Помоги проекту - поделись книгой:
Рейхскомиссар Украины Эрих Кох 5 марта 1943 года в Киеве внушал соратникам по партии: «Я смогу выдавить из этой страны всё до последней капли. Население должно работать, работать и ещё раз работать…. Мы господствующий народ, а это означает, что самый примитивный в расовом отношении немецкий рабочий биологически в 1000 раз ценнее в сравнении с украинцем»[370].
Министр пропаганды рейха Йозеф Геббельс не увлекался заявлениями о «расе господ». Некоторые исследователи связывают это с тем, что его физический недостаток — врождённая косолапость — делал неприятными для него подобные разговоры. Однако, когда стало ясно, что план «Барбаросса» провален, и потребовалось объяснить, почему это произошло, Геббельс крайне изворотливо обосновал неудачи Германии опять же… неполноценностью русских, причём сознательно отделил их от советской идеологии. Вот что он писал в статье с ёрническим названием «О загадочной русской душе»:
В современной России правые публицисты пытаются оспорить русофобию нацистов ссылкой на некоторых германских расологов, которые отрицали принадлежность славян к низшим расам и, более того, отрицали сам принцип разделения человечества на высшие и низшие расы. Действительно, ряд учёных, в первую очередь профессор Берлинского университета и глава расового института в Далеме Ганс Гюнтер, придерживались именно такой точки зрения. Но в реальности Гитлер не слушал ни Гюнтера, ни других своих оппонентов. На этот счёт мы имеем надёжное признание самого профессора, который писал о фюрере:
«
Таким образом, политическая и идеологическая целесообразность брала в представлениях Гитлера верх над доводами учёных (если те вообще осмеливались спорить). Этот принцип простирался сколь угодно далеко, к примеру, в риторике фюрера и других нацистских бюрократов слово «раса» регулярно использовалось в додарвиновском значении как синоним слова «народ», хотя с точки зрения современных ему расологов ни немецкой, ни славянской, ни еврейской расы не существовало. Думается, что Ганс Гюнтер подошёл вплотную к объяснению этих гитлеровских казусов, усматривая в фюрере сходство с Жаном Кальвином и таким крупным государственным кальвинистом, как Оливер Кромвель:
Гитлер использовал расовую теорию так же, как Кромвель — Всевышнего: для своих политических целей. Из всего объема сведений, попадавших в поле зрения фюрера, он брал лишь то, что соответствовало его захватническим устремлениям. В конечном итоге у него хватило авторитетных источников, чтобы решиться «пожать шишечку», о которой когда-то писал Лев Толстой, несколько десятков миллионов раз.
Другой сценарий на Западе: не захват, а объединение
В романе Вальтера Скотта «Айвенго» ярко описан средневековый рыцарский турнир, устроенный храмовником Брианом де Буагильбером и его друзьями в Ашби. Бросить вызов зачинщикам мог любой воин благородного сословия: для этого надо было ударить копьём в щит, что висел у входа на ристалище. Если рыцарь хотел сражаться тупым оружием, подходящим для «показательного боя», он бил тупым концом копья. Если же хотел биться насмерть — ударял острым концом. Опасаясь опытных ратоборцев, гости турнира предпочитали сражаться тупым оружием. И только загадочный Рыцарь, Лишённый Наследства, под маской которого скрывался главный герой, вызвал заклятого врага Буагильбера на смертельный поединок.
Эта история из недр европейской культуры кажется прекрасной метафорой событий Второй мировой. Гитлер ударил во французский щит тупым концом своего тевтонского копья, в течение так называемой «странной войны», то есть с сентября 1939-го по май 1940-го, он несколько раз обращался к противникам с просьбой о мире. Войдя на территорию Бельгии, Нидерландов, Люксембурга, Франции, гитлеровские солдаты вели себя отнюдь не как варвары-поработители. Война без ненависти, победа без унижения падшего, прямая противоположность «фернихтунгскриг» — такова была тактика фюрера на Западе.
В западном походе вермахт руководствовался «Десятью заповедями по ведению войны немецким солдатом». Этот документ декларировал, что:
• немецкий солдат воюет по-рыцарски за победу своего народа. Понятия немецкого солдата касательно чести и достоинства не допускают проявления зверства и жестокости;
• запрещается убивать противника, который сдаётся в плен, данное правило также распространяется на сдающихся в плен партизан или шпионов. Последние получат справедливое наказание в судебном порядке;
• запрещаются издевательства и оскорбления военнопленных. Оружие, документы, записки и чертежи подлежат изъятию. Предметы остального имущества, принадлежащего военнопленным, неприкосновенны;
• Красный Крест является неприкосновенным. К раненому противнику необходимо относиться гуманным образом. Запрещается воспрепятствование деятельности санитарного персонала и полевых священников;
• гражданское население неприкосновенно. Солдату запрещается заниматься грабежом или иными насильственными действиями. Исторические памятники, а также сооружения, служащие отправлению богослужений, здания, которые используются для культурных, научных и иных общественно полезных целей, подлежат особой защите и уважению. Право давать рабочие и служебные поручения гражданскому населению принадлежит представителям руководящего состава. Последние издают соответствующие приказы. Выполнение работ и служебных поручений должно происходить на возмездной, оплачиваемой основе[374].
Документ был составлен в духе прусской военной традиции и соответствовал всем международным законам. Более того, нарушение изложенных в нём правил преследовалось крайне строго. В 1941 году Гитлеру пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить армии, почему на Востоке не нужно следовать правилам, соблюдения которых так настойчиво требовали на Западе. Впрочем, в конце концов это ему удалось.
В Центральную Европу германцы вошли сильными, благородными, великодушными победителями. «Вследствие безупречного поведения наших войск наше отношение с французским населением в те полгода, что я провёл во Франции, ничем не было омрачено», — отметил в своих мемуарах Эрих фон Манштейн. Из своей памяти он извлёк лишь один случай, когда его подчинённые оказались не на высоте, но что это был за проступок? «Когда я однажды проезжал мимо одной виллы, которая была оставлена недавно нашей частью и оказалась в довольно большом беспорядке, я приказал старшине роты возвратиться на виллу с командой и навести там порядок»[375]. Вот и всё.
В своих воспоминаниях Манштейн вряд ли лукавит. Они подтверждаются французскими современниками. «Людоед подпилил себе зубы, чтобы казаться улыбчивым», — так написал о поведении оккупантов будущий классик литературы Морис Дрюон[376]. Отчаянный боец Сопротивления, каким был автор «Проклятых королей», отвергал каннибальскую суть нацизма. Но тысячи менее щепетильных французов не только не атаковали людоеда, но и с радостью присоединились к его пиршеству.
Наряду с движением Сопротивления, сберегавшим национальную честь, во Франции крепло и ширилось движение Содействия, формировавшееся вокруг общеевропейского дела. Фундаментом этого дела были евроцентризм, антисемитизм и антикоммунизм. Маршал Петен, престарелый герой Первой мировой, подписал с Германией перемирие, отдав фюреру две трети французской территории и ограничившись миниатюрной Францией со столицей в Виши. Даже эта формально независимая страна стала, по сути, гитлеровской провинцией, где Петен поспешил ввести Нюрнбергские законы, не дожидаясь окрика своего молодого сюзерена. Таким образом, движение Содействия парадоксально возглавил человек, имя которого ассоциировалось с победами французского оружия и французского духа.
Во время Первой мировой войны Филипп Петен сумел переломить ход боевых действий в свою пользу и вышел победителем из «верденской мясорубки». В 1935 году правые партии шли на выборы с лозунгами «Нам нужен такой, как Петен». О степени его популярности можно судить по тому, что сам Шарль де Голль назвал в честь победоносного военачальника своего старшего сына. Авторитет этого убелённого сединами старожила был весьма высок и после поражения. Как вспоминала русская эмигрантка Нина Кривошеина, «из-за того, что правительство, подписавшее перемирие с Гитлером, возглавлял маршал Петен, народный герой (сам он был крестьянский сын, что играло тоже немаловажную роль в его популярности) — многие французы, не только “правые”, а самые широкие круги, не смели осуждать правительство Виши и считали, что Петен чуть ли не спас Францию…»[377] Когда Морис Дрюон и несколько его однополчан явились к командиру с просьбой отпустить их в Англию к лидеру нарождающегося сопротивления, тот ответил: «Я полагаю, что маршал Петен более компетентен в вопросах французской чести, чем генерал де Голль»[378]. И это понятно: на тот момент за де Голлем не стояло громких побед, он пробыл военным министром всего тринадцать дней, а чин генерала получил во время войны, которая завершилась для его армии катастрофой. Увидев Шарля с генеральскими погонами в разгар немецкого наступления, Петен сказал: «Вы уже генерал! Не могу Вас с этим поздравить. К чему при поражении чины?!» — «Но ведь и Вас же, господин маршал, произвели в генералы во время отступления 1914-го? А спустя несколько дней мы одержали победу на Марне». — «Не вижу ничего общего!» — осадил собеседника старый полководец[379].
Итак, летом 1940 года будущей лидер «Свободной Франции» был героем-одиночкой, неудобным для своего дряблого правительства и чуждым для своего деморализованного народа. «Мало тогда кому известный де Голль со своего лондонского балкона склонялся к старой даме Франции, с задравшейся нижней юбкой и измятым шиньоном скатившейся на самое дно чёрной пропасти. Не считая спасительных поползновений этого пожарного, оставшегося без пожарной лестницы, не было ни одного француза, бельгийца, люксембуржца или голландца, который верил бы в воскрешение демократического мира, разлетевшегося в прах за несколько недель», — так характеризует ситуацию бельгийский фашист Леон Дегрелль[380]. И надо сказать, что это желчное высказывание не так уж далеко от истины. Во всяком случае сам де Голль в тот момент ощущал фатальное одиночество. Вспоминая свой первый день в Лондоне, он писал: «В то время как я устраивался на квартире, а лейтенант Курсель, звонивший в посольство и миссии, уже получал всюду сдержанные ответы, я, одинокий и лишённый всего, чувствовал себя в положении человека на берегу океана, через который он пытается перебраться вплавь»[381].
Между тем нет оснований представлять Петена бессовестным негодяем, для которого имели значение только личная власть и финансовые подачки от фюрера. Рассуждая о его действиях, необходимо учитывать несколько обстоятельств.
Безусловно, перспектива продолжения борьбы для Франции оставалась: в Африке находились её богатые колонии, там стоял в полной боевой готовности её могучий флот. Французское правительство могло объявить «тотальную» или «отечественную» войну за независимость. Правда, однако, заключалась в том, что Франция не жаждала такой войны, не была готова к ней морально. Историк Анри Руссо писал, что «широкое распространение во Франции получил пацифизм, порождённый травматическим опытом Первой мировой, что отчасти объясняет характер предвоенной внешней и оборонной политики страны. Люди в подавляющем большинстве отвергали саму идею новой войны, и тогдашние правительства, как правые, так и левые, это, естественно, учитывали. В результате хотя в 1940 году французские солдаты действовали отнюдь не столь пассивно, как принято считать, последовавшее за первыми неудачами (Седан, Дюнкерк) предложение прекратить войну было с одобрением встречено большинством населения»[382]. На наш взгляд, эта позиция нуждается в уточнении: правительства, конечно, учитывали пацифизм населения, но ведь на то они и правительства, чтобы в нужный момент мобилизовать своих граждан на защиту от внешней агрессии. Французское государство с этой задачей, очевидно, не справилось, хотя возможности такие имелись[383]. Делая вид, что война если и заденет французов, то только краешком, лидеры Франции в итоге получили страну, не готовую сражаться.
В пропагандистском очерке Ильи Эренбурга, написанном для советской аудитории, приходу немцев радовались только пятьдесят столичных проституток[384]. Но в реальности это было не так. Визит вермахта на Елисейские поля означал для французов окончание войны, и для большинства оно было дороже суверенитета. Есть известное фото, на котором французские солдаты возвращаются из немецкого плена в вагоне с надписями: «Да здравствует маршал! Да здравствует европейская Франция!»
В этих условиях возможность победы над Германией казалась Петену призрачной, а жертвы, которые придётся принести ради неё, — ужасными. И тогда он поступил цинично: примкнул к победителю, надеясь, что сотрудничество с Германией оплатит для Франции более-менее достойное место в послевоенном мире.
Кроме того, идеи Гитлера были не так уж чужды этому старому консерватору. Он полагал, что удивительный паралич власти и разлад управления, которые явились миру во время последней кампании, были результатом ошибочной внутренней политики предшествующих лет. Его раздражали бесконечные словопрения в парламенте, пренебрежение религией, девальвация семейных ценностей, праздность элит, интриги либералов и козни коммунистов. Он считал поражение закономерным итогом политики болтунов и хвастунов. Наконец, Филипп Петен, как и Гитлер, был закоренелым антисемитом. Отсюда главные законы его правления: принятие диктаторских полномочий, замена лозунга «свобода, равенство и братство» на «семья, труд, отечество», воссоединение церкви и государства, введение католичества как обязательного предмета в школах, развитие физкультуры и спорта по немецкому образцу и, конечно, антиеврейские акты.
Очевидно, Петен считал себя прагматиком, а де Голля авантюристом, но история всё расставила по своим местам. По действиям старого маршала видно, что он действительно пытался как-то ограничить немецкое влияние на подконтрольном ему обрубке Франции — даже хотел избавиться от пылкого германофила Пьера Лаваля, дважды навязанного ему в премьеры, однако всё было тщетно. Тем временем к опальному генералу стекалось всё больше и больше патриотов: в 1942 году, после битвы при Эль-Аламейне, африканские колонии признали власть его «Свободной Франции». В ответ на это Гитлер оккупировал зону Виши и с тех пор творил там что хотел. Политическое влияние Петена упало до минимума. Однако и раньше никто не собирался признавать в нём равного игрока. Геббельс ещё в 1940 году записал в своём дневнике: «Если бы французы знали, что фюрер потребует от них, когда настанет время, у них, наверное, выскочили бы глаза из орбит, поэтому хорошо, что мы пока не раскрываем своих замыслов и пытаемся выбить из покорности французов всё, что вообще возможно»[385].
На чём строил Гитлер идеологическую политику в покорённой Европе? Следует признать, что немецкий лидер зрил весьма глубоко. Он осознавал, что в начале XX века Запад столкнулся с фундаментальной проблемой утраты смыслов бытия. Об этом много писали мыслитель Макс Вебер и несостоявшийся личный философ фюрера Мартин Хайдеггер, прямо назвавший Запад «мышеловкой». Позже этой проблеме посвятил свою монографию «Человек в поисках смысла» один из наследников Фрейда, узник нацистских концлагерей Виктор Франкл. Нацизм давал своеобразный ответ на вызов потери смысла, перечеркнув общеевропейский идеал добропорядочного рационального лавочника и заменив его сверхчеловеком — «белокурой бестией».
Гитлер звал молодых европейцев бросить свои уютные скорлупки и, жертвуя собой, отправиться в полное опасностей великое путешествие — творить историю, переделывать природу, осваивать таинственные неизведанные пространства на Востоке. Тот энтузиазм, который пытался пробудить фюрер в детях европейских бюргеров, был похож на тот, с которым молодежь СССР тогда же осваивала Север и позже космос. Только в гитлеровской концепции соблазнения Европы роль неизведанного космоса, который принесет людям неисчислимые блага, играла Россия.
Это строки из воспоминаний харизматичного бельгийского националиста Леона Дегрелля. Он был одним из тех, кто откликнулся на призыв нацистского лидера. В 1944 году фюрер сказал о нём: «Если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы он был похож на Дегрелля»[387]. До самой своей смерти в 1994 году этот командир этнической бельгийской дивизии СС «Валлония» оставался верен духовному отцу, отрицая холокост, проклиная советских «недочеловеков» и отпуская ядовитые стрелы в адрес скончавшихся победителей. Его мемуары — ценнейший документ, который пронизан скорбью о том, что мечты преодолеть бессмысленное западное обывательство через победу рейха не воплотились.
Дегрелль и правда пишет о «бескрайних восточных землях» так, как будто это пустынный космос, куда он и его собратья приходят первооткрывателями. Такое евроцентричное высокомерие, когда коренные жители будущей колонии даже недостойны упоминания, стало одной из причин, по которой «поток юной энергии» развернули в обратную сторону.
Справедливости ради надо отметить, что таких активистов пан-Европы, как Дегрелль, было немного. Парадоксально, но режим нацистов во Франции поддержали именно те филистеры, которых этот пассионарный бельгиец презирал. Они мечтали не о новом мире, а именно о возможности и дальше торговать мочёными яблоками. Для многих гораздо важнее было то, что фюрер не допустил передела собственности, которого жаждали коммунисты, не запретил французскую культуру и образование. В западных столицах продолжали работать рестораны, кафе и дома терпимости, по вечерам стройные местные девушки вальсировали с дюжими немецкими парнями, которые вроде бы были завоевателями. «Как шла жизнь в Париже под оккупацией? — вспоминала на склоне лет русская эмигрантка Нина Алексеевна Кривошеина, жена героя Сопротивления. — Все старались получше одеться, пошикарнее, подчас совсем броско и пёстро; у большинства женщин были сапоги и туфли на деревянной подошве, и они, как кастаньетами, отбивали по улице шаг; театры, кино — всё было переполнено, — ведь это Париж, и парижский шик и темп не умрут из-за того, что по Парижу с жадными лицами шляются les Fridolins». Это название из песенки, которую пела солдатня: Der heitere Fridolin (весёлый Фридолин)[389]. Итак, страна сменила название, но не образ жизни. Это развитие событий укладывалось в формулу «не завоевание, а объединение».
Для среднего француза победа Гитлера была не более чем удачным римейком 1871 года, когда под ударами прусских войск пала Вторая империя. Конечно, поначалу обыватель пребывал в ужасе, но Гитлер повёл дело весьма мягко, дипломатично, не допуская конфликтов на национальной почве. Уничтожение исторической Франции, унизительное подписание мира в компьенском вагончике маршала Фоша, где в 1918 году капитулировала Германия, конечно, было данью амбициям наци № 1, но на желудках заурядных европейцев это поначалу не отразилось. Красноречиво воспоминание писателя Мориса Дрюона — после заключения перемирия в офицерской столовой в Сент-Фуа-ле-Гранде он зачитывал меню, в котором среди прочего значился пункт «телячья печень». «Один майор-резервист, разыгрывавший этакого аристократа фанфарона, воскликнул: “Ах, нет, малыш, и никакой телячьей печёнки, война окончена”»[390]. Собеседник будущего писателя ясно давал понять, что уж теперь-то он не будет опускаться до блюд, которыми питается плебс.
Чтобы смягчить противоречия со своими бывшими западноевропейскими противниками, Гитлер усиленно внедрял в умы идею единой Европы. В смысле пропаганды здесь было на что опереться: корни панъевропеизма восходили к империи Карла Великого, а мечту объединить европейские народы высказывали такие великие деятели, как гений итальянского Возрождения Данте Алигьери, немецкий философ XIX века Иммануил Кант. Правда, у фюрера был и более близкий предшественник — австрийский философ Рихард Николаус Куденхове-Калерги, автор фундаментального труда «Пан-Европа» и основатель популярного Панъевропейского Союза (1922 г.), в котором состояли Томас Манн, Альберт Эйнштейн, Зигмунд Фрейд, министр иностранных дел Франции Аристид Бриан и будущий канцлер ФРГ Конрад Аденауэр.
Философ полагал, что на основе общей европейской культуры, вытекающей из эллинизма и христианства, может и должно сложиться новое сильное европейское государство с демократическими ценностями. Только так европейцы смогут защитить себя от Америки и России, иначе либо первая купит Европу, либо вторая её завоюет. «Планы Панъевропейского союза, выраженные Куденхове, были обширны, — пишет исследовательница его наследия. — Они предусматривали введение европейского гимна (“Оду радости” Л. ван Бетховена), европейского флага (красный крест на фоне золотого круга в окружении 12 звезд), европейской валюты, Европейского центрального банка, Европейской академии, которая должна была размещаться в Праге, европейского гражданства, единой Европейской политической партии, европейского референдума, общих вооружённых сил, общей конституции, общей внешней политики и политики безопасности». Гитлер, несомненно, был знаком с идеями Куденхове. Любопытно, что крупный немецкий финансист Ялмар Шахт, своего рода посредник лидера НСДАП в общении со спонсорами от крупной промышленности, в 1932 году выступал на Панъевропейском конгрессе в Базеле и убеждённо заявил: «В следующем году Гитлер придёт к власти. Он объединит Европу»[391].
Гитлер к власти пришёл, однако при нём сочинения Куденхове начали сжигать. С нацистской точки зрения в них были две червоточины. Первая — высокая оценка, которую философ дал еврейству. По его мнению, евреи — это духовная аристократия Европы, которая составит новую элиту и станет образцом для подражания. Этого уже было достаточно, чтобы запретить сочинения главного панъевропейца, но он ещё и выступал за мирное сосуществование с Советской Россией. Тем не менее сама идея вошла в гитлеровский арсенал как мощное идеологическое оружие. Единую Европу, кроме всего прочего, легко противопоставлять Не-Европе. А самой ближайшей и чуждой Не-Европой для Гитлера и его сторонников был Советский Союз.
Важным аспектом пропаганды панъевропейской идеи стала популистская поддержка западного (негерманского) искусства и культурные обмены. Так, бонзы рейха оказали покровительство молодой Эдит Пиаф (тысячами копий разошлась фотография двадцатипятилетней певицы на фоне Бранденбургских ворот в Берлине). А осенью 1940 года в столицу Германии приехали светила французского изобразительного искусства: Шарль Деспио, Отон Фриез, Морис де Вламинк, Поль Бельмондо (отец знаменитого Жан-Поля), и эта восьмидневная поездка силами подчинённых герра Геббельса была превращена в грандиозную пиар-акцию. С другой стороны, в Париже в 1942 году прошла персональная выставка немецкого скульптора Арно Брекера, которого Гитлер официально признал наделённым божественным даром и освободил от военной службы; любопытно, что после триумфа Сопротивления его скульптуры были секвестированы французской республикой как «собственность неприятеля». Впоследствии Брекеру, прошедшему денацификацию, чудом удалось выкупить их на аукционе через подставных лиц. Но в 1942-м его скульптуры неприятельскими не считались: творчество мастера восхвалялось парижскими газетами, более всех его приветствовал Жан Кокто, знаменитейший драматург Франции.
Конечно, и в вопросах искусства были свои исключения национал-социалистического толка, например, летом 1943-го в саду Тюильри были сожжены около шестисот работ «французского дегенеративного искусства». С другой стороны, один из лидеров мирового арта Пабло Пикассо (чьё творчество нацисты причисляли к дегенеративному) всю оккупацию спокойно прожил в Париже. Правда, там не было его выставок, но он жил в хорошей квартире, безостановочно творил, а в 1943 году в парижском ресторане познакомился со своей музой Франсуазой Жило. Якобы однажды он даже остроумно побеседовал с офицером вермахта; на вопрос: «Это не вы автор “Герники”?» Пикассо ответил: «Нет, это вы её авторы» (речь идёт о картине Пикассо, на которой изображено уничтожение мирного испанского города Герника фашистской авиацией. —
Когда исход войны стал ясен, масса пассивных обывателей стала числить себя бойцами Сопротивления или на худой конец сочувствующими: любая заурядная стычка в трамвае с чиновником оккупационной администрации теперь изображалась как акт протеста. Позднейшая история наполнена любопытными и абсолютно нереальными легендами в этом духе. Так, в биографиях актера Жана Маре часто упоминают, что в 1943 году он избил редактора пронацистской газеты из-за политического несогласия. Возникает вопрос: почему человек, который так явно выказал свою нелояльность нацистской власти, остался безнаказанным? Ведь это же скандал на всю страну. Скандал действительно разразился, однако, как убедительно показал английский историк Дэвид Прайс-Джонс, был он вовсе не политическим[393]. Ретивый журналист в рецензии на спектакль «Тристан и Изольда» намекнул, что исполнитель главной роли Жан Маре — гей. Открытый гомосексуализм в Третьем рейхе однозначно не приветствовался: при особо неблагоприятных обстоятельствах за это можно было попасть даже в Бухенвальд, где доктор-эсэсовец Карл Вернет проводил опыты над геями, пытаясь превратить их в гетеросексуалов. Так что обвинение было серьёзным, и реакция последовала соответствующая. Потом дело замяли благодаря вмешательству сожителя Маре — драматурга Жана Кокто, имевшего связи в высших сферах.
Образ единых корней — краеугольный камень немецкой пропаганды на Западе. Нацисты настойчиво вызывали из прошлого тени великих исторических героев, которых при умелой подаче можно было представить их союзниками. В Берлине и Париже усердно чествовали Карла Великого, основателя Западной империи; в 1942 году прошли пышные празднования 1200-летия со дня рождения первого «короля» (слово «король» происходит от имени могучего Карла). Во время войны против СССР имя этого монарха получила франко-германская дивизия СС «Шарлемань» (от франц. Charlemagne — Карл Великий), герб которой представлял собой щит императора: левую сторону украшал германский орёл, а правую — шеврон с французским триколором. Любопытно, что в мае 1945 года двенадцать бойцов разгромленной дивизии были переданы французским частям антигитлеровской коалиции; генерал Леклерк отнёсся к пленным как к предателям, однако на вопрос, как они могли надеть немецкую форму, кто-то дерзко ответил: «Так же, как вы, генерал, надели американскую». По мнению отчаянного эсэсовца, предателем был именно Леклерк. Взбешённый генерал отдал приказ расстрелять всех, что было тут же исполнено. И эта трагедия метафорично демонстрирует глубокий раскол Европы, к которому привели гитлеровские успехи 1940 года[394].
Вторым историческим лицом, которому особо покровительствовал Гитлер на поле пропаганды в Европе, был Наполеон. Позор Йены и Ауэрштедта, ликвидация Священной Римской империи и унижение Пруссии в Тильзите были милостиво забыты фюрером ради создания европейского союза. Уже в 1935 году итало-германский фильм Франца Венцлера «Сто дней», снятый по пьесе Бенито Муссолини, показал зрителям Бонапарта, вещавшего: «Если бы я всё-таки победил в Москве, то исполнилась бы моя мечта — возникла бы единая Европа, которая бы не знала войн, а только мир»[395]. Французский император в исполнении знаменитого актёра Вернера Крауса рассуждал вполне в духе национал-социализма: «Лились потоки крови. Я фактически погубил целое поколение, но я не боюсь ответственности. Мне была поручена священная миссия — ликвидировать эти смешные европейские государства, смести произвольные и бессмысленные границы, ликвидировать таможенные барьеры и принудить народы жить вместе. Каждая нация должна была стать органичным дополнением одного великого Отечества, что не позволило бы больше европейцам вести войну друг против друга. Это было моей мечтой, это станет моим политическим завещанием»[396]. Зрителям было понятно, кого этот экранный Бонапарт считает своим наследником.
Посетив Париж после победы 1940 года, Гитлер демонстративно склонил голову перед гробницей великого завоевателя. По приказу фюрера из Вены во французскую столицу был торжественно перенесён прах единственного сына Бонапарта (наполовину немца, так как его матерью была дочь австрийского императора). Авторитет Наполеона немцы пытались использовать и во время Восточного похода. Зимой 1941 года, в ходе тяжёлых боёв у Бородино, французские батальоны, сражавшиеся в составе 4-й армии вермахта, услышали от фельдмаршала фон Клюге призыв вспомнить эпическую борьбу предков, сражавшихся бок о бок с пруссаками против русских варваров в 1812 году. Правда, учитывая, чем закончилась та борьба, речь командира звучала довольно двусмысленно. Сомнительно, что она могла воодушевить союзников; судя по всему, и не воодушевила. «На следующий день, — пишет Гюнтер Блюментрит, — французы смело пошли в бой, но, к несчастью, не выдержали ни мощной атаки противника, ни сильного мороза и метели. Таких испытаний им ещё никогда не приходилось переносить. Французский легион был разгромлен, понеся большие потери от огня противника и от мороза. Через несколько дней он был отведён в тыл и отправлен на Запад»[397]. Таким образом, исторические параллели, о которых говорил фон Клюге, воплотились в жизнь на сто процентов.
Третьей фигурой, чей культ расцвёл в оккупированной Франции, стала Жанна Д’Арк. Казалось бы, как оккупанты могут привлечь на свою сторону национальную героиню, в Средние века поднявшую французов на борьбу с иноземными захватчиками? Оказалось, могут. В новой трактовке Орлеанская дева стала символом борьбы континентальной Европы против Англии. Застрельщиком этой кампании, похоже, стал французский адмирал-коллаборационист Жан Луи Дарлан, который на встрече с Гитлером в конце мая 1940 года, после событий в Дюнкерке, сказал: «Сегодня праздник Жанны Д’Арк, которая выгнала англичан». А русский писатель-эмигрант Дмитрий Мережковский, комментируя нападение Германии на СССР, умудрился сравнить с Орлеанской девой…. самого фюрера, который защищает европейскую культуру от внешнего врага[398]. Идея упала на благодатную почву: вскоре Гитлер приказал позолотить статую Жанны в Париже на площади Пирамид — с гитлеровской позолотой она стоит и по сей день. В других городах, например в Лиможе и Шамбре в зоне Виши, появились новые памятники героине. Правда, маршал Петен не стремился акцентировать значимость образа Жанны Д’Арк в военном смысле. В его риторике, довольно неубедительной, она была примером для морального возрождения Франции и преодоления той внутренней гнилости, что поставила страну на колени в 1940 году. Однако по ходу развития событий антианглийский пафос оказывался востребован всё более. После того как британская авиация осуществила разрушительные бомбардировки Руана — города, где воительница была сожжена англичанами на костре, на французских улицах появился нацистский плакат с тенью Жанны, что восстаёт из руин разрушенного города. Слоган намекал на повторение истории: «Преступники всегда возвращаются на место преступления»[399].
Ничего подобного колониальному отношению к советским славянам и в помине не было ни во Франции, ни в Бельгии, ни в Голландии — о жителях этих стран оккупанты в массе своей думали как о равных. Да, нежась под ласковым солнцем на пляжах французского юга, победители могли без особой ненависти порассуждать об арийском превосходстве над «лягушатниками». «Что касается расы — то это факт, болтали офицеры. Французы выродились. Но девочки — просто прелесть! Стройны как тополь! Разумеется, приходится проявлять сдержанность. Эксцессы не должны приводить к ссорам. На командирских совещаниях по этому поводу давались категорические указания», — так об этом вспоминал полковник Луитпольд Штейдле[400]. В целом основная масса немцев относилась к французам со сдержанным уважением, которое можно проиллюстрировать забавной бытовой сценкой.
«Берлин, жаркий летний день 1942 года; длинная очередь за мороженым… К мороженщице подходят два француза, без очереди берут по порции заветного лакомства и удаляются — никакого протеста ни из-за прилавка, ни от очереди». Современник писал, что «если бы на месте французов оказались русские или поляки и даже если бы они просто стояли в очереди — поднялся бы невообразимый скандал»[401].
На Востоке в это время происходил не скандал. Там происходил геноцид.
Часть вторая. Зло на свободе: уничтожение народов СССР
План голода и совещание в Вевельсбурге
В 1912 году один из вождей германских националистов, глава Пангерманского союза и приятель Хьюстона Стюарта Чемберлена Генрих Класс написал статью «Если бы я был кайзером». В ней он начертал программу, которой, по его мнению, должен следовать Второй рейх.
Если Германия со всеми её колониями не сможет удовлетворить потребности немецкого народа, то, полагал Класс, ей придётся «приобрести территорию». Естественно, это возможно только в результате победоносной войны, по окончании которой в составе империи окажутся земли, населённые враждебным «русским или французским населением». Дойдя до этого логического вывода, Класс пускался в пространные рассуждения о том, имеет ли Германия право депортировать это население, чтобы улучшить своё положение. Соблюдая приличия, он называл это возможным, только если его родина станет жертвой агрессии. «Мы должны привыкнуть думать о такой мере как о допустимом ответе на иностранное нападение, — писал Класс. — Грабительская война противоречит нашим принципам. Но безжалостное нападение оправдывает нас, даже если мы поступим столь сурово, ибо существует такая вещь, как “железная необходимость”»[402].
Чего здесь было больше: искренности или лукавства? Если учесть, что в ходе обеих мировых войн Германия провозглашала себя защищающейся стороной, выбор надо скорее сделать в пользу второго. Во всяком случае, когда в 1914 году Германия объявила войну России и Франции, Пангерманский союз позволил себе заявить откровенно: «“Русского врага” необходимо ослабить путём сокращения численности его населения и предотвращения в дальнейшем самой возможности её роста, чтобы он никогда в будущем не был бы в состоянии аналогичным образом угрожать нам»[403].
Иными словами, в среде ближайших предшественников нацизма уже циркулировали идеи захвата Lebensraum на Востоке и геноцида коренного населения этих земель. Однако тогда мнение влиятельных националистических кругов всё же не возводилось в ранг государственной политики. Уверенный поворот в эту сторону был сделан уже при Гитлере.
Риторика о неизбежности движения на Восток, в пределы Советского Союза, сопровождала немецкую политику с 1933-го и вплоть до заключения пакта Молотова—Риббентропа, после которого Берлин стал гораздо сдержаннее в публичных высказываниях. В ноябре 1940 года Гитлер даже лицемерно уверял советского наркома Молотова, что Германия уже запаслась жизненным пространством на сто лет вперёд[404]. Конечно же, он лгал: пока фюрер соблазнял кремлёвского гостя перспективами раздела Британской империи, его штабисты дорабатывали план нападения на СССР, приказ о создании которого был отдан ещё 31 июля. В тот день лидер Германии сообщил высшему руководству вермахта: «Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия. Вывод: в соответствии с
18 декабря 1940 года очередной вариант наконец удовлетворил фюрера, и он подписал директиву № 21, известную также как план «Барбаросса».
Спустя три месяца, 30 марта 1941 года, Гитлер известил командование вооружённых сил, что поход на Восток будет cерьёзно отличаться от кампании на Западе. Краткий конспект двухчасового выступления фюрера, составленный Гальдером по горячим следам, зафиксировал такие установки: «Борьба против России: истребление большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции…. На Востоке сама жестокость — благо для будущего. Командиры должны пожертвовать многим, чтобы преодолеть свои колебания»[406]. Грядущую войну, по словам Гитлера, следовало вести на уничтожение[407].
Но фюрер поделился с военными отнюдь не всеми планами. После разгрома противника нацисты не собирались создавать новую, небольшевистскую Россию; они, в полном соответствии с предшествующей пропагандой, шли на Восток за Lebensraum. Сама логика поселенческого колониализма подводила гитлеровцев к мысли, что на захваченных землях им придётся планомерно менять соотношение немецкого и местного населения в пользу первого. Кроме того, их (как и их предтеч тридцатью годами ранее) пугала громадная численность восточных соседей, в самом факте которой виделась угроза германской гегемонии в Европе. К 1941 году в Советском Союзе проживало 198 712 000 человек, причём за последние предвоенные годы это число росло в основном за счёт снижения смертности[408]. В рейхе было всего девяносто миллионов немцев, и фюрера это соотношение категорически не устраивало[409].
Сразу после подписания «Барбароссы» руководство Германии потребовало от нацистской медицины найти быстрый, дешёвый и незаметный способ стерилизации крупных людских масс. Первые опыты по тайному провоцированию бесплодия с помощью облучения были проведены на узниках Освенцима под руководством оберфюрера СС Виктора Германа Брака: пока люди заполняли анкету у конторки, их незаметно обрабатывали рентгеном. Уже 28 марта 1941 года рейхсфюрер СС получил первый, довольно оптимистичный отчёт. По словам личного референта Гиммлера Рудольфа Брандта, его шеф был очень заинтересован в этих экспериментах и жаждал получить инструмент, «который можно было бы применить против врагов Германии, таких как русские, поляки и евреи…. Рабочая сила стерилизованных людей могла бы эксплуатироваться Германией, в то время как угроза их размножения была бы пресечена».[410]
Естественно, эта программа была запущена с ведома и одобрения фюрера. Осенью 1941 года Гитлер прямо заявил одному из своих ближайших союзников вице-премьеру Румынии Михаю Антонеску на официальных переговорах: «Моя миссия, если мне удастся, — уничтожить славян». Собеседник на это заметил, что «славянские народы являются для Европы не политической или духовной проблемой, а серьёзным биологическим вопросом, связанным с рождаемостью в Европе. Этот вопрос должен быть серьёзно и радикально разрешён…. По отношению к славянам необходимо занять непоколебимую позицию». Это, как свидетельствует протокол встречи, нашло полное понимание у Гитлера: «Вы правы, славянство представляет собой биологический вопрос, а не идеологический…. В будущем в Европе должны быть две расы: германская и латинская. Эти две расы должны сообща работать в России для того, чтобы уменьшить количество славян. К России нельзя подходить с юридическими или политическими формулами, так как русский вопрос гораздо опаснее, чем это кажется, и мы должны применить колонизаторские и биологические средства для уничтожения славян»[411].
Прагматичные намерения нацистских элит сокращать коренные народы Востока отразились в известной записке статс-секретаря министерства восточных территорий Эрхарда Ветцеля «Предложения и замечания по плану OST», составленной в апреле 1942 года. В ней, в частности, говорилось:
«В этих областях мы должны сознательно проводить политику на сокращение населения. Средствами пропаганды, особенно через прессу, радио, кино, листовки, краткие брошюры, доклады и т.п., мы должны постоянно внушать населению мысль, что вредно иметь много детей». Ветцель предлагал убеждать «туземцев» в опасности деторождения для здоровья, широко рекламировать противозачаточные средства, добровольную стерилизацию и аборты, а также «не допускать борьбы за снижение смертности младенцев, не разрешать обучение матерей уходу за грудными детьми и профилактическим мерам против детских болезней».
«Следует сократить до минимума подготовку русских врачей по этим специальностям, не оказывать никакой поддержки детским садам и другим подобным учреждениям»[412].
Ещё одним красноречивым пунктом программы было поощрение разводов, отсутствие поддержки внебрачных детей и привилегий для многодетных.
«Для нас, немцев, — писал Ветцель, — важно ослабить русский народ до такой степени, чтобы он не был больше в состоянии помешать нам установить немецкое господство в Европе. Этой цели мы можем добиться вышеуказанными путями»[413].
Таким образом, намерение бонз гитлеровской Германии сократить коренное население европейской России прослеживается достаточно чётко. Вопрос только в том, применялись ли «колонизаторские» и «биологические» средства уничтожения, о которых Гитлер говорил Антонеску, в ходе войны или решение этой задачи было отложено на послевоенное время?
Как ни странно, советская и постсоветская историография не уделяла много внимания этому вопросу. В СССР считалось, что существование нацистского плана истребления славян не нуждается в доказательствах и проработке. Так, в издании документов Нюрнбергского процесса имелся специальный раздел «Уничтожение славянских и других народов»[414] (под размытым словом «другие» имелись в виду в первую очередь евреи, чья отдельная трагедия в советское время не афишировалась). В настоящее время на эту тему ведутся споры. Так, современные историки Дмитрий Жуков и Иван Ковтун высказали распространённый взгляд, что «борьбу с СССР эсэсовцы понимали как устранение “еврейско-большевистской системы”, использующей различные народы для сохранения своей власти, что в целом согласовывалось с общей тенденцией германской пропаганды на Восточном фронте… Вместе с тем, поскольку большинство коммунистов относилось к русским, украинцам и белорусам, война превращалась и в противостояние славянам. Однако это противостояние носило политическую, а не расовую (как в случае с евреями) окраску»[415]. При этом авторы привели важные показания нацистского генерала Эриха фон дем Бах-Зелевского, высшего фюрера СС в Белоруссии и Центральной России. Как мы упоминали выше, в Нюрнберге он свидетельствовал, что накануне вторжения в СССР на совещании в замке Вевельсбург Генрих Гиммлер назвал целью войны уничтожение «тридцати миллионов славян». Жуков и Ковтун отмечают, что, по мнению ряда исследователей, Бах-Зелевский исказил слова своего шефа.
Ещё дальше пошёл исторический публицист Марк Солонин, который в книге «Мозгоимение» не только не признал за нацистами наличие заготовленных планов уничтожения славян (раздачу контрацептивов он к таковым не относит), но и вообще посчитал, что число жертв среди советского гражданского населения значительно завышено кремлёвскими пропагандистами[416]. По мнению автора, приписывая нацистам замысел решения «славянского вопроса», Сталин пытался скрыть убыль населения от собственных репрессий. В поддержку своей позиции Солонин рассматривает избранные им документы вермахта антибольшевистской направленности, а также зловещую «Памятку германского солдата»[417] с призывом убивать как можно больше русских, которая действительно вызывает большие сомнения в подлинности. Показания Бах-Зелевского автор при этом никак не комментирует.
С другой стороны, Александр Дюков в работе «За что сражались советские люди» считает, что свидетельства эсэсовского генерала достоверны, так как согласуются и с жёсткими расистскими заявлениями нацистов, и с последующим ходом войны, вовсе не похожей на «рыцарскую» и «благородную». «Тридцать миллионов подлежащих уничтожению советских граждан — такими, согласно показаниям обергруппенфюрера фон дем Бах-Зелевского, были поставленные перед рейхсфюрером СС “специальные задачи”, — пишет историк. — Никогда в истории человечества не планировалось столь масштабных злодеяний; неудивительно, что чудовищную цифру намеченных для уничтожения невинных людей нацистское руководство не осмелилось доверить бумаге, даже будучи полностью уверенным в предстоящей победе». Цель этого геноцида — «расчистка “жизненного пространства” на Востоке, обезлюживание советских земель»[418].
Дюков также справедливо обращает внимание на заявление рейхсмаршала Германа Геринга, которым тот ошарашил в ноябре 1941 года итальянского министра иностранных дел графа Галеаццо Чиано: «В этом году в России умрёт от голода от 20 до 30 миллионов человек. Может быть, даже хорошо, что так произойдёт; ведь некоторые народы необходимо сокращать»[419].
«Это были не отвлечённые рассуждения; это был план», — резюмирует Дюков[420].
Попробуем свежим взглядом посмотреть на известный нам массив материалов и реконструировать ход мышления нацистских лидеров накануне агрессии в СССР.
Прежде всего стоит обратить внимание на то, что показания генерала СС Бах-Зелевского и цитата Геринга, который по поручению фюрера прорабатывал экономическую эксплуатацию будущих оккупированных территорий, часто рассматриваются отдельно. Свою роль в этом играет не только разная «специализация» свидетелей, но и то, как они характеризуют своих жертв: Бах-Зелевский говорит именно о славянах, с расистским оттенком, которого у Геринга нет. Однако есть и то, что объединяет два высказывания, — практически одно и то же число приговорённых к смерти. Такое единомыслие руководителей разных ведомств приводит к выводу, что названная квота на истребление хотя бы обсуждалась в кругах высшего нацистского руководства.
Истоки замысла гитлеровских верхов следует искать в документах экономического штаба «Ольденбург», впоследствии переименованного в «Ост». Размышляя о будущей войне, нацистские вожди неизбежно обращались к опыту Первой мировой. Бонзы рейха были особо озабочены вопросом продовольственных ресурсов, которых в своё время не хватило кайзеровской Германии. Память об этом была сильна в немецком обществе и подвигала власть предержащих к мысли, что допустить повторения пищевого кризиса нельзя ни в коем случае. Это осознание отлилось в чеканный афоризм Геринга: «Если кому-то придётся голодать, то это будут не немцы…»[421]
Между тем по мере развёртывания Второй мировой войны «баланс пропитания Германии склонялся к минусу»[422]. Уже в мае 1940 года, ещё до взятия Парижа, на стол Гитлера лёг тревожный доклад статс-секретаря министерства продовольствия Герберта Бакке. Чиновник сообщал, что Британия перерезала морские пути снабжения, в связи с чем примерно 17,2 миллиона жителей Германии недополучат в этом году продукты, к которым они привыкли. В следующем докладе Бакке заметил, что если блокада продолжится, то покрыть недостатки зерна в рейхе сможет только Советский Союз. При этом он усомнился, что в данный момент в СССР существуют излишки, какие в своё время экспортировала царская Россия, ведь с начала XX века население этой страны значительно выросло.
10 января 1941 года в канцелярию фюрера пришёл новый доклад Бакке с сообщением, что в наступившем году зерновой дефицит составит около 12–13 миллионов тонн. Спустя три дня на встрече со статс-секретарём Управления по четырёхлетнему плану Эрихом Нойманом Бакке рекомендовал также сократить мясные рационы немцев (что и будет сделано 2 июня). Становилось очевидно: решение вопроса с продовольствием не терпит отлагательств.
Что-то в докладах Бакке привлекло Гитлера, и амбициозный статс-секретарь был приглашён в конце января в резиденцию Берхгоф на встречу с фюрером. Стенограммы их беседы нет, но смотрины явно удались: после аудиенции чиновник стал зримо влиятельнее своего номинального шефа — министра Рихарда Вальтера Дарре, получив право обращаться к Гитлеру напрямую.
Возможно, дело было в деталях биографии статс-секретаря. Бакке родился 1 мая 1896 года в Батуми, на территории Российской империи, и был членом известной на Кавказе семьи. Его дед Фридрих Каспарович Ветцель был создателем и владельцем тифлисского пивоваренного завода, существующего по сей день. Мать Луиза Фридриховна вышла замуж за офицера прусской армии, предпринимателя Альбрехта Бакке. С 1905 года юный Герберт учился в тифлисской гимназии, что свидетельствует о превосходном знании русского языка, и мог вполне рассчитывать на хорошее будущее. Однако события начала Первой мировой развели гимназиста с его номинальной родиной. Как сын немецкого военного он был интернирован и выслан в лагерь для военнопленных на Урале. Уже после Октябрьской революции, в 1918 году, с помощью шведского Красного Креста Бакке перебрался в Германию. Сюзанна Хайм пишет, что наблюдение за русской смутой превратило его в убеждённого антикоммуниста[423]. Но судя по тому, с каким презрением гитлеровский статс-секретарь отзывался о русском народе, он возненавидел не политическую систему или, во всяком случае, не только её.
Вместе с тем Бакке сохранял интерес к России в профессиональном смысле. Он окончил агрономический факультет Гёттингенского университета и устроился преподавателем в Ганноверский технологический институт, где в 1926 году представил к защите докторскую диссертацию о зерновых как основе русского сельского хозяйства и экономики. Тогда защитить работу не удалось; но, став министром, уже во время войны, Бакке опубликовал её тиражом 10 тысяч экземпляров.
Карьера агронома развивалась успешно. Своими аналитическими публикациями Бакке обратил на себя внимание министра Дарре и дослужился до поста его заместителя. Параллельно эмигрант из России стал одним из ключевых сотрудников Управления по четырёхлетнему плану и оказался на хорошем счету также у его главы Германа Геринга.
Таким образом, в Бергхофе перед Гитлером предстал не просто компетентный экономист, но эксперт непосредственно по России, знавший её реалии и владевший русским языком. Он обладал хорошей репутацией в окружении Геринга, чьё мнение имело для фюрера большое значение. Наконец, Бакке был надёжен в политическом смысле: в НСДАП он вступил ещё в 1926 году и никак не мог быть заподозрен в оппортунизме. По всей вероятности, именно этими факторами обусловлена та роль, которую глава нацистов отвёл статс-секретарю в экономическом освоении оккупированных советских территорий.
19 марта 1941 года по приказу Гитлера был создан хозяйственный штаб «Ольденбург», которому следовало спланировать, а затем осуществить эксплуатацию Востока. С самого начала в «Ольденбурге» начали работать региональные хозяйственные инспекции, которым предстояло «осваивать» новые земли. Первая инспекция «Ленинград (Холштейн)» брала под контроль Север и Северо-Запад СССР, её опорными точками значились Вильнюс, Рига, Таллин, Ленинград, Мурманск, Вологда и Архангельск. Вторая — «Москва (Заксен)» — нацеливалась на Минск, Москву, Тулу, Горький, Брянск, Ярославль и Рыбинск. В сферу действия третьей отходили Украина, Молдавия и Юг России (Львов, Киев, Кишинёв, Одесса, Харьков, Днепропетровск, Сталино, Ростов, Сталинград, Севастополь, Керчь, Воронеж, Курск). И наконец, четвёртой предписывалось грабить Северный Кавказ и Закавказье (Краснодар, Грозный, Тбилиси, Баку, Батуми). Ещё одна хозяйственная команда пока что оставалась в резерве[424].
Возглавил штаб рейхсмаршал Герман Геринг, но особая роль в организации отводилась новому фавориту Гитлера — Бакке. Энергичный статс-секретарь курировал в организации всё, что касалось продовольствия и сельского хозяйства. В тесной связке с ним внутри штаба работал представитель вооружённых сил, начальник экономического отдела вермахта генерал Георг Томас.
К началу марта аналитика Бакке и Томаса позволила с точностью установить, что былых излишков зерна в СССР действительно нет, так как население Советского Союза увеличилось на 30 миллионов человек. Эти «новые люди» и съедали тот хлеб, который некогда русские регулярно продавали на Запад. Поэтому важной целью войны стало вывести эти «лишние рты» за пределы распределения ресурсов. Как пишет британский исследователь Адам Туз, «чтобы излишки зерна на Украине направлялись непосредственно на удовлетворение потребностей немцев, нужно было просто исключить советские города из этой продовольственной цепочки. После десяти лет сталинской урбанизации городскому населению на западе СССР предстояло просто умереть от голода»[425].
Из документов до конца неясно, в какой момент впервые была озвучена мысль о том, что эти люди на территории России излишни. Не исключено, что Бакке устно обсуждал это на январской встрече с Гитлером. Однако стенограммы бесед высшего нацистского руководства и штаба «Ольденбург» по апрель включительно фиксируют лишь намерение сократить потребление советских граждан в пользу немцев сначала на 10 %, а потом на 12 %. Но постепенно экономистов рейха стал особо волновать вопрос снабжения вермахта. Судя по всему, именно он стал решающим фактором в пользу немедленного геноцида. Немецкая армия в течение нескольких месяцев должна была завоевать громадное пространство и выйти на линию Архангельск — Астрахань. Далее у Германии появлялась возможность нанести удар по Англии на Ближнем Востоке. Между тем анализ советской сети железных дорог показал, что даже если во время боевых действий они останутся в полной сохранности, что маловероятно, то снабжение по ним всё равно не сможет оперативно покрывать все потребности вооружённых сил. Кроме того, следовало иметь в виду, что железнодорожная колея в России шире, чем в Европе, и её придётся перешивать; это тоже станет преградой. Наконец, качество шоссе также оценивалось как низкое. Выход виделся в том, чтобы обеспечивать войска полностью за счёт советского населения.
Этот вывод и его последствия были откровенно зафиксированы в меморандуме «Ольденбурга» от 2 мая 1941 года, который стал итогом совещания статс-секретарей из заинтересованных министерств и текст которого, скорее всего, принадлежит генералу Томасу.
«1. Продолжать войну можно будет лишь в том случае, если все вооружённые силы Германии на третьем году войны будут снабжаться продовольствием за счёт России.
2. При этом несомненно: если мы сумеем выкачать из страны всё, что нам необходимо, то десятки миллионов людей обречены на голодную смерть.
3. Наиболее важен сбор и вывоз урожая масличных культур и приготовленных из них продуктов питания; лишь на втором месте злаковые. Жиры и мясо, видимо, пойдут на продовольственное обеспечение войск»[426].
Исчерпывающую характеристику этому документу дал Адам Туз: «Применяя куда более откровенные выражения, чем те, что когда-либо использовались применительно к еврейскому вопросу, все главные учреждения рейха одобрили программу массовых убийств, рядом с которой меркнет всё, что девятью месяцами раньше предложил Гейдрих на совещании в Ванзее»[427].
Однако планирование шло далее. 23 мая 1941 года «Ольденбург-Ост» развил и конкретизировал идеи меморандума в новом, более подробном документе — «Директивы по экономической политике»[428]. В них детально описан план геноцида, откровенно соединявший соображения экономической целесообразности с агрессивными расистскими выпадами в адрес великороссов, которые должны стать главными жертвами политики голода. Поскольку полностью этот людоедский документ никогда не переводился на русский язык, мы позволим себе более широкое его цитирование.
В начале записки нацистские планировщики отмечают, что в Советском Союзе регионы-доноры, то есть чернозёмные территории Украины, юга России и Северного Кавказа, в географическом смысле чётко отделены от регионов-потребителей. Соответственно, в ходе оккупации СССР эти плодородные территории будет легко изолировать от остальной части страны и перенаправить все необходимые ресурсы на нужды рейха. Население регионов-доноров превратится в рабочую силу для обеспечения Великой Германии. А так называемая «лесная зона», в которую входят Белоруссия, Северная и Центральная Россия, окажутся в продовольственной блокаде и будут обречены на «величайший голод». В «лесную зону» — это оговаривалось конкретно — включаются «такие крупные индустриальные центры, как Москва и Ленинград»[429]. Таким образом, мы имеем документальное доказательство, что план голода для жителей города на Неве существовал уже за месяц до начала войны, и последующая его трагедия была вовсе не случайностью, а частью геноцида.
Голод «лесной зоны» должен был оказаться тем более жестоким, что речь шла не только о прекращении поставок пропитания в нечернозёмную часть СССР. Штаб «Ольденбург» предписывал вывезти из оккупированной «лесной зоны» и те сельскохозяйственные ресурсы, которые в ней всё-таки есть, а именно «весь без остатка предстоящий урожай льна для целей Германии, причём не только волокно, но и семена (для масла)». Кроме того, документ требовал скорейшего вывоза из регионов-потребителей таких продуктов, как зерно, овёс и даже сено с соломой для снабжения вермахта. Авторы уточняли, что осуществить реквизицию нужно молниеносно, поскольку скоро эти земли превратятся в «зону голода» (Hungergebiet), и население начнёт съедать запасы или прятать их. Нужно успеть до того момента, когда коренные жители осознают происходящее[430].
Своего рода идеей фикс нацистских планировщиков было создание стратегических запасов мяса. Ранее Бакке указывал фюреру на то, что Германия стоит перед необходимостью снизить мясные рационы немцев. В документе 23 мая команда статс-секретаря описывала пути решения этой проблемы за счёт советского населения из «лесной зоны»: «Важно использовать откормленную в этих регионах скотину для целей Германии; то есть необходимо как можно раньше взять под контроль поголовье скота и использовать его не только для сиюминутных, но и для долгосрочных целей армии, а также для перевозки в Германию. Поскольку поставки корма прекратятся, поголовье коров и свиней в этих регионах сократится в кратчайшие сроки. Если Германия не захватит его как можно скорее, местное население забьёт скот для собственного пропитания, а Германия не получит ничего».
Особая роль в планах нацистских экономистов отводилась Белоруссии как центру свиноводства. В конце документа его авторы вновь возвращались к теме запасов мяса и в качестве отдельной задачи ставили захват советской жести для производства консервных банок: «Важно не просто в первый год обеспечить снабжение мясом с востока двух третей вермахта, важно не только вывезти живой скот из северо-западного и центрального регионов к балтийским портам, чтобы переправить его на бойни северной Германии и использовать для нужд гражданского населения, но ещё более важно, по возможности обеспечить запасы мяса на далёкое будущее…. Всю жесть, которую в России можно будет получить в своё распоряжение или изготовить, необходимо применить для консервирования мяса, которое только в жестяных банках может храниться достаточно долго»[431].
Впрочем, нацистов волновала проблема не только мяса, но и рыбы. Поэтому штаб «Ольденбург» ставил задачу захвата русского рыболовецкого флота на Кольском полуострове. Поскольку почти все немецкие корабли, с которых осуществляется ловля рыбы, были переданы в кригсмарине, то важно было восполнить эту лакуну за счёт СССР. В другом месте документа экономисты отмечают, что было бы идеально заполучить советский рыболовецкий флот на Каспии и построить там рыбоперерабатывающие заводы рейха[432].
Сливочного масла, которое производится на территории Советского Союза, по мнению Бакке и Томаса, хватит только на обеспечение вермахта; излишков для вывоза в Германию нет. Характерно, что не идёт речи о снабжении этим продуктом даже обитателей производящих регионов, не говоря уже про коренное население «лесной зоны»[433].
При этом планы ограбления регионов-потребителей не ограничивались сельскохозяйственными ресурсами. Экономисты ставили задачу захватить и максимум потребительских товаров. Их качество заведомо оценивалось как низкое, поэтому в Германию их направлять не следовало: предлагалось использовать их для торговли в регионах-донорах с аборигенами. Что касается промышленности «лесной зоны», то она в ближайшее время подлежала уничтожению, поскольку для обеспечения рейха было достаточно заводов и фабрик Западной Европы[434].
Интересно, что в документе практически нет характеристик советской системы. Слова «еврей» или «жидобольшевик», несмотря на антисемитскую истерию в среде нацистов, не используются вообще. Вместе с тем даны красноречивые суждения о великороссах. В их лице Бакке и его соавторы видят извечного главного врага «не только Германии, но и Европы», который всегда остаётся таким, «что при царе, что при большевиках». При этом звучит традиционный для нацистского мировоззрения мотив о готовности коренного русского населения подчиниться немецкому господину: «Русский привык, что им командуют. Приказы и указания должны быть такими короткими, простыми, ясными и чёткими, чтобы не вызывать у русских никаких вопросов и дискуссий. Дискуссии должны быть задавлены в зародыше. Только так можно успешно управлять русскими»[435]. Всё это идеально ложится в нацистские представления о славянах как о низшей расе, нашедших яркое выражение, например, в «Майн кампф». Ещё более характерно, что документ подразумевает этническую сегрегацию в зоне регионов-доноров. Авторы записки предписывают вытеснять крестьян-великороссов в «лесную зону», то есть в «зону голода» (Hungergebiet), а освободившиеся места в колхозах заполнять украинцами. Такова, по их словам, «политическая линия»[436].
Поделиться книгой: