому, что экспедиционный корпус, профинансированный «Дойче Банком», частично расстрелял мятежные племена без определения личной вины, а частично загнал намибийцев в пустыню Калахари, где люди тысячами гибли от голода и жажды. Когда канцлер фон Бюлов намекнул Вильгельму II, что подобные действия не соответствуют правилам ведения войны, император красноречиво ответил: «Правилам ведения войны в Африке это соответствует»[308]. Запомним цитату: всего через тридцать с лишним лет Адольф Гитлер скажет своим генералам примерно то же самое, но уже по поводу России.

Очевидно, империалистические державы очень нуждались в расистско-колониальной идеологии с научным фундаментом, которая оправдывала бы такое положение дел. С одной стороны, тут очень пригодились теория Дарвина и новая наука об улучшении наследственных свойств человека как вида — евгеника, основанная кузеном Дарвина Фрэнсисом Гальтоном: постулаты о естественном отборе вульгарно переносились на отношения стран и народов. С другой — на свет божий был извлечён уже изрядно подзабытый труд Жозефа Артюра де Гобино, который привязывал развитие к чистоте и качеству крови, псевдонаучно ранжировал расы и косвенным образом оправдывал деспотизм цивилизаторов.

В этих условиях у Гобино появилась масса последователей. Самый талантливый из них — английский философ Хьюстон Стюарт Чемберлен, которого сами нацисты называли своим духовным отцом.

Чемберлен происходил из известной в Европе семьи, представители которой были знаменитыми офицерами и учёными. Его прадед по матери, сэр Джеймс Холл, учился во французской военной академии вместе с Наполеоном, но славу стяжал не на поле брани — он остался в истории как основатель экспериментальной геологии. Дед, Бэзил Холл (в русской традиции — Галль), прославился как путешественник, побывавший с экспедициями в Корее, Японии, Южной Америке и других уголках земного шара. Он красочно описал свои странствия в популярных многостраничных мемуарах, которые издали в том числе и по-русски[309]. С Россией капитана Холла связывало ещё одно обстоятельство: он тесно общался с русским историком, другом Пушкина Александром Ивановичем Тургеневым. Дочь знаменитого мореплавателя Элиза вышла замуж за морского офицера Уильяма Чемберлена, участника Крымской войны, который дослужился до чина контр-адмирала Королевского флота. Дядя философа — фельдмаршал Невилл Чемберлен — был видным деятелем колониальной Индии и отличился при подавлении сипайского восстания.

Родственник всех этих ярких мужей провёл детство во Франции; его мать умерла рано, и за воспитание её детей взялась тётка Гарриэт, жившая в Версале. Тем не менее «тётя и родственники воспитывали в Хьюстоне ощущение английского превосходства, национального высокомерия, а всё французское (от кухни до красноречия) было в их среде источником для шуток»[310]. В 1870 году Гарриэт и её племянник отправились в Пруссию, и визит их совпал с началом франко-прусской войны, которая произвела на Чемберлена ошеломляющее впечатление. С той поры он буквально влюбился в Германию; именно с ней, а не с формальной родиной будущий философ решил связать будущее.

Кроме того, он был страстным поклонником музыки Вагнера. Это фанатичное увлечение привело его в Байрейт, где работал театр великого немецкого композитора. Англичанин охотно включился в вагнеровское движение, добровольно собирая деньги для знаменитых музыкальных фестивалей, которые проходили в Байрейте ежегодно с 1876 года, и пропагандируя Вагнера в печати. В конце 1880-х годов Чемберлен окончательно вошёл в ближний круг семьи почившего гения, подружившись с его вдовой Козимой. Через несколько лет он развёлся со своей первой женой и заключил брак с дочерью Вагнера Евой. Остаток жизни Хьюстон Стюарт провёл в Байрейте.

На Чемберлена повлияла не только музыка, но и мировоззрение Вагнера. То, что композитор разделял идеи Гобино, направило его новоявленного зятя к изучению расовой теории. В героях вагнеровских опер на сюжеты древнегерманского эпоса философ увидел истинных «господ», способных защитить Культуру от низших рас и морлоков из рабочих кварталов.

Также Чемберлен черпал вдохновение из максим Дизраэли и мыслителя-антидемократа Томаса Карлейля. Теория философа всецело наследовала пуританским установкам «общества, которое исключает». Чистота арийской расы и крови, по мнению этого автора, подвигала человека творить, грязнокровие ввергало в пучину разрушения. Все созидатели мировой истории были объявлены им арийцами; Чемберлен настаивал на том, что к арийцам принадлежал даже Христос. Евреи же в писаниях этого автора выступали расой самой «вредной» (но тоже чистой) крови, которая испокон веков разрушала арийскую культуру. Русских расистский теоретик ненавидел как народ, созданный в результате чудовищного кровосмешения. «Русские — новое воплощение вечной империи Тамерлана», — говорил он[311]. Курьёзным следствием этой ненависти был категорический отказ философа…. от чтения Достоевского.

При этом Чемберлен был не столь пессимистичен, как Гобино. Он видел надежду на спасение арийского или, как он выражался иначе, германского начала в его ограждении от атаки вредной крови. Эту миссию должна была выполнить юная Германская империя, где сохранялись императорская власть (в отличие от европейских демократий) и — пока еще — расовое единство (в отличие от России с её сословной моделью империи).

Вильгельм II весьма почитал нового подданного, который отвечал ему горячей поддержкой. Расизм философа широко использовался в государственной пропаганде Второго рейха. Как верно отмечает современный историк, «для имперской элиты существовала нежелательная возможность того, что социально более низкие слои германского общества, исходя из закона “жизненной борьбы”, предпримут самостоятельные политические действия. Но объявляя субъектом этой борьбы “расу” и определяя нацию по “общности крови”, Чемберлен стремился доказать бесперспективность классовых выступлений: “одинаковая кровь” не пойдёт против самой себя — это было бы противоестественным и к тому же грозило самоуничтожением в схватке с враждебной “расой”»[312]. Естественно, подобные выводы в берлинских коридорах власти пользовались исключительной благосклонностью.

В 1913 году состоялось знакомство Чемберлена с влиятельным политиком Генрихом Классом[313], одним из основателей «Пангерманского союза» — организации немецких националистов, которая в известном смысле была предтечей НСДАП. Совместно Чемберлен и Класс начали выпускать журнал «Обновление Германии», одна из главных тем которого — расовое превосходство немцев. Это издание пришлось по вкусу императору и было дозволено к распространению в армии. Тем временем Чемберлен решительно поддержал вступление рейха в мировую войну и приветствовал успехи немецких войск. На родине философа заклеймили за это предателем и «английским перевёртышем».

Но пока немецкие войска бились с британцами насмерть, в доме Вагнеров наблюдалось полное англо-немецкое согласие. В 1915 году в Байрейте появилась ещё одна уроженка Британских островов — 19-летняя Винифред Уильямс, молодая жена 46-летнего Зигфрида Вагнера. Эта красивая юная особа оказалась расисткой и антисемиткой едва ли не большей, чем сам Чемберлен. В 1923 году пассионарная Винифред познакомилась с радикальным лидером НСДАП Адольфом Гитлером и быстро привязалась к нему. Их тёплые отношения длились много лет: после поражения «пивного путча» Винифред приезжала в тюрьму поддержать друга. Об их близости говорит, например, такая любопытная деталь: Винни дала Гитлеру прозвище Вольф («Волк»), и с тех пор, звоня в Байрейт, лидер нацистов в шутку представлялся капельмейстером Вольфом. Дети Винифред писали «дядюшке Волку» трогательные письма, сам фюрер, вероятно, с оглядкой на то, как звали его в Байройте, позже назвал свою ставку в Восточной Пруссии «Волчьим логовом» (Вольфсшанце). В начале 1930-х, после смерти мужа Винифред, жёлтая пресса намекала на её скорый брак с набирающим популярность правым политиком. Этого не случилось, однако своеобразную верность фюреру Уильямс хранила всю жизнь и защищала его даже в конце 1970-х.

Именно эта женщина убедила престарелого Чемберлена, что не кто иной, как Гитлер, воплотит наяву его фантазии о защите арийцев от наступления низших рас. В 1923 году тяжелобольной, наполовину парализованный философ принял своего наследника незадолго до событий «пивного путча». По легенде, которая сложилась потом, Чемберлен протянул Гитлеру руку для приветствия, но фюрер упал на колени и поцеловал её. Это неправда, однако преемственность идей, которые нацисты бережно заимствовали у «английского перевёртыша», миф отражает абсолютно верно. На следующий день после знакомства мыслитель написал будущему фюреру: «Вам предстоят великие свершения… В одно мгновение Вам удалось перевернуть мне душу. То, что в суровый час испытаний Германия произвела на свет Гитлера, свидетельствует о её жизнеспособности; это же подтверждает исходящее от Вас влияние; ибо эти два явления — личность и влияние — неразделимы…. Да благословит Вас господь!»[314]

Ключевая роль Чемберлена и его предшественника Гобино в том, что они «освятили» расизм авторитетом науки и философской мысли. Эти авторы убеждали, что низшие расы могут угрожать не только копьём или луком, пистолетом или ружьём. Их самое опасное оружие — это их кровь, которая, смешиваясь с более ценной кровью, портит её и приводит к умиранию высшего народа. Для нацистов эти сомнительные рассуждения были научной истиной, и своё государство они выстраивали в соответствии с ней. Принимая закон, лишавший евреев, позже цыган, а впоследствии и славян-остарбайтеров возможности вступать в брак с арийцами, гитлеровцы собирались «защитить» немцев от «расового хаоса», то есть от деградации.

Ростки расового мышления, характерного для Гобино и Чемберлена, пока ещё малозаметные, проявились в ходе русской революции, в среде противников большевизма. Максим Горький в 1918 году с негодованием писал о прокламациях Центрального комитета Союза христианских социалистов, который обращался «ко всем русским гражданам с призывом очистить себя от той скверны иудейской, которой насквозь пропитана наша родина…. Особенно поражена этой скверной наша интеллигенция, наше так называемое образованное общество, воспитанное на иудейской прессе, проповедующей ложные принципы равенства и братства всех народов и племён. Но каждый разумный человек знает, что ни равенства, ни братства нет и не может быть, а следовательно, не может быть и одинакового отношения ко всем людям, ко всем национальностям… Арийская раса — тип положительный как в физическом, так и в нравственном отношении, иудеи — тип отрицательный, стоящий на низшей ступени человеческого развития. Если наша интеллигенция… поймёт это и уразумеет, то отбросит, как старую, негодную ветошь, затрёпанные фразы о равенстве иудеев с нами и о необходимости одинакового отношения как к этим париям человечества, так и к остальным людям»[315].

Не получив особенного распространения на русской почве, идеи Гобино в начале XX века были творчески развиты за океаном, где остро стояла проблема цветного населения и куда массово переезжали мигранты из Европы и Азии, включая евреев. Американский расизм этой эпохи представлен в первую очередь именами Мэдисона Гранта и Лотропа Стоддарта. Первый — востребованный адвокат, друг президента Теодора Рузвельта — всеми силами участвовал в выработке американского расового законодательства; свои воззрения он изложил в работе под названием «Закат великой расы»[316] (1916), основной посыл которой — угроза нордическому человеку от накатывающих волн испорченной крови. Гитлер, пришедший от этой книги в восторг, назвал её «своей библией»[317]. Похожих воззрений придерживался и Стоддарт, член ку-клукс-клана и пропагандист евгеники — именно он обогатил нацистский язык отвратительным словом «недочеловек» (по-английски underman). Под недочеловеком автор термина понимал существо, которое бросает вызов цивилизации — устоявшемуся порядку вещей; не потому, что этот порядок несправедлив, а потому, что в силу своей ограниченности, тупости и расовой неполноценности он не может к нему приспособиться. Согласно Стоддарту, на самом деле «наиболее тяжёлое бремя цивилизации ложится на плечи высшего», но Недочеловек считает своё бремя гораздо тяжелее — «из-за врождённой неспособности». «Сама дисциплина социального порядка угнетает Недочеловека; она мешает и наказывает Его на каждом шагу»[318]. В лице этого публициста идеология неравенства нашла себе красноречивого и плодовитого адепта.

Формируя расовые законы Третьего рейха, сотрудники фюрера обращались к американскому опыту. Этой связи посвящена блестящая работа профессора Джеймса Уитмена «Американская модель Гитлера»[319]. Когда нацистские юристы изучили правовую систему, лишавшую прав чернокожего, они увидели параллели с предстоявшей им работой. «Для них, — пишет Уитмен, — американские “чёрные” были не жестоко угнетёнными и обнищавшими людьми, но угрожающей “чужеродной расой”, которая могла взять верх и нуждалась в укрощении…. Во влиятельной статье Кригера 1934 года[320] объяснялось, что американские правоведы с целью устранить воздействие чёрных разработали тайные юридические уловки, которые лишили темнокожее население политических прав, несмотря на их условно декларированное Конституцией гражданство. В статье подробно рассказывается, как действуют эти уловки, и выражается осторожный оптимизм, что Америка в конечном итоге перейдёт к более открытому, легальному расизму, похожему на тот, что оформляется сейчас в Германии»[321]. По мнению Уитмена, «американское право дало нацистам то, что очень важно для современных юристов. Оно дало им подтверждение, что ветры истории дуют в их паруса. Их Америка была тем, чем назвал её Гитлер: динамичной страной, чьё расовое сознание продиктовало первые шаги к расовой государственной организации, которую Германия должна была осуществить в полной мере»[322].

Эта логика с самого начала была зловещей, скрывавшей в себе зёрна геноцида. Действительно: в каком случае можно мириться с присутствием опасной разрушительной крови в арийском социуме? Очевидно, только тогда, когда эта кровь, во-первых, не может проникнуть в жилы высшей расы и, во-вторых, когда её можно использовать с выгодой для себя и под строгим контролем. Если же носители этой крови бесполезны, более того, начинают мешать и конкурировать, от них следует избавиться. При усилении такой конкуренции, например, в борьбе за землю или ресурсы, геноцид становится практически неизбежным. Любопытно, что Чемберлен арийцам разрешал и его.

«С начала времён и до сегодняшнего дня мы видим, как германцы уничтожают целые племена и народы или убивают медленно, деморализуя, чтобы получить для себя их место… Каждый должен согласиться, что именно там, где они были особенно жестоки, например англосаксы в Англии, германский орден в Пруссии, французы и англичане в Северной Америке, закладывались самые высокие и нравственные основы»[323].

Напутствуя последователей, Чемберлен вновь ссылался на авторитет Аристотеля, утверждавшего неравенство людей. Старинный аргумент Сепульведы, кочуя по трудам десятка посредников, добрался до Гитлера. Таким образом, лидер нацистов прямо наследовал большой европейско-пуританской традиции. Накануне прихода к власти он был убеждён, что история учит лишь одному: люди неравны, и одни народы естественным ходом вещей призваны повелевать другими. А если потребуется, то и уничтожать их.

«Смешанный народ на основе низшей расы»: славяне как объект расовой дискриминации

Проекты поселенческого колониализма, осуществлённые в Новое время, происходили вдали от Старого Света, а их жертвы разительно отличались от колонизаторов цветом кожи. Гитлер — и в этом заключалась его новация — собирался применить опыт предшественников к Восточной Европе и проживающим в ней «белым» народам. Как же вышло, что русские, украинцы, белорусы оказались объектом расовой дискриминации в умонастроениях лидеров Третьего рейха?

Антиславянские взгляды нацистов, представления о Востоке как о потенциальной германской колонии имели многовековую предысторию. Взаимное отчуждение России и Запада уходит корнями во времена Средневековья, когда католическая Европа идентифицировала себя как передовой цивилизованный мир, а все территории вовне — как дикие земли с низшим, варварским населением. Для крестоносцев, наступавших на земли Новгорода и Пскова в XIII веке, местные жители были не просто врагами, но «еретиками». Так, Ливонская рифмованная хроника сообщает нам, что русские «хотели подняться против христианства»[324]; очевидно, что настоящими христианами её автор признавал только католиков. Немецкий хронист Герман Вартберг рассказывает, как в начале XIII века Магистр божьего рыцарства разрушил и уничтожил пограничные города на Двине — Кокенгузен (Куконос в русских летописях) и Герцеке (предположительно Городище), в которых «тогда жили еретики (русские)»[325].

Татаро-монгольское нашествие на несколько веков практически скрыло русских из поля зрения Европы. С середины XIII по начало XVI века представления о народах, живущих к востоку от Польши и Литвы, подпитывались в основном смутными страхами перед диким азиатским кочевником. Эти страхи европейцы подспудно переносили и на саму Русь, которая находилась под контролем Монгольской империи. После её распада контакты Европы с русскими землями возобновились, а представления европейцев о соседях стали более конкретными благодаря изобретению печатного станка. Наступил короткий период надежд Ватикана на то, что Московия сама добровольно примет католическую веру и западноевропейское политическое влияние.

Тогда, в XVI веке, Европу разрывали религиозные войны. Целые страны уходили из-под власти папы, принимая учение Лютера и его последователей. В этих условиях приобретение многочисленной паствы «московитов» весьма укрепило бы пошатнувшиеся позиции Святого престола. Играло свою роль и то, что Русь была заново открыта для Европы в одно время с Америкой. По этому поводу крупный исследователь проблемы Александр Филюшкин делает очень важное для нашей темы замечание:

«Германский мир не принимал участия в открытии Нового Света, и поэтому проникновение на восток стало для Священной Римской империи её колониальной задачей и перспективой, а Московия — её Новым Светом»[326].

В первой половине XVI века описания европейцами Руси, по наблюдению историка, весьма напоминают контакты конкистадоров с индейцами: «Авторы с восторгом пишут об обмене простодушными русскими на обычный железный топор стольких соболиных шкурок, сколько пролезет в отверстие, на которое насаживается топорище»[327].

Однако вскоре эта относительно миролюбивая тональность радикально изменилась. Василий III намекал папским легатам на возможность унии православия с католицизмом, предполагая получить поддержку в борьбе с Польшей и Литвой. Однако ни понтифик, ни император не спешили помогать великому князю московскому. Поэтому политического смысла вливаться в «семью европейских монархов» на Руси не увидели. Сын Василия Иван Грозный сделал окончательный выбор в пользу собственного имперского проекта, провозгласив Русское царство, то есть свою империю, альтернативную империи Запада. Принятие Иваном IV титула царя (то есть кесаря) в 1547 году стало точкой разрыва Московской Руси с Европой.

После этого умеренная благожелательность Запада быстро сменилась демонизацией. Уже первая война Русского царства с частью Европы — Ливонская — рассматривалась как война цивилизаций. В ходе её расцвели теории о принадлежности русских к разрушительному дьявольскому этносу, во всём уступающему европейцам, кроме жестокости и садизма. Европейские писатели вроде поляка Станислава Сарницкого[328] рассказывали, что московиты — это не что иное, как библейский народ Мосох, который, согласно предсказаниям пророка Иезекииля, принесёт неисчислимые бедствия, прежде чем будет уничтожен гневом Господа[329]. Ветхозаветный Мосох должен был прийти с севера из земли Магога, чтобы разрушить Иерусалим и погубить Израиль. В реалиях XVI века под Израилем понимался весь христианский мир, в первую очередь Европа, и жителям Кракова, Праги и Нюрнберга казалось, что на их глазах сбываются зловещие пророчества Святого Писания.

Атмосферу ужаса в Европе поддерживали «летучие листки» вроде «Письма ужасного и страшного врага-московита Королю Польскому». В нём московский князь, угрожающий благочестивому польскому монарху, назван фантастическим именем Нефталинио. По мнению учёных, это была аллюзия на библейских нефилимов — гигантских монстров, врагов богоизбранного народа. В сочинении протестантского пастора Пауля Одерборна[330] Иван Грозный представал маньяком, который отрезает уши, губы и нос тем, кто проиграл ему в шахматы. По словам историка, «здесь содержатся довольно рискованные аллюзии: образ отрезанных губ, носов и ушей тесно связан с эсхатологическими пророчествами пророка Иезекииля. Отсюда и до отождествления Ивана IV с Антихристом было недалеко»[331].

Наряду с сатанизацией России в Европе раскручивался мотив её азиатизации. Не оправдавшая надежд Европы Русь всё более и более отождествлялась с Татарией. Этому немало способствовало участие этнических татар в составе русских войск, пришедших в Ливонию. На одном из этапов войны бывший казанский царь Шигалей (Шах-Али) вообще был царским главнокомандующим. Видя мусульман в рядах московской армии, Европа испытывала культурный шок. Пропагандисты тут же использовали возможность увязать противника с привычным образом христианского врага — турками. В «летучих листках» воины Ивана Грозного часто изображались в турецкой одежде и с турецкими кривыми саблями, а сам царь — в платье турецкого султана[332]. Эти обстоятельства повлияли на появление живучего европейского мифа о русских как об азиатах.

Присутствие автохтонных народов в московской армии подводит нас к разговору о русской колониальной модели, которая представляла собой противоположность модели англосаксов. Русская модель была полностью феодальной. Царство формировалось как империя, куда новые народы входили с тем же сословным положением, что они имели до присоединения. Государи сразу признавали автохтонов своими подданными и делегировали им те же права и обязанности, что и всем прочим. На их земли распространялась та же система административно-территориального управления, что и на старые великорусские области. При этом русская модель законодательно сохраняла за туземным народом ту землю, которую он уже занимал на момент инкорпорации в Русь. По закону русские колонисты могли селиться только на свободных территориях.

О значении этого шага Москвы пишет современная исследовательница:

«Право коренных этносов Сибири на землю является одной из важных особенностей русской колонизации, выделяющей её из всех европейских колонизаций Нового времени. Впервые оно было зафиксировано в основном правовом документе Московского государства — Соборном уложении 1649 г. Этот свод включал несколько статей, относящихся к ясачному населению всех регионов, входящих в состав государства, и распространял их действие на будущие земли. Так, в XVI главе Уложения “О поместных землях” (ст. 43) было записано, что под страхом “от государя быть в опале” русским запрещалось покупать, менять, закладывать, сдавать в наём какие-либо земли, принадлежащие ясачным, то есть подданным государства»[333].

Интересно, что Соборное уложение 1649 года разрешило автохтонам приносить присягу царю по тем обычаям, которые были приняты у них в народе. Браки с жителями новоприобретённых территорий поощрялись, вскоре они стали рядовым делом и не могли считаться предосудительными. Потомки туземной знати легко вошли в элиту Русского царства, а потом и Российской империи. Так, тунгусские правители стали русскими князьями Гантимуровыми, калмыцкие — дворянскими родами Калмыковых и Дундуковых, от татарских мурз произошли Державины, Карамзины, Урусовы, Ростопчины, Аракчеевы. Представители этих фамилией часто не оставались на землях предков, а, в отличие от латиноамериканских метисов, делали блестящую карьеру в имперских столицах — Москве и Петербурге.

Российской культуре в целом оказался чужд колониальный расизм: c коренными народами могли воевать подчас жестоко и кроваво, но их никогда не считали животными.

Показательны в этом смысле известные строки А.С. Пушкина:

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,

И назовёт меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык[334].

Крупнейший национальный поэт первой половины XIX века не считает cвоё творчество предназначенным для «расы господ», оно для всех. Очень характерным словом здесь выступает малозаметное «ныне» относительно «дикого тунгуса». Оно означает, что тунгус дик только сейчас, но надлежащие просвещение и образование сделают его таким же культурным, как и представители других этносов. Это вытекало из поддержанной православием установки русской культуры, что каждый может изменить свою жизнь: пути совершенствования и спасения не закрыты ни для кого. Между тем отношение современных Пушкину англичан к аборигенам Австралии не оставляло им шанса когда-либо перестать быть «обезьянами». В этом видится кардинальная разница двух мировоззрений.

Этническое смешение европейцев с туземцами не могло быть адекватно понято и принято в Европе, особенно в той её части, что испытала сильное влияние кальвинизма. Европейцев ужасал факт мирного и равноправного общежития славян с народами Азии. Особенно очевидно это становилось в ходе европейских войн с участием России. Присутствие в рядах армии Александра I башкирских полков, которые сражались в своей национальной одежде и были вооружены луками, шокировало Наполеона. Отступая, французская армия рассказывала, что по её пятам идут дикие азиаты, которые питаются человеческой плотью и, как отмечал генерал А.Н. Раевский, «особенно охочи до детей». «Правда, что одежда и вид башкирцев, которые в сие время входили в город, — продолжал Раевский, — поразили немцев. Но вскоре невинное простосердечие сих “людоедов” совершенно рассеяло всякое сомнение»[335].

Важным элементом принижения русских как народа на Западе стала «норманнская теория» об основании российской государственности. Астольф де Кюстин, автор скандальной книги «Россия в 1839 году», пересказал её устами некоего русского князя-либерала:

«За много столетий до вторжения монголов скандинавы послали к славянам, в ту пору ведшим совсем дикое существование, своих вождей, которые стали княжить в Новгороде Великом и Киеве под именем варягов; эти чужеземные герои, явившиеся в сопровождении немногочисленного войска, стали первыми русскими князьями, а к их спутникам восходят древнейшие дворянские роды России. Варяги, принимаемые за некиих полубогов, приобщили русских кочевников (! — Е.Я.) к цивилизации»[336].

Эта вульгарная интерпретация отрывка из «Повести временных лет», в котором нет ни слова о «дикости» и «полубогах», не говоря уже о славянских «кочевниках», стала для европейцев основной и часто домысливалась как доказательство склонности славян к подчинению и отсутствия у них государственных талантов. Последние тезисы были весьма популярны в XIX веке, когда континент одна за другой взрывали буржуазные революции. В России же ничего подобного не происходило; держава Николая I, наоборот, стремилась к роли «жандарма Европы», подавляющего любые выступления против монархической власти. Апогеем этой политики стал 1848 год, когда русские войска разгромили мадьярское восстание против Габсбургов и насильно сохранили Венгрию в составе Австрийской империи. С воцарением Александра II Россия перестала поддерживать обветшалые европейские троны и занялась наконец собой. Но несмотря на буржуазные реформы Царя-Освободителя, она вплоть до 1905 года оставалась самодержавной монархией, не получившей даже самого ограниченного парламента. Часть европейских интеллектуалов связывали это с тем, что великороссы отличаются от остальных европейцев в расовом смысле. Так, Гобино, которого мы цитировали выше, уверял: в русских славянская кровь обильно смешана с финской; именно это, мол, делает их покорными и пассивными, неспособными к революционному и социальному творчеству.

Более того, постулаты о расовой второсортности русских использовались и как инструмент отторжения от России спорных территорий. В середине XIX века живший в Париже польский эмигрант Франциск (Франтишек) Духинский приписал русским происхождение от туранского племени с территории древней Персии, в то время как поляки, а также литвины и малороссы были причислены им к ариям. Туранцы, по Духинскому, исторически склонны к подчинению и аморфности, а арии деятельны и созидательны. Автор этой теории преследовал цель убедить европейские державы прийти на помощь полякам и восстановить Польшу в границах 1772 года (то есть с большей частью Малой и Белой Руси в её составе). Это, по словам Духинского, будет исторически справедливо и политически дальновидно, ведь возрождённая Речь Посполитая станет форпостом на пути русско-азиатского деспотизма[337]. Такая любительская этнография вызвала жёсткую отповедь русского историка Николая Костомарова, но в Европе нашла своих почитателей[338].

Заявления о том, что русские якобы кровью своей приговорены к отсталости и варварству, особенно оскорбляли русских революционеров. Они, посвятившие жизнь борьбе с самодержавием и верившие в прогресс, скорбевшие о бедственном положении своего народа и протянувшие руку демократам других стран, не всегда оказывались поняты и приняты в этом кругу.

Когда после подавления польского восстания 1863 года на Россию обрушился шквал расовых обвинений, издатель «Колокола» Александр Герцен ответил на них весьма эмоционально. Обращаясь к европейской публике, один из главных рупоров русской оппозиции настаивал на том, что демократическое движение на его родине растёт и ширится — оно «не приостановлено. Это факт чрезвычайно важный, и мы требуем лишь расследования, чтоб установить нашу ошибку или же признать нашу правоту. Вместо этого испускают вопли, исполненные тревоги и ожесточения, изобретают этнографические оскорбления, осыпают Россию ударами фальшивой филологии». Отвечая на эти «этнографические оскорбления», Герцен с достоинством говорил: «Мы выше зоологической щепетильности и весьма безразличны к расовой чистоте; это нисколько не мешает нам быть вполне славянами. Мы довольны тем, что в наших жилах течёт финская и монгольская кровь; это ставит нас в родственные, братские отношения с теми расами-париями, о которых человеколюбивая демократия Европы не может упомянуть без презрения и оскорблений. Нам не приходится также жаловаться на туранский элемент… Мы не краснеем от того, что происходим из Азии, и не имеем ни малейшей необходимости присоединяться к кому бы то ни было справа или слева. Ни в ком мы не нуждаемся, мы — часть света между Америкой и Европой, и этого для нас достаточно»[339]. В традиции русской революционной демократии иерархия рас и национальные оскорбления считались величайшей гнусностью.

Однако линия, заданная Гобино и Духинским, находила своих продолжателей.

Один из проповедников американской исключительности философ Джон Уильям Берджесс писал в 1890 году о расовой «неполитичности» славянства: «Я помню, что около восьми лет назад выдающийся профессор Московского университета, один из лучших юристов и публицистов славянской расы в России, сказал мне: он ожидает, что русская революция станет свершившимся фактом до его возвращения в Москву, которое должно было произойти примерно через шесть месяцев со дня этого разговора. Время показало, что он жестоко ошибался, и его ошибка заключалась в предположении, что императорское правительство казалось столь же неестественным и тираническим для массы русских подданных, как и для него самого»[340]. Этот факт Берджесс связывал не с запоздалым развитием капитализма в России, не с отсутствием образования у русских крестьян и насильственным удержанием их под колпаком религиозной пропаганды — он объяснял это фактом расовой ограниченности великороссов.

Ещё один американец, наставник нацистов Лотрап Стоддарт, уже в XX веке заявлял: «Встаёт вопрос о русской народной природе. Русский народ состоит в основном из примитивных расовых групп, некоторые из которых (особенно татары и другие азиатские кочевые элементы) являются явно “дикими” племенами, которые всегда проявляли инстинктивную враждебность к цивилизации. Русская история показывает серию вулканических извержений врожденного варварства… Не случайно русские были первыми во всех крайних формах революционных волнений: не случайно “нигилизм” был исконно русским изобретением; Бакунин — гением анархизма, а Ленин — мозгом международного большевизма»[341]. По Стоддарту, большевизм — религия современного недочеловека — восторжествовал в России именно по причине расовой неполноценности её народа.

Кстати, другие славянские народы также не избежали обвинений в низкой одарённости, обусловленной расово. О ней якобы свидетельствовал тот факт, что никто из славянской семьи, кроме русских, которыми, по мнению расистов, руководили германцы, не создал или не сохранил свою государственность до середины XIX века. Интересно, что после того, как Болгария, Черногория и особенно Сербия обрели независимость, германский мир захлестнула волна славянофобии: в балканских славянах под покровительством русского царя немецко-австрийские элиты неожиданно увидели политических конкурентов. Старое пренебрежение слилось с новой ненавистью. В первые дни Великой войны кайзер Вильгельм II сказал одному из приближённых: «Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно, но ничего не могу с собой поделать»[342].

Другим проявлением дикарской сущности русского народа считалась его низкая образованность и культура. Мало внимания обращалось на то, что в XVIII–XIX веках эпизодический синтез просвещения с русской народной натурой давал результаты мирового значения; в конце концов именно сын холмогорского помора Михаил Ломоносов открыл существование атмосферы у планеты Венера и впервые получил в лабораторных условиях замерзшую ртуть, доказав, что это металл; бывший крепостной графа Строганова Андрей Воронихин построил один из самых величественных соборов Петербурга — Казанский; крепостной графа Шереметьева Даниил Бокарёв разработал технологию добычи масла из подсолнечника и тем самым произвёл революцию в кулинарии. Тем не менее основная масса населения действительно не могла раскрыть свои таланты, так как была лишена возможности полноценно учиться. К 1917 году Россия оставалась единственной европейской страной, в которой не было законодательно введено всеобщее бесплатное начальное образование. Николай II планировал такую реформу с 1906 года, однако её проекты утонули в бюрократическом болоте.

В этих условиях часть отечественных элит западнического толка воспринимала непросвещённое русское крестьянство как другой народ. Не зная колониального расизма, она открыто исповедовала расизм социальный, ненависть высших слоёв общества к низшим. Красноречиво об этом писал Лев Толстой:

«Зачем скрывать то, что мы все знаем, что между нами, господами, и мужиками лежит пропасть? Есть господа и мужики, чёрный народ. Одни уважаемы, другие презираемы, и между теми и другими нет соединения. Господа никогда не женятся на мужичках, не выдают за мужиков своих дочерей, господа не общаются как знакомые с мужиками, не едят вместе, не сидят даже рядом; господа говорят рабочим ты, рабочие говорят господам вы. Одних пускают в чистые места и вперёд в соборы, других не пускают и толкают в шею; одних секут, других не секут.

Это две различные касты. Хотя переход из одной в другую и возможен, но до тех пор, пока переход не совершился, разделение существует самое резкое, и между господином и мужиком такая же пропасть, как между кшетрием и парием.

Вольтер говорил, что если бы возможно было, пожав шишечку в Париже, этим пожатием убить мандарина в Китае, то редкий парижанин лишил бы себя этого удовольствия.

Отчего же не говорить правду? Если бы, пожавши пуговку в Москве или Петербурге, этим пожатием можно было бы убить мужика в Царевококшайском уезде и никто бы не узнал про это, я думаю, что нашлось бы мало людей из нашего сословия, которые воздержались бы от пожатия пуговки, если б это могло им доставить хоть малейшее удовольствие.

И это не предположение только. Подтверждением этого служит вся русская жизнь, всё то, что не переставая происходит по всей России»[343].

Если уж собственные элитарии так мало ценили жизнь русского крестьянства, нет ничего удивительного, что подобные оценки стали общим местом на Западе. Но там они были ещё радикальнее: иностранцы отказывали русским не только в культуре, но и в элементарной смекалке, а иногда и в наличии души. Русских откровенно считали не равными, менее ценными. Французский посол в России Морис Палеолог в разгар Первой мировой предельно цинично написал о становом хребте русской армии:

«По культурности и развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия одна из самых отсталых стран на свете. Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утончённые; это сливки и цвет человечества…. С этой точки зрения наши потери будут чувствительнее русских потерь»[344].

Здесь мы видим расизм в чистом виде, причём, что особенно не красит Палеолога, — расизм по отношению к верному и самоотверженному союзнику. С тем же столкнулся и русский военный агент во Франции полковник граф А.А. Игнатьев, когда в 1916 году по просьбе Парижа на Западный фронт прибыл русский экспедиционный корпус. Инспектировать царских солдат приехал генерал Петэн, будущий глава прогитлеровского правительства в Виши. Встречу с ним Игнатьев описал в своих мемуарах:

«…Петэн подозвал одного из встреченных нами солдат и предложил мне приказать ему зарядить и разрядить ружье. Из дальнейших вопросов стало ясно, что Петэн принимал нас за дикарей, обнаруживая то, что сделало его впоследствии единомышленником нацизма»[345].

Ещё более расиcтские установки во время Первой мировой войны были выражены в стане противника — кайзеровской Германии. Антирусские настроения пышным цветом расцветали в шовинистической немецкой среде. Немецкий школьный учебник 1908 года внушал будущим солдатам: «Русские — это полуазиатские племена. Их дух не является самостоятельным, чувство справедливости и реальности заменены слепой верой, им не хватает страсти к исследованиям. Раболепие, продажность и нечистоплотность — это чисто азиатские черты характера»[346]. В первые дни войны в Германии появились сатирические открытки, на которых Вильгельм II говорил своему родственнику Николаю II: «Кузенчик, в твоей стране чудовищное свинство. Мы идём, чтобы вас окультурить и наконец-то хорошенько продезинфицировать»[347]. Как справедливо отмечают Д. Жуков и И. Ковтун, «через обвинение русских в нежелании навести порядок в собственном государстве многие авторы внушали мысль о высшем предназначении германской нации для России, о колониальной миссии, несущей кардинальные преобразования»[348].

Таков был багаж представлений о России, которым воспользовался Гитлер, планируя нападение на СССР. Еретики, азиаты, рабы, дикари — весь этот набор уничижительных характеристик русских оказался востребован пропагандой Третьего рейха, а приятие межэтнических браков в российской культурной традиции стало обвинением России в русле расовых теорий. Если раньше Европа объясняла изъяны русских отступлением от истинной веры, схизмой, то начиная с середины XIX века идеологемы Гобино, развитые Чемберленом, Розенбергом и Гитлером, поставили русских на низкие ступени иерархии народов из-за их смешанной, разнордизированной крови. Все недостатки России были объяснены биологически, что в кальвинистском духе закрывало для неё возможность «исправиться» и «спастись».

Национал-социализм и коммунизм, безусловно, воспринимали друг друга как смертельные враги. Вторгаясь в СССР, Гитлер хотел разгрома большевиков. Но логика борьбы за жизненное пространство неизбежно приводила Германию и к конфликту с тем народом, который занимал вожделенные для нацистов земли, вне зависимости от политических пристрастий этого народа. Поэтому, будучи войной с коммунизмом, война с самого начала была и войной против России, Украины, Белоруссии, других республик Советского Союза, против русского, украинского, белорусского и других советских народов, что бы в отдельных случаях ни говорила по этому поводу гитлеровская пропаганда.

Внимательный анализ мышления нацистских лидеров и пропаганды, направленной против СССР, показывает, что расовые и идеологические вопросы были тесно связаны в идеологии рейха. Собственно, эту связь Гитлер сформулировал ещё в библии нацизма — «Майн кампф». Проследим за ходом его рассуждений. Обосновывая план захвата территорий на Востоке («сама судьба указывает нам перстом»), он пишет о дикой большевистской идеологии, которая установилась в России:

«Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось её государственное существование и которая одна только служила залогом известной прочности государства»[349].

Но тут же будущий фюрер обосновывает и расовую неполноценность русских:

«Не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. Всем этим Россия обязана была германским элементам — превосходнейший пример той громадной государственной роли, которую способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы»[350].

Итак, русские — низшая по сравнению с германцами раса, которой внушена чудовищная идеология. А кто же её внушил?

«В течение столетий Россия жила за счёт именно германского ядра в её высших слоях населения. Теперь это ядро истреблено полностью и до конца. Место германцев заняли евреи. Но как русские не могут своими собственными силами скинуть ярмо евреев, так и одни евреи не в силах надолго держать в своём подчинении это громадное государство»[351].

Перед нами стройная идеологическая система. Евреи создали античеловеческую идеологию — большевизм — и распространили её на низшую расу — русских (славян). Но освобождение России от евреев-большевиков ничуть не возвышало бы самих русских. Они как нация, согласно мысли фюрера, по-прежнему были бы не способны создать стабильное государство без руководства со стороны «германского элемента». И потому должны были в лучшем случае стать его рабами. В сентябре 1941 года, преждевременно радуясь успехам на Восточном фронте, Гитлер обогатил свою концепцию таким образом: «Славяне — это семейство кроликов. Если класс хозяев их не будет подталкивать, они никогда не смогут подняться выше уровня кроличьего семейства»[352].

Другие известные нам суждения фюрера о славянах не менее уничижительны. В сентябре 1942 года Гитлер заявил, что «украинцы так же ленивы, неорганизованны и нигилистическо-азиатски настроены, как великороссы… Граница между Европой и Азией проходит не на Урале, а там, где кончаются поселения племён германского толка и начинается славянство. Наша задача — максимально отодвинуть эту границу на восток и если надо — то за Урал. Таков извечный закон силы, согласно которому Германии самой историей даровано право подчинять малоценные народности, господствовать над ними и силой побуждать их к полезному труду»[353].

В разгар Сталинградской битвы фюрер вернулся к зоологической теме и сравнил русских уже не с кроликами, а с лошадьми — сравнение оказалось в пользу последних. Запретив армии Паулюса самостоятельный прорыв из советского окружения, он обосновал своё решение тем, что иначе придётся бросить артиллерию, ведь кони, на тяге которых находились орудия, ослабели от голода. И прибавил: если бы на месте лошадей были русские, они бы съели друг друга, но лошади конину есть не будут[354].

Любопытно, что успехи СССР в войне с Германией никак не меняли воззрений наци № 1 на русских. По мнению фюрера, победы Красной армии были порождением воли и энергии одного только Сталина. «На этом примере снова видно, какое значение может иметь один человек для целой нации, — говорил он Иоахиму фон Риббентропу. — Любой другой народ после сокрушительных ударов, полученных в 1941–1942 гг., вне всякого сомнения, оказался бы сломленным. Если с Россией этого не случилось, то своей победой русский народ обязан только железной твёрдости этого человека, несгибаемая воля и героизм которого призвали и привели народ к продолжению сопротивления»[355].

Правда, в литературе и блогосфере часто встречается суждение, что ещё в «Майн кампф» Гитлер будто бы назвал русских «великим народом». Это мнение нашло, например, отражение в книге писателя Станислава Куняева «Поэзия. Судьба. Россия», где он процитировал попавшее ему в руки русское издание «Моей борьбы» в разговоре с женой.

«…Кстати, смотри-ка: Гитлер называет русских “великим народом”.

— Где? Не может быть! — оживилась Галя.

— Ну вот, читай здесь, где он размышляет о том, что случается с народами, власть над которыми захватывают евреи:

“Самым страшным примером в этом отношении является Россия, где евреи в своей фанатической дикости погубили 30 миллионов человек, безжалостно перерезав одних и подвергнув бесчеловечным мукам голода других, — и всё это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над великим народом за небольшой кучкой еврейских литераторов и биржевых бандитов”»[356].

И действительно, если мы возьмём в руки книгу 1992 года издательства «Т-Око», то в главе «Народ и раса» увидим именно такой абзац. Гитлеровская цитата о «великом народе» разошлась по интернету и особенно популярна на ультраправых сайтах. Тем не менее у пытливого исследователя она просто обязана вызвать интерес — из-за вопиющего контраста с другими суждениями лидера нацистов, как мы видели, крайне уничижительных. Это противоречие легко устранить, обратившись к оригиналу на немецком:

Das furchtbarste Beispiel dieser Art bildet Rußland, woer an dreißig Millionen Menschen in wahrhaft fanatischer Wildheit teilweise unter unmenschlichen Qualen tötete oder verhungern ließ, um einem Haufen jüdischer Literaten und Börsenbanditen die Herrschaft über ein großes Volk zu sichern[357].

Сочетание großes Volk, которое в издании «Т-Око» переведено как «великий народ», правильно перевести с другим значением große — «большой, огромный, колоссальный». В данном случае это слово является частью антитезы со словом Haufen («кучка»): называя русский народ große, Гитлер имеет в виду не его выдающиеся деяния, которых он в том же тексте за славянами не признал, а всего лишь численность. Адекватный перевод слов фюрера таков: «…и всё это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над огромным народом за кучкой еврейских литераторов и биржевых бандитов».

Правомерным является также вопрос, почему, если Гитлер питал к славянам такое фанатичное презрение, он вступил в союз с тремя славянскими государствами — Болгарией, Словакией и Хорватией? Фюрер сам разъяснял это Мартину Борману 12 мая 1942 года. Он ставил под сомнение принадлежность болгар и вообще всех «так называемых южных славян» к славянству. Гитлер считал, что это миф, порождённый царской Россией в экспансионистских целях, и полагал, что на самом деле они… тюрки[358]. Между тем, хорватский пронацистский лидер Анте Павелич провозглашал свой народ потомками готов, то есть германцев[359]. У Гитлера это не вызывало принципиальных возражений. Фюрер утверждал, что «с расовой точки зрения онемечивание хорватов можно было бы только приветствовать». Но потом прибавлял, что ассимиляция хорватов «совершенно неприемлема по политическим мотивам»[360]. Исходя из этого, мы можем сделать вывод, что большая политика при необходимости превалировала над расовыми соображениями нацистов. Самым крупным компромиссом такого рода был пакт Молотова — Риббентропа, ведь, с точки зрения Гитлера, это был ни больше ни меньше договор с евреями[361].

Один из видных соратников Гитлера Альфред Розенберг, будущий рейхсминистр восточных оккупированных территорий, в своей книге «Миф XX века» посвятил немало страниц испорченной крови русских[362]. Хотя глава рейха и аттестовал «Миф» «как малопонятный бред, написанный самоуверенным прибалтом», а старые нацисты его попросту не осилили, тем не менее к 1944 году совокупный тираж этого сочинения достиг миллиона экземпляров — в кругах нацистской молодежи оно считалось неофициальным учебником по идеологии.

«Однажды Россию основали викинги и придали жизни государственные формы, позволяющие развиваться культуре. Роль вымирающей крови викингов взяли на себя немецкие ганзейские города, западные выходцы в Россию; во времена, начиная с Петра Великого, немецкие балтийцы, к началу XX века также сильно германизированные балтийские народы. Однако под несущим цивилизацию верхним слоем в России постоянно дремала… неугомонная воля к уничтожению всех форм жизни, которые воспринимались как преграды. Смешанная с монгольской кровь вскипала при всех потрясениях русской жизни, даже будучи сильно разбавленной, и увлекала людей на поступки, которые отдельному человеку кажутся непонятными. Такие внезапные и резкие изменения нравственных и общественных моментов, которые постоянно повторяются в русской жизни и в русской литературе (от Чаадаева до Достоевского и Горького), являются признаками того, что враждебные потоки крови сражаются между собой и что эта борьба закончится не раньше, чем сила одной крови победит другую»[363].

Продемонстрировать «разнордизацию» русских интеллектуал Розенберг взялся на примере произведений Достоевского, герои которого, по его словам, выражают типичные для этого народа «признаки уродства души»: «Эта испорченная кровь создала себе в качестве высшей ценности стремление к страданию, покорность, “любовь ко всем людям” и стала враждебной природе….».

«Миф» учил, что идея вселенской любви и всепрощения возникла у Достоевского как способ преодоления… национальной ущербности. Русский, по мнению нацистского теоретика, «единственный в мире, кто не внёс ни одной идеи в множество человеческих идей, и всё, что он получил от прогресса, было им искажено. Русский хоть и движется, но по кривой линии, которая не ведёт к цели, и он подобен маленькому ребёнку, который не умеет думать правильно»[364]. Якобы остро переживая это, Достоевский выдвинул мысль о «страдающем терпеливом человеколюбии» как истинном христианстве, которое должно не просто стать вкладом русских в общемировую культуру, но и вообще спасти запутавшуюся западную цивилизацию. Оценивая взгляды писателя, Розенберг высокомерно прибег к изложению истории из дневника самого Фёдора Михайловича о том, как несколько русских ехали в поезде со знаменитым химиком Юстусом фон Либигом, не зная личности своего спутника. Один из пассажиров вдруг заговорил о химии — красочно, но совершенно по-дилетантски. Однако когда оратор сошёл с поезда, все остальные русские остались уверены в правоте шарлатана. Именно таким шарлатаном автор «Мифа» выставил великого писателя: «Сегодня ясно, что отчаянная попытка Достоевского в познании души человека аналогична поведению русского, которое он противопоставил Юстасу фон Либигу; сломанной, лишённой личности души, которая берёт на себя смелость наставлять мир на путь истинный»[365].

События 1917 года трактовались Розенбергом как поражение «культурной» нордической крови, которая «поступала» в Россию из Европы и прибалтийских провинций империи — от немцев этого края и сильно германизированных эстонцев, литовцев и латышей. Очевидно, рассуждая так, автор имел в виду, в частности, себя, поскольку сам был уроженцем Ревеля и какое-то время студентом факультета архитектуры Рижского университета, а окончил он Московское высшее техническое училище, позже получившее имя Н.Э. Баумана, — знаменитую «Бауманку». Восторжествовала же в русских монгольская кровь, привнесённая ордами Батыя и воплощённая в «калмыко-татарине» Ленине. Причиной трагедии было именно то «уродство русской души», которое воспевал Достоевский:

«…. Получился эпилептический припадок, проведённый в политическом плане с энергией умалишённого. Смердяков управляет Россией. Русский эксперимент закончился как всегда: большевизм у власти мог оказаться в качестве следствия только внутри народного тела, больного в расовом и душевном плане, которое не могло решиться на честь, а только на бескровную “любовь”»[366].

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, в отличие от Розенберга, не стремился глубоко анализировать русскую литературу. Его взгляды на славян были простыми и чеканными: «Смешанный народ на основе низшей расы с каплями нашей крови, не способный к поддержанию порядка и к самоуправлению»[367]. Выступая в Штеттине перед боевой группой СС «Норд» 19 июля 1941 года, глава «Чёрного ордена» говорил:

«Это война идеологий и борьба рас. На одной стороне стоит национал-социализм: идеология, основанная на ценностях нашей германской, нордической крови. Стоит мир, каким мы его хотим видеть: прекрасный, упорядоченный, справедливый в социальном отношении, мир, который, может быть, ещё страдает некоторыми недостатками, но в целом счастливый, прекрасный мир, наполненный культурой, каким как раз и является Германия. На другой стороне стоит 180-миллионный народ, смесь рас и народов, чьи имена непроизносимы и чья физическая сущность такова, что единственное, что с ними можно сделать, — это расстреливать без всякой жалости и милосердия… Этих людей объединили евреи одной религией, одной идеологией, именуемой большевизмом, с задачей… сокрушить Германию и весь мир»[368].

По сути, и Гиммлер вслед за Розенбергом излагал своими словами мысль о зависимости идеологии от исповедующей её расы («крови»), только теперь, когда войска вермахта уже наступали по территории противника, к ней прибавился призыв без разбора убивать представителей неполноценного 180-миллионного народа. Безразличие к жизни славян Гиммлер декларировал и два года спустя: «Что случится с русским или чехом, меня нисколько не интересует…. Живут ли другие народы в благоденствии или они издыхают от голода, интересует меня лишь в той мере, в какой они нужны как рабы для нашей культуры…. Погибнут или нет от изнурения при рытье противотанкового рва 10 000 русских баб, интересует меня лишь в том отношении, готов ли для Германии противотанковый ров»[369].