Помоги проекту - поделись книгой:
Какой же результат программировали нацистские планировщики? К чему могла привести реализация этого плана? Документ 23 мая говорит об этом вполне красноречиво: большая часть населения «лесной зоны» приговаривалась к голодной смерти. В тексте авторы возвращаются к этой теме несколько раз и констатируют суровую необходимость согласиться с неизбежным сценарием.
«Многие десятки миллионов на этой территории станут излишними и умрут или должны будут перебраться в Сибирь. Попытки спасти население от голодной смерти поставками из плодородных областей могут осуществляться только за счёт снабжения Европы. Эти попытки помешают Германии окончить войну, помешают Германии и Европе преодолеть блокаду. Мы должны понимать это со всей ясностью»[437].
«Регулирование рынка и выделение продуктов для этого региона (т. е. Великороссии) исключены, потому что такое выделение означало бы, что у немецкой администрации есть какие-то обязательства перед населением. Подобные претензии заранее исключаются»[438].
И наконец: «Последствием этого (реализации мер, изложенных в записке. —
Алекс Кей назвал «Директивы по экономической политике» наиболее исчерпывающим планом в истории массовых убийств[440]. Пожалуй, он является ещё и наиболее масштабным: число «излишних» Бакке оценивал в 20–30 миллионов человек[441]. Очевидно, именно из его рассуждений эти цифры перекочевали в беседу графа Чиано с Герингом, верховным шефом экономического штаба «Ольденбург-Ост», который, конечно, досконально знал все детали планирования. Интересно, что сама эта беседа состоялась уже в ноябре 1941 года; то есть к этому моменту план Бакке находился в стадии реализации, и рейхсмаршал был уверен, что он сработает.
Напомним: в каноническое определение геноцида, данное в конвенции ООН 1948 года, входят не только прямые умышленные расправы над членами какой-либо национальной, этнической, расовой или религиозной группы, но и создание для группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение её[442]. «Директивы» от 23 мая демонстрируют, что в экономической политике нацистов было заложено явное намерение уничтожить миллионы жителей восточных территорий голодом, и верхушка рейха это осознавала. Но было ли это уничтожение именно этнических или национальных групп? На данный вопрос без сомнений можно ответить утвердительно. Население земель, предназначенных к завоеванию, включало в себя советских немцев, финнов и других «арийцев». Экономическая политика рейха на оккупированных территориях выводила этих людей за рамки стратегии голода: зарегистрированные как фольксдойче, они занимали привилегированное положение в том числе и в плане снабжения едой. Более того, как пишет современный исследователь, именно это зачастую было «главной причиной принятия статуса фольксдойче для многих этнических немцев»[443]. Таким образом, голодная смерть замышлялась не для всех, а только для конкретных, неарийских народов Советского Союза. Только они должны были участвовать в чудовищной лотерее, предначертанной планом Бакке. Этот факт неопровержимо доказывает, что в недрах нацистской бюрократии был спланирован именно геноцид, а не другой тип преступления. Хотя гибель миллионов вроде бы побочно вытекала из необходимости поддерживать уровень потребления в вермахте и рейхе, но политика тотального грабежа помогала нацистам одновременно достичь и другой цели, которую предельно откровенно и цинично сформулировал Геринг в беседе с зятем Муссолини: «Некоторые народы нужно сокращать».
Летом-осенью 1941 года высшие бонзы рейха рассматривали план Бакке как действующий. В докладной записке одного из подчиненных Геринга — генерала Нагеля, датированной 14 августа и посвященной высвобождению излишков продовольствия для Германии, говорится: «Рейхсмаршал рассчитывает на большие людские потери по причине недостаточного питания среди масс людей, движущихся в направлении советской территории и в больших городах». Упоминание больших городов в этом тексте не случайно. Исходя из логики голода, нацисты постепенно пришли к идее не оккупировать, а блокировать советские мегаполисы-миллионники, уничтожить их инфраструктуру артиллерией и авиацией и таким образом запустить гуманитарную катастрофу, которая неминуемо обернется массовой смертностью и обезлюживанием территорий. В сентябре конференция управления военной экономики и вооружения вермахта под руководством Геринга констатировала: «По экономическим соображениям завоевание больших городов нежелательно. Их блокада предпочтительней»[444].
Сам фюрер более откровенно рассуждал перед своими сотрудниками: «Аборигены? Мы перейдём к их прореживанию… В русские города мы заходить не станем, они должны будут полностью вымереть. И нам совсем не нужно терзаться угрызениями совести. Не нужно вживаться в роль няньки, у нас вообще нет никаких обязательств перед этими людьми»[445].
Эти планы, как минимум по отношению к Москве и Ленинграду, озвучивались в дипломатических и военных кругах ещё летом. Уже 24 июня Геринг заявил финскому послу Тойво Кивимяки, что «Ленинград, как и Москву, лучше уничтожить»[446]. То, что главари рейха имели в виду уничтожение городов вместе с людьми, доказывает запись в дневнике начальника штаба ОКХ Франца Гальдера от 8 июля: «Непоколебимо решение фюрера сравнять Москву и Ленинград с землёй, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы будем вынуждены кормить в течение зимы»[447]. 10 октября, когда блокада Ленинграда была уже установлена, нацистское командование отдало окончательный приказ не принимать капитуляцию города на Неве, даже если она будет предложена. Та же директива распространяла принцип уничтожения мегаполисов и обезлюживания территорий на все прочие крупные города, которые лежали на пути группы армий «Центр».
«Для всех остальных городов действует правило, что перед взятием они должны быть разрушены артиллерийским огнём и атаками авиации, а население должно быть принуждено к бегству. Ставить на карту жизнь немецких солдат для спасения русских городов от опасности пожаров или кормить их население за счёт немецкой родины — безответственно»[448].
Вермахт непосредственно участвовал в разработке стратегии голода и, учитывая краеугольный вопрос снабжения, был объективно заинтересован в его принятии. Против могли выступить некоторые консервативные военные, но их мнения не спрашивали. Определяющей оказалась позиция генерала Томаса, который склонился к мысли, что в расчётах Бакке заложено ключевое условие победы, а победителей не судят. Что касается главы штаба ОКВ Вильгельма Кейтеля, то он находился под полным влиянием фюрера и покорно принимал его точку зрения даже тогда, когда был с ним не согласен. Таким образом, верховное командование решительно согласилось с планом Бакке. Более того, в соответствии с волей Гитлера оно стало готовить меры по военному подавлению возможных голодных бунтов. Уже 5 июля 1941 года Кейтель сообщил шефу Управления вооружений сухопутных войск:
«…Вследствие предстоящего голода на большей части завоёванных областей следует рассчитывать на действия, продиктованные отчаянием, и на внезапные нападения. Поэтому фюрер требует, чтобы командующие охранных дивизий, тыловых частей и полицейских формирований имели в своём распоряжении боевые машины… Снова уполномочиваю Вас, во исполнение всех этих задач обратиться к приготовленным для итальянцев французским трофейным танкам и конфисковать их для этого. [….] Также крайне необходимы будут бронепоезда»[449].
Ещё одним заинтересованным игроком оказалось ведомство Розенберга, которое в будущем станет известно под названием Министерства восточных территорий, а пока что скрывалось под замысловатым псевдонимом «политического бюро по делам Востока». Ему предстояло осуществлять управление покорёнными землями после окончания войны. Розенберг активно продвигал идею использования окраинного сепаратизма, в особенности украинского; это означало, что для закрепления германского господства некоторые народы СССР можно признать хоть и третьестепенными, но всё же союзниками Великой Германии. Допускалось, что можно предоставить им видимость национальной автономии, не третировать и тем более не истреблять, а, наоборот, направлять их на борьбу с главным противником в Кремле. Однако по отношению к великороссам, населявшим большую часть «лесной зоны», автор «Мифа XX века» придерживался откровенно агрессивных взглядов. План Бакке не вызвал его принципиальных возражений, что видно из речи, обращённой Розенбергом к своим подчинённым за два дня до вторжения в Советский Союз: «Когда мы говорим о немецких требованиях на Востоке, мы в первую очередь говорим о пропитании для немецкого народа. В южных районах и на Северном Кавказе найдутся излишки, чтобы прокормить немцев. Но мы не видим нашего долга в том, чтобы поставлять продовольствие из этих изобильных районов русским. Мы знаем, что это жестокая необходимость, которая стоит вне всяких чувств. Без сомнения, потребуется огромная эвакуация, и русский народ ожидают тяжёлые времена»[450]. По сути, это пересказ соответствующего места из документа 23 мая; только откровенную фразу о вымирании миллионов Розенберг заменил туманными эвфемизмами «эвакуация» и «тяжёлые времена».
Итак, Гитлер, военные, экономисты и колониальные управленцы согласовали предложения Бакке. Однако наиболее интересным является вопрос об отношении к плану голода руководителей СС и полиции. На наш взгляд, эта связь носит самый важный и принципиальный характер.
Прежде чем перейти непосредственно к рассмотрению связи плана голода и действий СС на Востоке, следует отметить, что выделение социальной категории «лишних ртов» не было новым ни для фюрера, ни для структур Гиммлера. С 1939 года рейхсфюрер по указанию Гитлера активно подключился в реализации похожей по смыслу программы в самом рейхе. Её жертвами стали сумасшедшие, смертельно и неизлечимо больные немцы. В мотивации их истребления евгенические химеры органично сплелись с экономическими соображениями. Эта программа предвосхитила массовое уничтожение на Востоке той же логикой, когда жертв выбирали исходя из совокупности расовых и экономических предпосылок. C одной стороны — расовая гигиена, очистка немецкого общества от «больной крови», которая не должна передаваться по наследству; с другой — всё то же предельно прагматичное устранение тех, кого государство обязано кормить, не получая ничего взамен.
Последняя причина важнее. Передача наследственных заболеваний в принципе была уже исключена специальным немецким законом, который предписывал стерилизовать носителей таких недугов. Однако кое-что изменилось с его принятия: приближалась война. Истребительная программа Т-4, которая получила название по адресу её штаб-квартиры в Берлине (Тиргартенштрассе, 4), была задумана летом 1939 года, подготовлена осенью и запущена в январе 1940-го[451]. Затевая новую бойню, чреватую экономическими потрясениями, нацисты стремились загодя сбросить человеческий балласт.
Путь к массовому убийству пролегал через педантичную бюрократическую процедуру. Сначала канцелярия фюрера затребовала у государственных и частных больниц отчёт о том, содержатся ли в них неизлечимо больные и нетрудоспособные пациенты; если да, то в каком количестве и кто именно. Затем доклады клиник изучила медицинская комиссия — 42 авторитетных врача-специалиста: напротив фамилии каждого, кто попал в список, член комиссии ставил красный плюс или синий минус. Первое означало ликвидацию, второе — сохранение жизни. Будет ли человек убит или нет, определяла простая математическая сумма плюсов и минусов.
Пройдя через сито экспертизы, список попадал к руководителям программы Т-4 нацистским функционерам Карлу Брандту и Филипу Булеру, которые финально просматривали и визировали его. После этого в каждую клинику направлялось уведомление с требованием подготовить отобранных пациентов к «транспортировке». В назначенный день и час специальный автобус перевозил несчастных к месту гибели: расправа происходила в одном из шести центров эвтаназии — Графенеке, Бернбурге, Бранденбурге, Гартхайме, Зонненштейне и Гадамаре, где под видом душевых комнат были оборудованы газовые камеры. Таким образом, то, что ныне вызывает стойкие ассоциации с Майданеком и Освенцимом, начиналось в респектабельных медицинских учреждениях на территории самого рейха. Первая акция уничтожения газом прошла 18 января 1940 года не в мрачных декорациях лагеря смерти, а в милом барочном замке Графенек, который раньше принадлежал герцогу Вюртембергскому[452].
Именно эта программа выявила и опробовала многие из тех кадров, которые впоследствии осуществляли политику уничтожения на Востоке. Целый ряд крупных нацистских преступников начинал с «принудительных эвтаназий». Например, группенфюрер СС Артур Небе, который стоял у истоков одного из самых чудовищных злодеяний в истории человечества, занимая посты начальника германской уголовной полиции и директора Интерпола[453]. Именно этот — формально главный в мире — «борец с преступностью» предложил задействовать газ для ликвидации приговорённых на Тиргартенштрассе. Подобная деловитость пришлась по вкусу Гиммлеру: в 1941 году шеф СС назначил Небе начальником айнзацгруппы B, работавшей в сфере действия группы армий «Центр». Здесь энергичный группенфюрер применил свой богатый опыт: по его приказу казни евреев и коммунистов начали проводиться в машинах-душегубках с использованием выхлопных газов, то есть не на глазах у личного состава, чью психику прагматично решили поберечь.
Важную роль в реализации Т-4 по линии СС сыграл высокопоставленный офицер криминальной полиции Кристиан Вирт — по оценке историка Генри Фридлендера, «самый жестокий из её организаторов»[454]. Он контролировал уничтожение, а также фабрикацию документов для родственников. Первые расправы с его участием прошли в январе 1940 года в Бранденбурге; в середине года его карьера делает взлёт, и он становится инспектором всех «центров эвтаназии» в рейхе. Неудивительно, что в 1942 году мы находим Вирта на посту коменданта лагеря смерти Белжец, одного из трёх, созданных для проведения операции «Райнхардт» (под этим названием скрывалось истребление евреев и цыган оккупированной Польши). В короткие сроки заслуженный эсэсовец получил должность инспектора всех лагерей генерал-губернаторства и таким образом выступил одним из главных творцов холокоста. В 1943-м его перевели в Триест, в окрестностях которого спустя год Вирта нашла пуля югославского партизана.
Ещё один видный нацист, показавший себя во время «принудительных эвтаназий», — доктор Ирмфрид Эберль. В ходе Т-4 он был начальником центра ликвидации больных в Бранденбурге, где прославился тем, что лично откручивал вентиль, запуская газ в камеру с жертвами. Впоследствии один из его ассистентов, доктор Генрих Бунке, на суде сказал, что его шеф вёл себя так, будто мечтал удушить газом Бога и весь мир. Настоящий звёздный час этого людоеда наступил после начала «фернихтунгскриг». С февраля 1942 года он — комендант спешно сооружаемой Треблинки, где летом под его руководством начинается уничтожение жителей Варшавского гетто. Маниакальный фанатизм Эберля выделял его даже среди нацистских палачей: он взялся истреблять евреев с таким дьявольским усердием, что вызвал серьёзный сбой в нацистской машине уничтожения. Как вспоминал Вилли Ментц, охранник лагеря смерти, Эберль «был очень амбициозен. Он заказал больше транспортов [с евреями], чем можно было “обработать”. Это привело к тому, что поезда должны были ожидать за пределами лагеря, потому что привезённые ранее были ещё не уничтожены. В ту пору было очень жарко, и в результате во время этой жары в эшелонах умерло очень много людей; в это время горы трупов валялись на платформе…»[455]. Кристиан Вирт оперативно отреагировал на эксцесс и восстановил порядок: ретивого коменданта отставили и прислали на его место более хладнокровного и расчётливого убийцу — Франца Штангля из Собибора. Провалившийся Эберль до конца войны прозябал на второстепенных постах. После краха нацистов он пытался избежать ответственности, но всё же был опознан, арестован и покончил с собой в камере 16 февраля 1948 года.
Другой влиятельный нацистский врач, который начинал путь к «войне на уничтожение» в программе Т-4, — доктор Хорст Шуман. Формально именно он открыл активную фазу «принудительных эвтаназий»: первые партии больных уничтожались в Графенеке под его контролем. Потом Шуман продолжал миссию ликвидаций в Зонненштейне. А в ходе «фернихтунгскриг» на его долю выпала важнейшая для «восточной» политики рейха задача: под патронажем Генриха Гиммлера доктор присоединился к поискам метода массовой стерилизации «расово нежелательных» человеческих общностей[456].
Убийства больных происходили тайно: официально каждую смерть объясняли выдуманной причиной вроде сердечного приступа или инсульта. Её указывали в документах и сообщали родственникам жертвы. Однако шило в мешке утаить не удалось: слухи о принудительной эвтаназии просочились наружу и вызвали резкие протесты даже в тех слоях немецкого общества, которые были вполне лояльны режиму. Поэтому 24 августа 1941 года Гитлер отдал распоряжение свернуть программу. Правда, свернулась она только в том смысле, что убийства перестали документироваться даже под грифом «секретно», а в качестве средства уничтожения больше не применялся газ; сами ликвидации происходили в течение всей войны. Просто теперь для решения вопроса использовали морфий, люминал и скополамин, а иногда просто морили несчастных голодом[457].
Нельзя исключить, что запрет был мнимым; просто Гитлер потребовал проводить «чистку» ещё более скрытно. Есть также вероятность, что импульсы на продолжение операции исходили не от Гитлера, а от Гиммлера и его единомышленников из министерства внутренних дел без ведома фюрера. Наконец, ещё одна точка зрения трактует происходившее как самовластие врачей, разделявших идеи нацизма. В медицинском мире Третьего рейха оказалось немало тех, кто считал очищение общества от негодного человеческого материала благом. Один раз вступив на путь «принудительных эвтаназий» с санкции начальства, такие врачи не хотели останавливаться; тем более что привлечь их к ответственности и доказать вину было совсем непросто.
Нацистские планировщики отчитались о результатах программы как о невиданном экономическом триумфе. Убийство 70 тысяч человек сохранило для рейха 885 439 980 рейхсмарок. В отчётах специально подчёркивалось, за счёт каких именно продуктов, не съеденных умершими, была достигнута эта экономия. Так, например, 20 856 026 рейхсмарок удалось сэкономить на хлебе, 13 490 440 на мясе и сосисках, 708 350 на варенье, 1 054 080 на сыре[458]. Таким образом, готовя нападение на Советский Союз, высшее руководство нацистской Германии уже имело опыт массового убийства ради пропитания, жертвами которого становился «расово негодный материал». Поэтому нет ничего удивительного в том, что Гитлер и Гиммлер пришли к выводу о возможности повторить эту программу в гораздо больших масштабах. Если логика истребления «бесполезных едоков» работала в Германии, не было никаких препятствий для её переноса на территории Востока.
Ещё одно обстоятельство, которое необходимо принимать во внимание при оценке связи СС и плана экономического штаба «Ост», заключается в том, что Генрих Гиммлер также занимал пост рейхскомиссара по укреплению германской народности. Именно ему впоследствии предстояло руководить заселением Востока немцами и в конечном итоге сделать так, чтобы на присоединённых землях осталась только «германская кровь».
Это было главной мечтой Гиммлера на протяжении многих лет: в этом он полностью разделял идеи своего фюрера. Ещё в 1924 году Гиммлер записал в своём дневнике: «Только в борьбе со славянством немецкое крестьянство проявит себя и окрепнет, так как будущее — за германским Востоком… Именно на Востоке находятся гигантские территории, приспособленные для сельского хозяйства. Они должны быть заселены потомками наших крестьян, чтобы прекратилась практика, при которой второй и третий сыновья немецкого крестьянина вынуждены переселяться в города для поиска заработка… Как и 600 лет назад, немецкий крестьянин должен чувствовать себя призванным бороться против славянства за обладание и увеличение территории святой матери-земли»[459].
С молодых лет Гиммлер попал под влияние той части немецкой историографии, которая считала ошибкой экспансию Оттона Великого в Италию. Влиятельная группа историков второй половины XIX века во главе с Генрихом фон Зибелем провозглашала, что историческим призванием германцев было движение не на Юг, а на Восток. Они называли «глупостью или преступлением сливать в слепом тщеславии воедино то, что не может быть объединено»[460], подразумевая этнически неоднородную Священную Римскую империю, которая распалась, «немногое оставив немецкому государству и немецкому королю от своего имперского блеска»[461]. Гораздо больше исторических перспектив было, по их мнению, у германцев на Востоке, поскольку «по своим размерам и степени образованности Германия была достаточно сильной, чтобы либо обезвредить порабощённое население, либо слить его с собой»[462]. Родоначальников этой «верной» политики фон Зибель и его последователи видели в отце Оттона Генрихе I, а также герцоге Генрихе Льве, которые начали знаменитый немецкий «дранг нах остен».
Гиммлера буквально завораживал пример этих неординарных средневековых героев. Как писал его личный врач Феликс Керстен, «когда Гиммлер стоял рядом с гробницей Генриха I в Кведлинбургском соборе, он, должно быть, поздравлял себя с окончательным завершением той миссии на Востоке, которую начал этот король, а продолжил Генрих Лев. Гиммлер делал всё возможное, чтобы поощрять изучение жизни этих двух правителей; все материалы по ним он знал как свои пять пальцев»[463].
Легенда гласит: Генрих Птицелов (876–936) получил cвоё прозвище за то, что узнал о своём избрании восточнофранкским королём во время ловли птиц. Однако всю дальнейшую жизнь этот монарх занимался вещами гораздо более серьёзными. Он подчинил своей власти Швабию, Баварию, Лотарингию, выстроил в своих владениях десятки хорошо укреплённых каменных городов, создал тяжеловооружённую конницу, которая позволила разгромить в битве при Рияде непобедимых до того венгров. И наконец, именно он начал покорение полабских славян, заселявших в Средние века огромные пространства к востоку от Эльбы. Птицелов разорил земли гаволян, затем, по сообщению Видукинда Корвейского, напал на племя доленчан и взял их главный город под названием Гана. «Добыча, захваченная в городе, была роздана воинам, все взрослые были убиты, женщины и дети отданы в рабство»[464]. В следующем походе Генрих I дошёл до Праги и заставил чешского князя Вацлава платить ему дань.
Гиммлеру очень нравился этот исторический сценарий. Руководителю расовой политики рейха даже казалось, что между ним и древним монархом существует мистическая связь и что порой он слышит голос короля Генриха, наставляющего его в государственных делах. В честь Генриха Птицелова были названы личные покои Гиммлера в замке Вевельсбург. Таким образом, крупный немецкий исследователь СС Хайнц Хёне имел все основания назвать рейхсфюрера «антиславянским мистиком»[465]. В 1936 году при самой широкой поддержке главы СС Германия пышно отпраздновала тысячу лет со дня смерти удачливого средневекового правителя. Его высокопоставленный поклонник поручил найти останки короля, покоящиеся где-то в Кведлинбургском соборе, и спустя год состоялось их торжественное перезахоронение. Тем временем книжные магазины рейха наводнили книги о короле Генрихе, прославлявшие его завоевательную политику. Так, нацистский историк Франц Людтке разразился многостраничным панегириком в адрес Птицелова, уверяя читателей, что его деятельность готовила создание «большого германского государства на Востоке»[466]. На пропаганду образа работали и постановки вагнеровского «Лоэнгрина», где король Генрих является одним из важных персонажей.
Вторым кумиром Гиммлера, чей культ он последовательно насаждал, был саксонский и баварский герцог из рода Вельфов Генрих Лев. По словам переводчика СС Евгения Долльмана, «сердце рейхсфюрера безраздельно принадлежало ему»[467]. А Керстен добавлял: «Гиммлер знает о его жизни чуть ли не больше, чем кто-либо другой, и считает предпринятую Генрихом колонизацию Востока за одно из величайших достижений в германской истории»[468]. Схожей точки зрения на эту историческую фигуру придерживался и Розенберг. Вдвоём они ввели герцога Льва в число величайших героев Германии: этот статус, в частности, отразился в остроумной, но раздражённой дневниковой записи Геббельса: «Какой-то перемудрец докопался, что Иоганн Штраус на одну восьмую еврей. Я запретил это разглашать. Во-первых, это не доказано, во-вторых, я не позволю снять все сливки с немецкой культуры. В конце концов (имеется в виду, если старательно искать у знаменитых людей неарийские корни. —
Генрих Лев вышел на историческую арену спустя два века после смерти Птицелова. За эти столетия полабские славяне успели ревизовать достижения Генриха I, освободиться от немецкого владычества и фактически прекратить процесс христианизации своих земель. Последнее весьма беспокоило Святой престол, и в 1147 году папа Евгений III издал буллу, которая уравняла крестовый поход в земли славян со Вторым крестовым походом в Святую землю. Идеологом нашествия в Полабье стал влиятельный учитель понтифика Бернар Клервосский, который бросил крестоносцам ясный лозунг: «Окрестить или истребить».
Восемнадцатилетний Генрих Лев не отправился воевать к стенам Иерусалима, как его недруг — германский король Конрад III, а предпочёл поход в страну по соседству. Собрав огромное войско, два лидера «Христова воинства» — Генрих и Альбрехт Медведь — перешли Эльбу и вторглись в земли славян с разных сторон, но быстрых успехов не снискали. В итоге кампания закончилась спорно: крестили славян более чем символически, зато наложили немалую дань (за это Лев удостоился замечания средневекового хрониста Гельмольда фон Бозау, что про деньги он вспоминал чаще, чем про Господа). Однако спустя тринадцать лет повзрослевший Лев обрушил на славян карательный удар такой мощи, что, по рассказу «Славянской хроники», «вся земля бодричей и соседние области, принадлежавшие Бодрицкому государству, из-за непрерывных войн, особенно же войны последней, по милости господа, всегда укрепляющего десницу благочестивого герцога, были целиком обращены в пустыню. И если ещё оставались какие-нибудь последние обломки от народа славянского, то вследствие недостатка в хлебе и запустения полей они были настолько изнурены от голода, что вынуждены были толпами уходить к поморянам или в Данию, а те безжалостно продавали их полонам, сорабам и богемцам»[470].
То же писал Гельмольд и об Альбрехте Медведе, который вторгся в земли гаволян-лютичей, взял их столицу Бранибор (славянское «Бранный бор») и основал на завоёванных территориях маркграфство Бранденбургское: «Он поработил всю землю брежан, стодорян и многих других народов, обитающих на Гаволе и Альбии, и усмирил имевшихся среди них мятежников. Наконец, когда славяне мало-помалу стали убывать, он послал в Траектум и в края по Рейну, а потом к тем, кто живёт у океана и страдает от суровости моря, а именно к голландцам, зеландцам и фландрийцам, и вывел из всех этих стран весьма много народа и поселил их в славянских городах и селениях. И весьма окрепли от прихода этих поселенцев епископства Бранденбургское и Гавельбургское, так как увеличилось количество церквей и выросли сильно десятины…
Когда бог одарил герцога нашего и других государей счастьем и победой, славяне частью перебиты, частью изгнаны, а сюда пришли выведенные от пределов океана народы сильные и бесчисленные и получили славянские земли, и построили города и церкви, и разбогатели сверх всякой меры»[471].
Эти строки хроники не были для Гиммлера древним преданием — они были руководством к действию. Завоевание Востока, истребление и изгнание русских, украинцев, белорусов, поляков не лежало за пределами его воображения. Ведь подобное однажды уже произошло, и многие успели позабыть, что восемьсот лет назад Мекленбург назывался Велиградом, Ольденбург — Старгородом, а Бранденбург — Бранибором.
Интересно, что за этой откровенной исторической политикой, за нацистским культом «натиска на Восток» внимательно следили в СССР и не питали никаких иллюзий по этому поводу. В этом смысле особый интерес представляет статья известного советского историка, академика Евгения Викторовича Тарле «Восточное пространство и фашистская “геополитика”», опубликованная в журнале «Историк-марксист» в 1938 году.
Полиглот Тарле скрупулёзно проштудировал всю нацистскую историографию и ярко показал её подчинённость целям военной экспансии на Восток. Маститый советский исследователь, чьей сильной стороной был также образный стиль изложения, вспоминал излюбленную максиму Фридриха II о том, что если кому-то по нраву чужая провинция, надо немедленно её занять, а после найдутся сотни юристов, которые докажут, что это произошло в полном соответствии с законом. Тарле иронизировал, что «историки и “геополитики” в гитлеровской Германии с большим успехом заменяют, а во многом и превосходят юристов Фридриха». При этом «масштабы и аппетиты в XX столетии — не чета фридриховским, и любой из юристов, который в своё время мгновенно доказывал “исторические права” прусского короля на Силезию, всё-таки несколько затруднился бы доказать прусские “исторические права” на Украину и Урал»[472].
Особое внимание Тарле привлёк как раз Франц Людтке с его «предвидениями германской будущности на Востоке». Согласно этому автору, в третьем тысячелетии грядет становление Великой Германии. Если первое тысячелетие дало немцам «представление о политической общности», второе — «политическое единство и высшую степень культуры», то в третье они войдут, «разбив свои цепи и создав пространство на Востоке» (естественно, благодаря Адольфу Гитлеру). Комментируя этот пассаж, Тарле написал, что приводит в пример именно Людтке оттого, что тот очень типичен, когда выпячивает идею захвата восточных земель, под которыми явно подразумеваются территории Советского Союза[473].
«Всё это стоит в теснейшей связи с основным мотивом: и в прошлом, и в настоящем, и в будущем Германии дороги и нужны люди, которые вели её на Восток, на завоевание “восточного пространства”. И “душевная субстанция” германского народа самоутверждалась, как вещают нам фашистские “геополитики”, и в будущем должна самоутверждаться именно в процессе “весёлой, свежей, благочестивой войны против Востока”»[474].
Не укрылся от учёного и характер этой будущей войны: «Они полагают, что истинный “геополитик” должен стремиться к овладению именно только землёй, а вовсе не населением, которое на этой земле живёт. Это население должно быть без потери времени выведено в расход, ибо оно может в дальнейшем лишь испортить чистоту расы северных… светлокудрых германских победителей»[475].
Пример Тарле важен: как известно, он занимал особое место среди советских историков. Специалист-интеллектуал, который приобрёл имя в европейских научных кругах ещё до революции, в конце тридцатых пользовался расположением Сталина. Нет сомнений, что его аналитику внимательно читали на самом верху, а подобные исследования всячески поощрялись. Летом 1939 года АН СССР выпустила целый сборник «Против фашистской фальсификации истории», куда, помимо цитированной статьи, вошли и другие обзоры немецкой литературы на тему «приобретения Востока».
Так, крупный советский учёный Николай Грацианский отмечал расистскую «заточенность» нацистской медиевистики, которая возводила в постулат глупость и бесхозяйственность славян. «Именно немцы, как будто бы научили заэльбского славянина, не умевшего даже как следует пахать землю, правильным приёмам земледелия, торговле, основам государственной жизни и вообще всему высокому немецкому благонравию. Один из основоположников теории исконного германства заэльбских областей, Коссина[476], договаривается до невероятного вздора: по его мнению, славяне, при своей полной некультурности, характеризуемой “жалким отсутствием потребностей”, уже во времена Римской империи “исповедовали большевизм”, который у германцев, требовавших везде, даже на войне, законности и права, вызывал ужас и отвращение»[477].
Грацианский, вслед за Тарле, делал довольно очевидный вывод: нарратив о «героической и справедливой» немецкой колонизации обслуживает агрессивные приготовления нацистов. Он нужен, в частности, чтобы «превознести деятельность таких заведомых грабителей, как тевтонские братья и Генрих Лев, изображая их разбои в виде заслуживающих всякого подражания примеров…». Цель такой исторической политики и пропаганды — подготовка «новой германской агрессии на Востоке, для новых кровопролитных войн с целью отторжения ряда территорий от Советского Союза, порабощения Чехословакии и т.д.»[478].
Статьи советских учёных находились в общем потоке публикаций, радиопрограмм и кинокартин, указывающих на нацистские планы завоевания, истребления и порабощения. Эта пропаганда, как и любая, естественно, утрировала и искажала отдельные факты. Однако в целом официальные средства массовой информации сообщали советскому человеку, что гитлеровская Германия собирается напасть с целью завоевания советских территорий; что она будет мучать евреев и третировать славян как людей второго сорта. В результате именно так и произошло. То, что предупреждения Кремля подтвердились, сыграло свою роль в сплочении граждан вокруг верховной власти и массовой мобилизации на отпор врагу. Но весной и в начале лета 1941 года Генрих Гиммлер об этом не думал. Многолетний апостол культа «натиска на Восток», неизбежно сопряжённого с «освобождением» земли для «народов сильных и бесчисленных», рейхсфюрер СС считал себя кем-то вроде нового Генриха Птицелова.
В ходе подготовки агрессии против СССР Гиммлер энергично боролся за широчайшие полномочия при осуществлении полицейских функций на оккупированных территориях. Гитлер удовлетворил эти претензии. Директива Кейтеля от 13 марта 1941 года гласила, что главе «Чёрного ордена» поручены на Востоке «особые задания по подготовке к политическому управлению; задачи, которые возникнут в результате окончательного столкновения двух противоположных политических систем. В рамках этих задач рейхсфюрер СС действует по своему усмотрению и под свою ответственность»[479]. Иными словами, в «войне на уничтожение» Гиммлер имел карт-бланш и был преисполнен решимости совершить то, о чём так долго мечтал.
10 июня 1941 года шеф СС встретился в Берлине с Гербертом Бакке. Стенограммы их беседы не сохранилось. Но, как остроумно заметил историк Алекс Кей, хотя «Гиммлер владел птицефермой в Мюнхене в конце двадцатых, отнюдь не этот аспект был предметом их разговора»[480]. Сразу после этой встречи рейхсфюрер отправился в замок Вевельсбург на совещание с высшими чинами СС. Там, согласно показаниям Бах-Зелевского в Нюрнберге, он заявил, что целью похода на Восток станет сокращение числа славян на тридцать миллионов[481]. Названная рейхсфюрером цифра намекает: в ходе общения с Бакке обсуждался именно план голода и его последствия.
Cпустя двадцать лет Бах-Зелевский категорически подтвердил свои показания на другом процессе, где ему пришлось выступать свидетелем. Речь идёт о суде над руководителем личного штаба Гиммлера Карлом Вольфом, который также присутствовал в Вевельсбурге. В 1964 году бывший наместник СС в Центральной России рассказал даже больше, чем в Нюрнберге. Он вспомнил, как Гиммлер говорил узкому кругу приближённых: «Жребий брошен, мы идём против России… Речь идёт о вопросе выживания, поэтому нам предстоит неумолимо жестокая борьба наций, в ходе которой, в результате военных действий и трудностей с питанием, погибнут от 20 до 30 миллионов славян и евреев»[482].
Здесь Бах-Зелевский приводит две важнейшие детали. Во-первых, он упоминает «трудности с питанием», что ещё более явно привязывает речь Гиммлера к плану Герберта Бакке. Во-вторых, в качестве будущих жертв называет не только славян, но и евреев — и это даёт основания полагать, что директивы экономического штаба стали также одним из катализаторов холокоста. Во всяком случае встреча в Вевельсбурге оказывается хронологически первым событием, о котором есть свидетельство очевидца, говорящее про намерение нацистов погубить еврейское население СССР.
В том, что гитлеровские экономисты писали о гибели «излишних людей», а Гиммлер говорил о сокращении числа славян (и, согласно вторым показаниям Баха, евреев), не стоит видеть противоречие. Для руководителя расовой политики рейха вполне естественно было уточнить, что жертва грядущей войны не совсем полноценный народ. Да и суждения о великороссах самого Бакке, который в своей записке прямо не указывает на этничность как маркер уничтожения, выдают в нём единомышленника главы СС. По справедливым словам Алекса Кея, «акцент [рейхсфюрера] на уничтожении славян показывает, что хотя в основе плана уморить миллионы голодной смертью лежала экономическая мотивация, именно расовые соображения сняли все сомнения о допустимости такого шага. Невозможно представить подобный консенсус между военной и политической элитой по поводу французского или норвежского населения»[483].
Это была ровно та же стратегия («мы здесь одни»), которую колонизаторы ранее проводили в Тасмании, Австралии и Калифорнии, только воспроизведённая в колоссальных масштабах. Низший туземный народ следовало отторгнуть от жизненно важных ресурсов и обречь на вымирание. А тех, кто не смирится с горькой участью и окажет сопротивление, — объявить бандитами и уничтожить в карательных экспедициях.
Историки, которые сомневаются в правдивости показаний Бах-Зелевского, включая Дмитрия Жукова и Ивана Ковтуна, не учитывают связи озвученной цифры с наработками штаба «Ольденбург-Ост», а Гиммлера — с Бакке.
Не учитывают они и ряд других данных. Важное свидетельство дал на допросе в Риге в 1946 году руководитель СС в районе действия группы армий «Север» Фридрих Еккельн: «Герф сказал мне, со слов фон дем Баха, что фон дем Бах получил от Гиммлера приказание уничтожить 20 миллионов человек на территории Белоруссии и других областей к востоку от неё, по ходу продвижения немецкой армии»[484]. Историк Кристиан Герлах заметил, что под юрисдикцию Бах-Зелевского попадала Центральная Россия, а его штаб-квартира должна была в итоге разместиться в районе бывшей советской столицы[485]. Сам генерал однажды записал, что его «земли» будут простираться от Москвы до самого Урала. Таким образом, большая часть «лесной зоны», жители которой были обречены в первую очередь, подпадала под его контроль. Этим, вероятно, объясняется то, что именно Бах-Зелевскому досталось обеспечивать уничтожение львиной доли «лишних» тридцати миллионов.
Большой интерес для нашей темы представляет и фигура Герфа, о которой упоминает Еккельн. В 1942 году генерал-майор Эбергард Герф два месяца пробыл начальником полиции порядка в Белоруссии, а в мае 1943 года получил вторичное назначение в Минск. Впоследствии этот осведомленный исполнитель попал в советский плен и на суде в Минске подтвердил данные независимо от него показания Еккельна. Это очень важный факт, который был неизвестен даже такому скрупулезному исследователю нацистской истребительной политики в Белоруссии, как Кристиан Герлах, и который впервые сопоставляется с другими сведениями о нацистских планах геноцида. По словам Герфа, о приказе Гиммлера истребить двадцать миллионов он первоначально узнал от главы генерального округа Белоруссия Вильгельма Кубе, которому Бах сообщил это в доверительном разговоре. Потом информацию подтвердил и сам получатель директивы, который теперь возглавлял антипартизанскую борьбу на всей оккупированной территории. «…Бах говорил, что необходимо уничтожить не двадцать, а больше — тридцать миллионов[486]», — рассказал Герф. В том же ключе, не называя чисел, генерал-майора наставлял и сам рейхсфюрер СС, который в борьбе против партизан рекомендовал ему придерживаться методов Чингисхана, то есть поголовно уничтожать население. То, что такие разговоры велись уже в 1943 году, говорит об одном: со времен весельсбургского совещания взгляды Гиммлера ничуть не изменились.
Кроме того, мы располагаем важным рассказом начальника разведки группы армий «Центр» Рудольфа-Кристофа фон Герсдорфа, участника покушения на Гитлера в 1944 году. Герсдорф в советский плен не попадал и прожил долгую, в целом благополучную жизнь в ФРГ. В начале воcточной кампании к нему на переговоры для согласования действий прибыл командир передовой команды «Москва» из айнзацгруппы B Франц Зикс. От него Герсдорф впервые услышал, что вермахт должен не оккупировать, а окружить советскую столицу. Главное же, Зикс сообщил, что «Гитлер намерен сделать восточной границей империи линию Баку — Сталинград — Москва — Ленинград. Восточнее этой линии вплоть до Урала будет своего рода “выжженое поле”…. Около тридцати миллионов русских в этой области будут уничтожены голодом, так как с этой огромной территории будут удалены все продукты питания… Крупные города, Ленинград и Москву, предстоит стереть с лица земли. Ответственность за исполнение этих мер несёт высший фюрер СС фон дем Бах-Зелевский»[487].
Речь, конечно, не могла идти о том, что Бах-Зелевский будет нести ответственность за всю эту программу. Ограбление территорий и организация голода возлагались на экономический штаб «Ост» и вермахт, которому предстояло блокировать поступление продовольствия в «лесную зону». По всей видимости, Бах-Зелевский должен был осуществлять поддержку реализации данного плана по линии СС. О какой же поддержке могла идти речь? Очевидно, высший фюрер получил директиву сделать голод не единственным средством истребления.
Здесь нам стоит вернуться к документу Кейтеля от 5 июля, адресованному начальнику Управления вооружений. В этом приказе, как мы видели выше, говорится о том, что голод вызовет «акты отчаяния» и возможные нападения на оккупантов. Подавлять эти голодные бунты предстояло охранным и полицейским формированиям, то есть силам, которые находились в ведении высших фюреров СС. А поскольку наиболее масштабной зоной голода должна была стать Центральная Россия, то и наибольшее сопротивление, по всей видимости, ожидалось там. Ответить на волнения со стороны коренного населения Гиммлер собирался истребительными операциями под командованием в первую очередь Бах-Зелевского — в полном соответствии с опытом колонизаторов предшествующих времён. Если бы события разворачивались так, как было запланировано «Барбароссой», то пик уничтожения под командованием Баха пришёлся бы на позднюю осень 1941 года и зимний период. В документе Кейтеля говорится, что замирение оккупированных районов, возможно, продлится до конца зимы[488].
Важно также и то, что сам Гиммлер говорил о планах ликвидации славян отнюдь не только в Вевельсбурге. По свидетельству генерал-полковника Фердинанда фон Шёрнера, незадолго до вторжения Германии в СССР рейхсфюрер прибыл в покорённые Афины и во время обеда с офицерами оккупационной немецкой армии публично заявил, что «вскоре предстоит большая война на Востоке, целью которой является вытеснение славян из восточного пространства и колонизация славянских земель немцами. При этом он ориентировал на физическое истребление русских в случае оказания ими сопротивления во время вторжения немцев в пределы России»[489]. Представить, что «русские» сдадут европейскую часть СССР вообще без борьбы, невозможно, поэтому оговорку о геноциде как реакции на сопротивление следует считать обычной нацистской демагогией. Это классическое оправдание принципа избыточного насилия в любой колониальной войне для завоевания жизненного пространства.
В связи с этим стоит также напомнить откровенное июльское выступление Гиммлера в Штеттине в июле 1941 года, где он в своей ксенофобской манере назвал жителей СССР смесью рас и народов, «чьи имена нельзя выговорить и чей внешний вид таков, что их можно просто перестрелять без всякой пощады и милосердия»[490].
Таким образом, как минимум три независимых источника (Бах-Зелевский, фон Шёрнер и сам рейхсфюрер) говорят нам о Генрихе Гиммлере образца мая-июля 1941 года как об убеждённом стороннике геноцида на территории Советского Союза.
Обилие разрозненных свидетельств, которые наконец начинают выстраиваться в единую картину, не оставляет сомнения: накануне войны нацистская верхушка цинично спланировала геноцид советского народа. Ожесточённое сопротивление Красной Армии сорвало этот план. Но приказ Гиммлера оставался в силе и выполнять его пришлось в 1942–1943 годах в других условиях, когда оккупантам угрожали не «акты отчаяния», а сильное партизанское движение. Рамочные распоряжения о подавлении будущего сопротивления, исходившие из логики геноцида, были отданы именно на вевельсбургском совещании.
Замок Вевельсбург, построенный в начале XVII века, находится в земле Северный Рейн-Вестфалия, неподалёку от города Падерборна. В 1933 году Гиммлер впервые посетил это место и проникся к нему симпатией; спустя год замок превратился в резиденцию СС, где на постоянной основе разместилась идеологическая школа Управления по делам расы и поселений.
Возможно, на выбор этого места оказал влияние близкий к Гиммлеру пожилой оккультист Карл Мария Вилигут[491], глава отдела СС по изучению ранней истории. Именно он напомнил патрону древнее германское сказание о «битве у берёзовой рощи», которая, судя по описанию, должна была произойти где-то в окрестностях Вевельсбурга. В этом сражении, согласно легенде, воинство Запада уничтожит великую армию Востока, в которой ещё со времён Фридриха Великого немцы привыкли видеть русских. Склонный к мистицизму и символизму Гиммлер ухватился за этот образ, воспринимая его как метафору: здесь, у «берёзовой рощи», должна быть выиграна битва умов, подготовлен план «окончательной победы» над Востоком. Поэтому нет ничего удивительного в том, что для финального обсуждения деталей этого плана он позвал высших руководителей СС именно в Вевельсбург.
То, что 12–15 июня обсуждался именно порядок действий на оккупированных территориях СССР, видно по составу участников. Гиммлер вызвал на встречу своего ближайшего сподвижника, руководителя имперской безопасности Рейнхарда Гейдриха. В непосредственном подчинении Гейдриха находились айнзацгруппы полиции безопасности и СД — специальные формирования, предназначенные для решения «политических задач» в ходе завоевательной кампании. Опыт других оккупированных стран, в первую очередь Польши, показывает, что подобные «эскадроны смерти» использовались для ликвидации непримиримых противников рейха из вражеского госаппарата и интеллигенции в районах действия армии и глубоком тылу. Очевидно, что в Вевельсбурге должны были обсуждаться и наверняка обсуждались задачи айнзацгрупп на Востоке.
Приглашение в замок получил оберстгруппенфюрер СС Курт Далюге, глава так называемой имперской полиции порядка, которая также делегировала свои подразделения для действий на Восточном фронте. Обязательным было присутствие главы штаба Гиммлера, представителя рейхсфюрера в ставке Гитлера Карла Вольфа. Ещё одним человеком, чьё участие потребовалось на встрече, оказался руководитель Главного административно-экономического управления СС Освальд Поль: представляется, что его фигура особенно важна в свете предшествующей беседы руководителя СС с Бакке.
Наконец, максимально красноречивым является вызов в Вевельсбург трёх высокопоставленных эсесовских функционеров, которых вскоре назначат высшими фюрерами СС на оккупированных советских территориях. Эрих фон дем Бах-Зелевский станет наместником Гиммлера в Белоруссии и Центральной России. Фридрих Еккельн отправится на Украину, а Ганс Адольф Прютцман — на Северо-Запад СССР; впрочем, осенью 1941 года двух последних поменяют местами. К этой же группе примыкал Ганс Альбин Раутер, который в момент совещания занимал пост высшего фюрера СС в Гааге. Возможно, он также рассматривался как один из будущих исполнителей воли Гиммлера на Востоке, от кандидатуры которого впоследствии отказались[492].
Кроме этих лиц на встрече были личный референт рейхсфюрера СС Рудольф Брандт и комендант замка Зигфрид Тауберт. Наконец, есть данные о присутствии в этот момент в Вевельсбурге двух нацистских литераторов: на одном из фото, сделанных в дни совещания, рядом с Гиммлером находится журналист и поэт Адольф Бартельс; также в июльской переписке Гиммлера с драматургом Гансом Йостом, членом СС, есть упоминание об их недавнем разговоре в Вевельсбурге.
Стенограммы совещания 12–15 июня также не сохранилось. Оно вообще затерялось в череде предвоенных встреч нацистского руководства и до сих пор не становилось объектом самого пристального внимания историков. Отчасти причина этого коренится в недостатке источников. Какие-то важные детали о происходившем тогда в резиденции «Чёрного ордена» можно почерпнуть только из показаний Бах-Зелевского в Нюрнберге и на позднейшем процессе против Вольфа. Сам Вольф всеми силами пытался избежать наказания, ссылался на забывчивость и категорически отрицал хоть какое-то участие в планировании геноцида; от него мы узнали немного, хотя он и заявил, что «не сомневается в правдивости высказывания свидетеля (Бах-Зелевского. —
Других участников встречи, доживших до конца войны, судили в разных местах, иногда в тех странах, где они совершили свои главные злодеяния. Так, организатор холокоста и сожжения деревень на Северо-Западе СССР Фридрих Еккельн предстал перед судом в Риге. Курт Далюге, который после смерти Гейдриха возглавил протекторат Богемия и Моравия, оказался на скамье подсудимых в Праге. Советские и чешские следователи не знали о свидетельствах Бах-Зелевского, не могли сопоставить с ними показания своих фигурантов; кроме того, преступления Еккельна и Далюге были столь многочисленны, против них была собрана столь впечатляющая доказательная база, что в этих условиях раскрытие деталей какой-то стародавней встречи, прямо не связанной ни с Прибалтикой, ни с Чехословакией, никак не могло повлиять на приговор и вызвать особенный интерес. И всё же ряд обстоятельств дают основания предполагать, что именно в замке близ Падерборна Гиммлер сформулировал устные распоряжения относительно истребления славян и евреев на Востоке.
По словам Бах-Зелевского, Гиммлер рассуждал, что для убийства местного населения во время антипартизанских акций можно было бы сформировать специальные соединения, состоящие из уголовных элементов. На прямой вопрос обвинителя, следует ли считать, что сам характер людских контингентов подбирался с целью истребления, Бах ответил: «Да, я считаю, что при выборе командиров и определённого состава команд имелась в виду именно эта цель»[494].
«Преступное» соединение — батальон во главе с откровенным маньяком Оскаром Дирлевангером, впоследствии доросший до полка, а потом и до бригады СС «Дирлевангер» — эффективно воевало на Восточном фронте. Первоначально это соединение формировалось из заключённых-браконьеров, однако в дальнейшем в него стали охотно включать и уголовников-рецидивистов других «специальностей». Люди Дирлевангера прославились акциями истребления и террора на территории Белоруссии. О том, насколько беспощадными к мирному населению были их действия, видно, например, из приказов начальника тыловой службы группы армий «Центр» генерала Макса фон Шенкендорфа летом 1942 года. Шенкендорф находился в реальной обстановке оккупации — в Белоруссии, где партизанское движение заявило о себе особенно громко, и своими глазами видел, что безграничное насилие в ситуации провалившегося блицкрига ведёт лишь к росту сопротивления. В первых числах июня 1942-го он впервые попытался запретить расстрелы женщин и детей, за исключением женщин с оружием в руках (он подтвердил этот запрет ещё раз 3 августа 1942-го). Однако 16 июня силы СС, полиции и вспомогательных частей вермахта в ходе операции возмездия за убийство партизанами 15 полицейских из 51-го батальона уничтожили крупную, состоявшую из нескольких посёлков деревню Борки со всеми жителями. Были убиты 2022 человека — преимущественно женщины, дети и старики[495]. В последующие две недели подчинённые Дирлевангера сожгли ещё больше десятка деревень. Узнав об этом, Шенкендорф вызвал к себе Бах-Зелевского и пообщался с ним на повышенных тонах. Однако действия это не возымело. По словам Дмитрия Жукова и Ивана Ковтуна, «высший фюрер СС не мог наказать Дирлевангера и штурмбаннфюрера Рихтера, так как за ними стояли сильные и влиятельные руководители “Чёрного ордена”»[496].
В первую очередь это был сам Гиммлер, настроенный очень радикально, и этот настрой никак нельзя счесть реакцией на развёртывание партизанского движения: он заметен уже в Вевельсбурге. Для рейхсфюрера СС противником в войне была не Красная армия; противником была чуждая и многочисленная раса. Каждого её представителя он рассматривал как потенциально способного помешать Великой Германии. Лучший способ сломить сопротивление врага глава охранных отрядов видел в истреблении живой силы и надеялся, что благодаря таким мерам у русских в скором времени просто закончатся люди.
Говорить о том, что Гиммлер ставил задачу уничтожить всех или большинство советских крестьян, конечно, было бы абсурдно; часть сельских жителей на первом этапе колонизации рассматривались как дармовая рабочая сила для рейха. Однако при обозначении минимальной партизанской угрозы карательные силы в значительном числе случаев исходили из того, что подлинная безопасность может быть обеспечена только при тотальной зачистке населения. Уничтожали не партизан и даже не их пособников; уничтожали всех, кто сугубо теоретически мог бы оказать повстанцам хоть какую-то поддержку.
В декабре 1943 года рейхсфюрер СС вещал:
«…Немецкий народ — единственный, который может отбить, победить и — можете спокойно использовать это слово — истребить, массово истребить этих русских до последней горстки (он использовал слово
Через несколько дней, выступая перед командирами кригсмарине, Гиммлер продолжил красноречивые признания:
«Каждый раз, когда я был вынужден действовать против партизан и еврейских комиссаров в деревне — я говорю об этом здесь, в нашем кругу, ибо это и предназначено для нашего круга, — я принципиально отдавал приказ убивать также женщин и детей этих партизан и комиссаров. Я стал бы трусом, я стал бы преступником перед нашими потомками и перед их потомками, если бы позволил повзрослеть исполненным ненависти к нам сыновьям унтерменшей, которых мы уничтожили в борьбе человека и недочеловека. Поверьте мне: это не всегда легко. Отдать и выполнить [подобный] приказ ни в коем случае не так же легко, как последовательно обдумать и упомянуть его, произнося речь в каком-нибудь зале. […] Но, я думаю, мы должны отчётливо понимать, насколько примитивна, первобытна, естественна та расовая борьба, которую мы ведём. Я думаю, мы должны быть [достаточно] смелыми перед самими собой и нашими потомками, чтобы учитывать законы этого изначального естественного отбора и жить по ним»[498].
Эти слова как нельзя лучше поясняют ответ Бах-Зелевского на вопрос, почему Гиммлер отказывался смягчить политику, несмотря на просьбы «с мест»: «Очевидно, потому что эти изменения были нежелательны»[499].
Сомнительно, что желал их и сам Бах-Зелевский, поскольку его раскаяние в Нюрнберге и готовность максимально сотрудничать со следствием были тесно связаны с желанием выжить. Геринг, слушая показания Баха, истерично выкрикивал в его адрес оскорбления, называя «грязной, вероломной свиньёй, самым кровавым убийцей, продавшим свою душу, чтобы спасти свою вонючую шею»[500].
Бах мало рассказал о логике Гиммлера, предлагавшего вербовать в каратели преступников. Вполне возможно, что рейхсфюрер уже тогда думал, как поберечь психику кадровых офицеров и солдат; во всяком случае позже эта проблема будет его серьёзно волновать. И хотя особенно широкого применения, за исключением соединения Дирлевангера, «преступные отряды» на Востоке не получат, развитием этой идеи можно считать придачу карательных функций другим контингентам, психика которых Берлин просто не волновала; речь о коллаборационистах, выполнявших значительную часть истребительных акций.
Заметная доля нацистских рейдов заканчивалась так, что запугивать после них было уже некого. В одной только советской Белоруссии было уничтожено 5295 деревень со всеми жителями или их частью[501]. Деревни вместе с населением стирались с лица земли также в России, Украине и Латвии. Это могло произойти даже тогда, когда действия партизан где-то неподалёку заканчивались неудачей. Так, в ноябре 1943 года на мине подорвалась машина с начальником оперативного отдела штаба 18-й армии вермахта Фридрихом Альбертом Фёрчем[502] — он был лишь легко ранен. В ответ гитлеровцы уничтожили всё население — 280 человек — деревни Красуха близ старинного русского города Порхова[503].
В период отступления вермахта немцы приступили к реализации политики выжженной земли. Они сжигали все деревни, которые германская армия оставляла по пути на Запад, а советское население угоняли в тыл для принудительных работ, осуществляя масштабнейшее похищение человеческого ресурса. Тех, кто демонстрировал малейшее неповиновение, убивали на месте. Такая же участь ждала людей, ослабевших от многокилометровых пеших маршей, голода и болезней. Нездоровых и престарелых просто сжигали в деревенских домах. Таким образом, преступления нацистов по-прежнему сохраняли явные черты геноцида.
Этнический мотив уничтожения часто озвучивался публично. Служащий подчинённых Гиммлеру ведомств — старший ефрейтор вспомогательной нацистской полиции Рейнгард Рецлав — свидетельствовал, что прослушал «несколько лекций руководящих чиновников германской тайной полевой полиции, которые прямо утверждали о том, что народы Советского Союза, и в особенности русской национальности, являются неполноценными и должны быть в подавляющем большинстве уничтожены, а в значительной своей части использованы немецкими помещиками в качестве рабов»[504]. Рецлав усвоил материал и лично заталкивал заключённых харьковской тюрьмы в машины-душегубки.
Бывший командир 26-го полицейского полка Георг Вайсиг вспоминал, что однажды Фридрих Еккельн спросил его, сколько русских он убил своими руками. А услышав, что ни одного, заявил: «Плохой из тебя национал-социалист, если ты не убил ни одного русского»[505].
Офицер тыла РОА В. Балтиньш сообщал в Ригу полковнику В. Позднякову: «В 1944 году я приехал в деревню Морочково. Вся она была сожжена. В погребах хат расположились латышские эсэсовцы…. Я спросил у одного из них — почему вокруг деревни лежат непогребённые трупы женщин, стариков и детей — сотни трупов, а также убитые лошади. Сильный трупный запах носился в воздухе. Ответ был таков: “Мы их убили, чтобы уничтожить как можно больше русских”»[506].
Итак, совещание в Вевельсбурге запустило машину колониального уничтожения со стороны СС, и в действиях Гиммлера, несмотря на узость документальной базы, проступает взаимосвязь с планом Бакке. Аналитика статс-секретаря привносила в картину мира Гиммлера два новых элемента. Во-первых, она описывала простой способ убийства десятков миллионов, с которым вся верхушка рейха уже согласилась. Принятие плана голода и его грандиозных чудовищных последствий снимало все психологические барьеры перед любыми акциями уничтожения меньшего масштаба. Во-вторых, она чётко описывала «восточные народы» в качестве конкурентов немца по потреблению в ситуации назревающего продовольственного кризиса. В этих условиях идея ускорить истребление некоторых групп туземного населения, особо опасных или заведомо бесполезных, была вполне естественна. Таким образом, на наш взгляд, программа Бакке сыграла роль триггера, который окончательно развязал нацистам руки в осуществлении самых бесчеловечных мер — и в том числе в отношении евреев.
Как известно, поражение немецкого еврейства в правах закрепили нацистские Нюрнбергские законы о крови и расе, принятые в 1935 году. В самой Германии и по всем оккупированным территориям евреев жестоко унижали, грабили и подвергали дискриминации. Однако до вторжения в СССР их не истребляли. Холокост как целенаправленное уничтожение начался именно на советских землях.
При этом у историков нет ни одного документа, указывающего на готовое решение о судьбе советского еврейства в первые пять месяцев 1941 года или ранее. Только 6 июня начальник штаба ОКВ фельдмаршал Кейтель издал военный «приказ о комиссарах», который учитывал евреев в качестве отдельной категории уничтожения, но он касался только военнопленных[507].
Первые сведения о приказе, предписывающем поголовное уничтожение евреев на Востоке, дал в Нюрнберге командир айнзацгруппы D Отто Олендорф. По его свидетельству, за несколько дней до нападения на СССР в город Претцш, где происходило формирование айнзацгрупп, прибыл руководитель кадрового (Первого) управления РСХА генерал-лейтенант Бруно Штрекенбах. Он в устной форме сообщил личному составу директиву, исходившую от Гейдриха и Гиммлера[508]. Сам Штрекенбах якобы получил этот приказ от руководителя имперской безопасности в Берлине на специальном совещании. Показания Олендорфа подтвердили пятеро офицеров айнзацгрупп, присутствовавших на процессе: Пауль Блобель, Мартин Сандбергер, Вальтер Блюме, Густав Адольф Носске и Вальтер Клингельхёфер. Однако двое, Отто Раш и Эрвин Шульц, отнесли приказ только к середине августа[509].
Во время процесса в Нюрнберге считалось, что Штрекенбах погиб, однако на самом деле он попал в советский плен. Следствие по его делу в СССР длилось семь лет, он был признан виновным в военных преступлениях и приговорен к 25 годам тюрьмы. В 1955 году его освободили по амнистии, и вернувшийся в ФРГ Штрекенбах стал отрицать, что передавал кому-либо приказ о холокосте накануне вторжения в СССР. Между тем ему грозило судебное разбирательство уже в Германии.
Олендорфа и Блобеля к этому моменту казнили. Клингельхёфер продолжал указывать на Штрекенбаха как на передатчика приказа. Однако другие свидетели, ранее поддержавшие командира айнзацгруппы D, изменили свои показания. Двое, Сандбергер и Блюме, продолжали утверждать, что заблаговременный приказ был, но он исходил лично от Гейдриха, а не от Штрекенбаха. В свою очередь Носске присоединился к позиции Шульца, согласно которой он принял директиву о поголовном уничтожении евреев только в августе.
В конце 1950-х — 1960-х появилась возможность допросить ещё несколько ключевых свидетелей. В Германии были опознаны и арестованы сразу несколько офицеров айнзацгрупп, которые скрывались под чужими именами. Рудольф Батц, Карл Егер, Альфред Фильберт и Пауль Цапп подтвердили получение заблаговременного приказа от Гейдриха (на Штрекенбаха больше никто не указал). Двое новых свидетелей придерживались августовской версии; наконец, ещё двое вообще отрицали существование директивы о поголовном уничтожении еврейства[510].
Подобная разноречивость породила в среде историков спор о том, отдавался ли приказ о холокосте накануне вторжения в СССР или нет. Известный германский исследователь Адольф Штрайм[511] ответил на этот вопрос отрицательно. По мнению Штрайма, в Нюрнберге Олендорф лукавил сам и вовлёк в заговор тех офицеров, которые подтвердили его показания. Якобы это было нужно, чтобы объяснить первые убийства евреев, произошедшие уже в июне-июле 1941-го, конкретным обязывающим приказом и тем самым перенести ответственность на тех, кто его отдал и передал, в первую очередь на Штрекенбаха. «Они, — пишет Штрайм, — хотели доказать, что общий приказ об уничтожении существовал с самого начала русской кампании…. В соответствии с уголовным кодексом Германии это означало осуждение как соучастника (gehilfe), а не как преступника (tater) и, таким образом, приговор не более чем к 15 годам тюрьмы вместо пожизненного заключения»[512].
У этой трактовки, однако, есть слабые места. Во время Нюрнбергского процесса Батц, Егер, Фильберт и Цапп скрывались и с ними Олендорф договориться никак не мог. Свои показания они давали в тот момент, когда ссылка на приказ уже никак не могла считаться перспективной стратегией защиты; всем было очевидно, что ни Олендорфа, ни Блобеля она от виселицы не спасла. Тем не менее, более половины свидетелей продолжали подтверждать заблаговременный приказ, возводя его к Гейдриху. Как это объяснить?
Поделиться книгой: