Священник Глеб Якунин. Нелегкий путь правдоискателя

Однако переданные на Запад отцом Глебом секретные отчеты Фурова ЦК КПСС были переведены на иностранные языки и стали достоянием гласности. Пострадал генерал Виктор Титов – он скончался при странных обстоятельствах. Официальная версия гласила, что у него был инфаркт миокарда. В 1981 году уволили на пенсию Василия Фурова. Священник Василий Фонченков продолжал преподавать в Московских духовных школах. Церковный отдел КГБ принял все меры, чтобы информация об утечке секретных документов из Совета по делам религий не достигла ЦК КПСС. Тем не менее, уже в 1981 году в КГБ был направлен запрос из ЦК КПСС.

И лишь в 1982 году в Общий отдел ЦК КПСС на имя его секретаря, Михаила Зимянина, пришел ответ за подписью заместителя председателя КГБ, Виктора Чебрикова. В нем сообщалось: «Осенью 1979 года в некоторых антисоветских изданиях были опубликованы отдельные документы Совета по делам религий при Совете Министров СССР за период с 1967-1974 гг., содержащие важные сведения о взаимоотношении церкви с государством, к которым в последнее время просматривается повышенный интерес со стороны идеологических центров противника. С учетом этих обстоятельств и для выяснения причин, способствовавших утечке закрытой информации на Запад, в ноябре 1981 года Комитетом государственной безопасности была осуществлена проверка состояния сохранности государственных секретов в Совете по делам религий. При этом установлено, что в совете утрачены семь годовых отчетов отдела православных церквей за 1967, 1968, 1970, 1972, 1973, 1974 и 1975 годы, а также шесть справок доверительных бесед ответственных работников Совета с иерархами русской православной церкви… По итогам проверки состояния сохранности государственных секретов Совету по делам религий предложено провести в установленном порядке служебное расследование обстоятельств утраты документов и причин, способствовавших этому, и о результатах сообщить в компетентные органы. Комитетом государственной безопасности параллельно проводятся мероприятия по выявлению канала утечки вышеупомянутых документов за рубеж и установлению лиц, причастных к этому»5. Специально созданной Отделом пропаганды ЦК КПСС комиссией было «проверено обеспечение секретности работы аппарата Совета»; пересмотрен перечень документов, подлежащих засекречиванию; «с аппаратом проведены совещания по вопросам повышения бдительности, о порядке подготовки, хранения и использования закрытых материалов», приняты другие меры.

В январе 1980 года был арестован священник Дмитрий Дудко. Многим в те годы казалось, что он подлинный харизматический лидер. На протяжении многих лет, начиная с 1973 и по 1980 годы, он для многих россиян оставался подлинным христианским пастырем. Людей объединяла вокруг отца Димитрия прежде всего духовная жажда, и немало благодаря ему пришли к вере. Привлекала к нему и угроза культурным ценностям, которая исходила от коммунистических властей. В тех приходах, на которых ему приходилось служить, царила особая, несколько взвинченная атмосфера. Много лет наблюдая феномен воодушевления в животном мире, австрийский этолог, лауреат Нобелевской премии, Конрад Лоренц, описывал его признаки, хотя бы раз в жизни испытанные каждым: «По спине и – как выясняется при более внимательном наблюдении – по наружной поверхности рук пробегает «священный трепет». Человек чувствует себя вышедшим из всех связей повседневного мира и поднявшимся над ними: он готов все бросить, чтобы повиноваться зову Священного Долга. Все препятствия, стоящие на пути к выполнению этого священного долга, теряют всякую важность: инстинктивные запреты калечить и убивать сородичей утрачивают, к сожалению, большую часть своей силы. Разумные соображения, любая критика или встречные доводы, говорящие против действий, диктуемых воодушевлением, заглушаются за счет того, что замечательная переоценка всех ценностей заставляет их казаться не только не основательными, но и просто ничтожными и позорными …но тот, кого увлекает слепая рефлекторность этой реакции, представляет собой угрозу для человечества: он легкая добыча тех демагогов, которые умеют провоцировать угрожающие ситуации, вызывающие человеческую агрессивность, так же хорошо, как мы – разбираться в физиологии поведения наших подопытных животных. Когда при звуках старой песни или какого-нибудь марша по мне хочет пробежать священный трепет, – я обороняюсь от искушения и говорю себе, что шимпанзе тоже производят ритмичный шум, готовясь к совместному нападению. Подпевать – значит, класть палец в рот дьяволу»6.

Многих привлекало к отцу Димитрию его постоянное противостояние светским и церковным властям – особенно в последний период его служения в подмосковном Гребнево. Место сказочное по красоте – храм стоит в середине огромного парка. Это была до революции знаменитая барская усадьба, связанная с именами генерала Г.И. Бибикова в XVIII веке и С.М. Голицына в XIX веке. Над украшением усадьбы с XVIII века трудились выдающиеся архитекторы – Доменико Жилярди и Михаил Быковский. Но от архитектурного ансамбля в Гребнево в советское время осталось немного – величественные въездные ворота усадьбы и храм Гребневской Смоленской иконы Божией Матери. В этот храм отец Димитрий был направлен, после того как его удалили из Москвы. В 70-е годы он неоднократно подвергался обыскам, его прихожан незаконно задерживали, переписывали их паспортные данные, чтобы потом преследовать по месту жительства или работы. Это всегда вызывало ответную реакцию – отец Димитрий обращался к отечественным и западным правозащитникам. Факты преследований публиковались в западной прессе – к отцу Димитрию приезжали иностранные корреспонденты. Многие из православных христиан, проживающих на Западе, специально стремились попасть в СССР только ради того, чтобы побывать у отца Димитрия. Конечно, его телефон прослушивался, а вся переписка перлюстрировалась. Люди приезжали из дальней провинции, чтобы пожаловаться отцу Димитрию на преследованиях за религиозные убеждения или просто поведать о своих бедах. С 1977 года в приходе в Гребнево выпускалась стенная газета «В свете Преображения», в которой отражались не только внутриприходские события и дискуссии, но и то, что происходило в политической и духовной жизни страны. Эту газету почти без сокращений перепечатывал в Париже Никита Струве в «Вестнике русского христианского движения».

Если бы сегодня переиздать отдельным сборником эту стенную газету, она бы стала ценным историческим источником, своеобразным путеводителем по тем бурным годам. В газете отец Димитрий высказывался по самым острым вопросам – он резко осудил расстрел большевиками царской семьи в 1918 году. Это был важный гражданский поступок в то время, когда церковные иерархи не осмеливались даже и рта раскрыть. 10 декабря 1975 года в день Прав человека он подписал коллективное заявление российских правозащитников, в котором критиковалось положение дел с правами человека в СССР. В январе 1976 года отец Димитрий наряду с другими правозащитниками выступил в защиту арестованного Сергея Ковалева, которого обвиняли в выпуске и распространении самиздатских бюллетеней – «Хроники текущих событий» и «Хроники Литовской католической Церкви». К мнениям отца Димитрия прислушивались представители Русской Православной Церкви за рубежом, известные своим консерватизмом. Его духовный авторитет во второй половине 70-х годов был весьма велик не только в СССР. После выхода в свет на Западе его первой книги «О нашем уповании», публиковались и переиздавались в Европе и в США другие его книги.

Уже в те годы в приходе определились две группы, которых условно можно обозначить привычными терминами – «славянофилы» и «западники». Уровень культуры, конечно же, был несоизмерим с серединой XIX столетия. Славянофилы из окружения отца Димитрия яростно боролись с жидами и масонами, видя корень всех российских бед в их происках. Среди западников его прихода было немало евреев, которые болезненно реагировали на нападки неославянофилов. Отец Димитрий неоднократно пытался их мирить, устраивая дискуссии – на одной из них я присутствовал. Конечно, ни о каком диалоге не могло быть и речи.

Неославянофилы – среди них наиболее яркой фигурой с претензией на роль идеолога был Геннадий Шиманов, сосед и впоследствии яростный критик отца Димитрия, как, впрочем, и отца Александра Меня, – поражали убогостью мышления. Для них непререкаемым авторитетом оставался Сергей Нилус – предреволюционный публицист, личность яркая, но психически неуравновешенная. Он прославился публикацией «Протоколов Сионских мудрецов» – фальшивки, сфабрикованной по приказу шефа царской охранки, Петра Рачковского, в конце прошлого столетия7. Для меня отношение к этой фальшивке стало своеобразным «шиболетом» – я уже не пытался спорить с людьми, которые воспринимали бредовые писания Нилуса как истину в последней инстанции. Хотя мои аргументы были предельно просты – как может верующий человек быть последователем Нилуса? Если верить его бредням, то получается, что миром правит не Бог, а некие злые силы, перед которыми бессилен Всевышний?8

Отцу Димитрию уже в те годы приходилось выслушивать немало обвинений в антисемитизме и в том, что он потворствует антисемитам. Эти упреки чаще всего были необоснованными. Он искренне пытался примирить враждующие стороны, резко сопротивляясь, когда его хотели использовать в качестве рупора тех или иных идей. В то время он был вполне диалогичен, хотя надлом, пережитый им в годы юности, когда он был арестован и отбывал срок в сталинском концлагере, все же давал знать о себе. Много позже, читая воспоминания о знаменитом физиологе Алексее Алексеевиче Ухтомском, я наткнулся на важную мысль, высказанную им в частном письме: «И особенно интересны высокоразвитые психозы зрелого возраста, так называемые «систематизированные бредовые помешательства», где логическая функция человека безупречна, а беда коренится в психологических глубинах. Строятся подчас удивительно содержательные, цельные («интегральные») и красивые бредовые системы, чего-то ищущие, чем-то вдохновляемые и, однако, бесконечно мучительные для автора. Затравкою при этом всегда служит неудовлетворенный, невыполненный долг перед встретившимися важным вопросом, который поставила жизнь. Человек сдрейфил в мелочи, оказался неполносильным и неполноценным в один определенный момент своей жизненной траектории: и вот от этого «судящего» пункта начинает расти, как снежный ком, сбивающая далее и далее, логически правильная, но уводящая все более и более в сторону, бредовая система. Это и есть так называемая «паранойя»9.

Вторично отец Димитрий был арестован 15 января 1980 в молельне церкви села Гребнево Московской области. У него было проведено два обыска в селе Гребнево и на московской квартире (последний – в его отсутствие). В 13.30 его увезли в Москву. Вечером того же дня его жене, Нине Ивановне, сказали, что он арестован и находится в Лефортовской тюрьме КГБ. У отца Димитрия Дудко во время обысков были изъяты Евангелие, молитвослов, тексты проповедей и его рукописи, детский религиозный журнал «Трезвон», пишущая машинка и все деньги. Официально было объявлено о возбуждении против него уголовного дела (№ 521 по ст. 70 УК РСФСР). Одновременно с обысками у отца Димитрия Дудко прошли еще обыски у нескольких близких к нему лиц.

Окончательно «добило» его последнее заключение в Лефортовской тюрьме в первой половине 1980 года. Я навестил его вскоре после освобождения, в конце июня этого же года. Он был растерян – его покинули почти все прихожане. О заключении рассказывал по-детски: чекисты вовсе не оказались теми злодеями, которых рисовало воображение и диссиденты. Его не мучили допросами, наоборот – все были предельно вежливы и предупредительны. На Пасху позволили причаститься – следователь побывал у митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия и принес в коробке из-под торта причастие. Когда следователь попытался развязать коробку, отец Димитрий взволнованно выхватил ее. Будучи арестован в начале января, он уже в марте заявил, что готов подписать обращение с последующей публикацией в советской прессе. Как он рассказал мне, с марта по июнь шла работа над текстом обращения. За это время ему так заморочили голову, что он в июне готовно подписал текст, уже не понимая, к каким последствиям это может привести. Когда я собрался уходить, он начал жаловаться на то, что его прихожане чрезмерно требовательны и жестоки, что он никого не предал (хотя назвал в опубликованном обращении конкретных людей, в том числе иностранных журналистов, которые помогали ему переправлять за рубеж свидетельства и материалы о преследованиях верующих). Неожиданно вспомнил, что перед самым освобождением чекисты пристально расспрашивали обо мне и о встрече с протопресвитером Иоанном Мейендорфом у меня на квартире. Он убеждал меня, что не сказал ничего лишнего об этой встрече. В это было трудно поверить.

В начале 90-х годов «бредовая система» окончательно увела его в стан коммунистов. Он начал регулярно публиковаться в коммунистических газетах – «Советской России» и «Завтра». В июне 1996 года, во время предвыборной кампании, он появлялся в свите лидера коммунистов, Геннадия Зюганова, как бы свидетельствуя о том, что Православная Церковь поддерживает «верующего коммуниста». Активно проповедовал верность линии митрополита Сергия (Страгородского), собрата по несчастью5.

КГБ сдержал свое обещание – после телепокаяния и публикации в газете «Известия» покаянной статьи в июне 1980 года отец Димитрий получил новое место служения: в храме иконы Владимирской Божией Матери в селе Виноградово Московской области. Спустя четыре года он был направлен в Никольский храм села Черкизово Коломенского района. Это была ссылка – Коломенский район граничит с Рязанской областью и является одним из наиболее удаленных от столицы. В этом храме отец Димитрий прослужил до конца своих дней.

Священник Дмитрий Дудко утверждал: «Не случайно философ Н. Бердяев говорил: «Атеизм – это дверь к Богу с черного хода»… Сталин с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек, это можно было бы показать на фактах… Не случайно в Русской православной церкви ему пропели, когда он умер, даже «Вечную память», так случайно не могло произойти в самое «безбожное» время. Не случайно он учился в Духовной семинарии, хотя и потерял там веру, но чтобы по-настоящему ее приобрести…»10 После того как он признал полностью свою вину, был осужден на пять лет условно и тут же освобожден в конце июня 1980 года.

Конец 1979 и начало 1980 годов были ознаменованы новыми арестами и обысками. 4 декабря 1979 года вторично на допрос был вызван физик Лев Регельсон. Он не явился, и вечером к нему на квартиру пришел милиционер. Регельсона, однако, дома не оказалось. В ночь с 24 на 25 декабря 1979 года он был арестован в Таллине (Эстония). Ему заявили, что он задержан в связи со следствием по делу о незаконных валютных операциях и поэтому будет этапирован по месту жительства в Москву. Регельсон работал в тесном сотрудничестве с Христианским комитетом защиты прав верующих и был близок к Христианскому семинару молодежи. Он – автор изданной в Париже монографии «Трагедия русской церкви».

Александр Огородников, который должен был освободиться 21 ноября 1979 по отбытии года заключения за «тунеядство», на свободу не вышел. Он находился в ленинградской тюрьме КГБ, куда был доставлен для допросов по делу Владимира Пореша. 22 ноября 1979 мать Огородникова была вызвана следователем Ленинградского УКГБ, Виктором Черкесовым (из следственной бригады по делу Пореша), который объявил ей, что против ее сына 15 сентября 1979 возбуждено дело по ст. 70 УК РСФСР. Мать Огородникова подвергли допросу, но она отказалась подписать протокол. В городе Чистополь был допрошен отец Огородникова. 14 ноября по делу В. Пореша (дело № 12) были вызваны на допрос Татьяна Боричева (член редколлегии журналов «37» и «Женщина и Россия») и еще два человека. Боричева отказалась давать показания. Против нее обещали завести уголовное дело об отказе от дачи показаний.

12 марта 1980 в Москве был арестован секретарь Христианского комитета защиты прав верующих, Виктор Афанасьевич Капитанчук. Рано утром 12 марта сотрудники прокуратуры явились к нему на дом и попросили его поехать с ними на допрос в качестве свидетеля. Около полудня жене Капитанчука сообщили по телефону, что ее муж арестован и находится в Лефортовской тюрьме. Капитанчуку предъявлено обвинение по ст. 190-1 УК РСФСР (клевета на советский строй). Следствие вел Анатолий Алексеевич Левченко. Капитанчук – химик по специальности, работал в Научно-реставрационной мастерской имени Грабаря, занимался реставрацией икон. Со дня основания в декабре 1976 года Христианского комитета защиты прав верующих был его секретарем, а также – соавтором ряда документов о положении религии и верующих в СССР. Суд над Капитанчуком проходил с 8 по 9 октября 1980 года. Он раскаялся, получил условный срок и был освобожден из заключения. После этого изменил отношение к диссидентству и отошел от правозащитной деятельности.

Глава XIV

Суд

После десятимесячного заключения в Лефортово состоялся суд над священником Глебом Якуниным. Весь этот период следствие топталось на месте, поскольку отец Глеб наотрез отказался сотрудничать со следствием. Поначалу следователи пытались «состряпать» дело по уголовной статье, вменяя ему в вину валютные операции и спекуляцию иконами. Но все попытки найти свидетелей и доказательства окончились провалом. В ходе следствия сотрудники КГБ тщетно пытались выведать у отца Глеба – от кого ему удалось получить секретные документы Совета по делам религий. В первой половине 1980 года большая часть из них была опубликована в различных изданиях на Западе. Но следователи не осмелились предъявить суду эти документы. Ознакомить с ними сотрудников суда и прокуратуры означало признаться в собственной беспомощности. Даже в те годы существовала скрытая конкуренция между силовыми ведомствами, стремившимися «подсидеть» друг друга. Поэтому руководством КГБ было принято решение скрыть эти документы. Оставалась знаменитая статья – 70 УК РСФСР, по которой штамповали уголовные дела на диссидентов. В уголовном кодексе СССР не было «политических» статей. Самая передовая и развитая страна в мире не могла иметь противников среди собственного населения, а потому не могло быть в ней, особенно после XX съезда и разоблачения культа личности Сталина, политзаключенных.

Начиная со второй половины 70-х годов была жестко отработана режиссура подобных процессов. Загодя сотрудниками КГБ выбирался небольшой судебный зал, который можно было наполнить проверенными партаппаратчиками. Никаких случайных людей не должно было присутствовать на процессе. Более того, заранее решался вопрос – кого из родственников можно допустить в зал суда. Родственников предупреждали о недопустимости брать с собой портативный магнитофон – в те годы это было единственное средство для записи. К залу суда пригоняли сотрудников милиции на тот случай, если соберутся близкие и сочувствующие. Не стоит забывать, что в тот период в стране было необъявленное военное положение – советские войска вели бои в Афганистане. Только что завершились Олимпийские игры в Москве. Около зала Московского городского суда в те дни собралось не так много людей – Демократическое движение было окончательно разгромлено.

Так с 25 по 28 августа 1980 года, в течение четырех дней, Московский городской суд под председательством судьи Валентины Лубенцовой1 рассматривал дело создателя Христианского комитета защиты прав верующих в СССР, священника Глеба Павловича Якунина. Обвинителем был избран прокурор Георгий Скаредов, защитником – адвокат Л.М. Попов. Процесс проходил в помещении Московского городского суда. Зал, в котором слушалось дело, был рассчитан не более чем на тридцать человек. Его заполнили «представители общественности», входившие по пропускам. В зал суда пустили только жену отца Глеба, Ираиду Якунину2. Она вспоминала, как скучали и томились в зале суда партаппаратчики и сотрудники КГБ. Им явно было неинтересно. Но иначе в те времена сотрудники КГБ, курировавшие процесс, не поступали. Около дверей тщетно ждали родственники, друзья и представители Демократического движения. Их не пускали в зал под предлогом, что места все заняты.

Атмосфера у зала суда была очень напряженной. Единственным источником информации была жена отца Глеба – Ираида. Поэтому, когда она выходила из зала суда, к ней бросались родственники и представители Демдвижения. Процесс проходил в лучших традициях советского правосудия. Долго и нудно зачитывались показания, приглашались свидетели. Представитель обвинения прокурор Георгий Скаредов заявил, что Якунин – закоренелый преступник, антисоветчик, враг Родины и Церкви, окончательно разложившийся тип, пьяница. Он просил вынести частное определение о том, что по фактам, выявленным в судебном заседании, необходимо произвести предварительное расследование по деяниям, предусмотренным ст. 88 («Нарушение правил о валютных операциях») и ст. 154 («Спекуляция») УК РСФСР. Прокурор уверял, что вина подсудимого полностью доказана, и просил суд приговорить Якунина к пяти годам лагерей строгого режима и пяти годам ссылки. Вспомнил и его письма: в первую очередь – обращение к пятой Ассамблее Всемирного Совета Церквей в Найроби и обращение к христианам Португалии.

Отец Глеб не признал себя виновным. В суд как свидетели были доставлены два давних друга и соратника – член Христианского комитета, Виктор Капитанчук, и участник Христианского семинара Лев Регельсон, (оба содержались в Лефортовской тюрьме), а также и участник Христианского семинара Виктор Попков. Регельсон и Капитанчук признали, что подписывали документы, инкриминируемые отцу Глебу, или участвовали в их составлении. Попков дал суду подробные показания; в частности, подтвердил, что присутствовал при встрече священников Якунина, Д. Дудко и В. Коваленко с иностранцами, и рассказал, что и кому передавал Якунин3. Попков подтвердил также «уличающие» показания швейцарской гражданки Э. Берини-Вальдфогель, зачитанные на суде. Эти показания во время предварительного следствия подтвердили также священник Димитрий Дудко и В. Коваленко.

Лев Регельсон был сломлен во время заключения, сотрудничал со следствием. Он дал следующие показания: «С Якуниным в дружеских отношениях с 1965 года. С 1975-1976 гг. изготовили два документа: 1) «Обращение к христианам Португалии». В обращении дается негативная оценка Октябрьской революции и советского строя, и содержатся призывы не допускать к власти в Португалии Коммунистическую партию. 2) «На смерть Богатырева». Мы выдвинули тяжкое обвинение в адрес одного из органов Советской власти. Знакомили с этими документами своих знакомых и направляли заграницу. В обращении Архиепископу Нью-Йоркскому (1975 г.) содержались оценки антисоветского характера, о связи государства и верующих, и призывы к вмешательству в эти отношения.

Я распространял эти документы среди своих знакомых и при содействии Якунина, направлял эти документы заграницу. В 1976 году я, совместно с Якуниным, изготовил обращение Генсеку ВСЦ Поттеру, в котором утверждал, что в СССР отсутствует религиозная свобода. Этот документ мы размножили и распространили, отправили на Запад. Я совместно с Капитанчуком и Якуниным изготовил ряд писем и обращений, где утверждал, что в СССР к отдельным лицам применяются психиатрические репрессии. Утверждения эти были основаны на непроверенных фактах и носили антисоветский характер. Наша совместная деятельность продолжалась с Якуниным с 1974 по 1976 гг., а в дальнейшее время мы виделись редко. Я принимал участие в редактировании и обсуждении доклада «О современном положении Русской Православной Церкви».

В период с 1974-1979 гг. лично и через Якунина поддерживал отношения с западными корреспондентами и представителями западных церковных организаций (Шиклером и Смиттом), принимал участие в пресс-конференциях, которые организовывал Якунин. Наши взгляды в оценке документов, изготовленных нами, были разные с Якуниным. Инициатива антисоветских высказываний больше принадлежала мне. Якунин неоднократно высказывал мысль избегать таких высказываний. Сейчас я понимаю, что такие высказывания вредные, антисоветские. Документы изготавливались на личные средства. Сбором информации занимался Якунин.

Утверждения в обращениях и письмах основаны на непроверенных фактах, поэтому и носили такой вредный для нашего государства характер. Основную часть работы проводил я, писал текст, совместно редактировал и подписывал. «На смерть Богатырева» – написано совместно. Якунин избегал конфронтации с государством. Отдельные положения по его настоянию были исключены из обращения. Якунин придерживался того, чтобы защищать права верующих. Мы считали, что издательство «Вашингтонский исследовательский центр» не является политическим. Якунин никогда не ставил своей целью антисоветскую деятельность, но с моей точки зрения, эти документы носили антисоветский характер, вредный для советского строя».

Профессор Московской духовной академии Алексей Осипов

Эти показания давних друзей и соратников отца Глеба были включены в преамбулу окончательного приговора: «…показаниями свидетелей Регельсона и Капитанчука, из которых усматривается, что Якунин принимал непосредственное участие в составлении текстов названных документов (перечисляются «Открытые письма»), размножал, распространял их среди своих знакомых, направлял для широкого распространения на Запад, где эти документы использовались во враждебных СССР целях; – показаниями свидетеля Карелина о том, что содержание документов, составленных Якуниным, с которыми он ознакомился, было клеветническим, в них содержались не соответствующие действительности утверждения, будто бы новая Конституция СССР не обеспечивает советским людям свободу совести…»

Членами делегации Русской Православной Церкви на пятой Ассамблее Всемирного Совета Церквей в Найроби были А.И. Осипов (профессор Московской духовной академии) и игумен Иосиф (Пустоутов) (зав. аспирантурой Московской духовной академии, сотрудник отдела Внешних сношений Московской патриархии). Поэтому их пригласили как свидетелей. Осипов Александр Ильич, профессор Московской духовной академии, 1938 г. рождения: «С Якуниным не знаком. Соприкоснулся с фамилией на Ассамблее ВСЦ, где был в составе делегации. В обращении, подписанном Якуниным, призывали ВСЦ предпринять меры для нормализации церковной жизни в СССР, так как «верующие преследуются за религиозные убеждения». С выводами авторов я не согласен, такие методы не служат в пользу нашей Церкви и государства».

Игумен Иосиф (Пустоутов Александр Петрович), 1944 г. рождения: «Заведующий аспирантурой Московской Духовной академии». Якунина не знает, но фамилию услышал в Найроби, где находился в составе делегации Русской Православной Церкви на Генеральной ассамблее ВСЦ, куда было направлено обращение Якунина и Регельсона, которое носило клеветнический характер. Якобы христиане подвергаются преследованиям за свои убеждения, помещаются в психлечебницы, власти вмешиваются во внутренние дела Церкви. В этом обращении искажались факты, и они были клеветнического содержания. Обстановка была накалена, произошла дискуссия в молодежной секции».

Капитанчук Виктор Афанасьевич, 1945 г. рождения: «Знаю Якунина с 1966 года. Признаю, что издавал с Якуниным и Регельсоном и размножал документы, которые касались вопросов взаимоотношения советского государства с верующими. Якунин направлял эти документы заграницу для распространения. С 1976 по 1979 годы я с Якуниным и Регельсоном, совместно с другими, изготовили двенадцать документов (писем), в которых утверждали, что в СССР незаконно преследуется инакомыслие и верующие, «установлен психиатрический террор». Некоторые документы были составлены без моего участия, но я их подписывал. В этих документах призывали к дискредитации советского общества. Мне известно, что Якунин встречался у себя на квартире с иностранными корреспондентами и передавал эти документы. Мы понимали, что использовали эти документы во враждебных целях, против нашего государства. Они носили характер вредный, тенденциозный. Если мы убеждались, что факты не подтверждались, мы их не использовали. Цель – улучшение положения верующих в СССР. На вопросы: Я допускаю, что в наших документах содержались выражения «инакомыслящие», «осуждены за веру».

Для многих оставалось загадкой – почему самые близкие друзья отца Глеба так быстро сломались и согласились на дачу показаний, которые утяжеляли его и без того нелегкое положение? Этот парадокс отчасти объяснил после своего освобождения священник Дмитрий Дудко в личной беседе со мной. Он признался, что ожидал увидеть в Лефортовской тюрьме следователей сталинских времен. А вместо них к нему приходили вежливые, образованные люди, которые вели с ним беседы на самые различные темы. Его не пытали, ему не угрожали – просто ждали. На самом деле создание Аналитического отдела КГБ, куда Филипп Бобков привлекал выпускников самых престижных московских ВУЗов, в основном из иногородних, изменило внешний облик сотрудников КГБ. Они понимали, что криками и угрозами не всегда можно добиться желаемого результата. Поэтому интеллигентные разговоры с заключенными, сочувствие их положению, отказ от прямого давления приносил порою более ощутимые результаты. Так следователям удалось убедить Льва Регельсона в том, что он заблуждался и своей деятельностью приносил существенный вред советскому государству. Более того, сделать его своим союзником и после освобождения.

Но подобный подход действовал не на всех. Даже свидетели, далекие от политики, предпочитали дистанцироваться от КГБ. Так священник Кузнецов Анатолий Иванович, 1929 года рождения, священник Троицкой церкви, села Чашниково Московской области (последние годы отец Глеб трудился в этом храме), секретарь митрополита Серафима (Никитина) предпочел ограничиться скупым комментарием: «В 1976 году попросил устроить Якунина в церковь певчим, отношений не было, о политике не говорил».

Карелин Феликс Владимирович, 1925 года рождения, видимо решил свести давние счеты с отцом Глебом: «Не согласен по вопросу о Конституции, т.к. она представляет и обеспечивает советским людям свободу совести. Не согласен – выносить свои проблемы на Запад. Знакомы давно, знакомство на религиозной основе. Общаясь, занимались обсуждением богословских проблем. Последние шесть лет не общаются, разошлись во мнениях по богословским вопросам. О деятельности Якунина знает из радиопередач. Знакомы два документа (автор Якунин): «Обращение к Ассамблее в Найроби» и письмо по поводу нового проекта Конституции. В письме к Ассамблее в Найроби авторы ведут разговор о лицах, не имеющих отношения к Православной Церкви, которые когда-то пострадали от советской власти, не согласен с выводами».

Но среди духовенства нашлись личности, которые не жалели черной краски, чтобы утопить отца Глеба. Кривой Иван Николаевич, 1919 года рождения: «Священник с высшим образованием. Якунина знаю, отношения неплохие с 1965-1970 гг. Сын учился в Москве, снимал комнату у матери Якунина. В 1969 году получил «Открытое письмо», где с резкой критикой Якунин выступал в отношении принятых решений по местным соборам и просил патриарха отменить эти решения. Это письмо я передал в епархию. Я сказал, что собираюсь посетить мавзолей Ленина, Якунин возмутился, с негодованием заявил, что посещение мавзолея лицами религиозного культа оскверняет их сан. В мавзолее я был три раза. Якунин мог выпить две бутылки водки и не терять контроль». Он также процитировал слова Якунина: «КГБ щупальцами оплел весь мир». Этот священник отрицательно охарактеризовал о. Глеба, заявив, что тот может выпить две бутылки водки. В ответ Якунин спросил: «В течение какого периода?» В обвинительной речи прокурор, ссылаясь на показания священника Кривого, заявил, что Якунин – пьяница. Кривой заявил также, что купил у Якунина икону и что он, видимо, ими торговал. Свидетельница Федотова (Якунин с ней не был знаком) показала, что слышала разговор сына с А. Огородниковым, в котором Огородников сетовал на то, что отец Глеб получает деньги от Солженицына, но с ним не делится.

Староста Николо-Кузнецкой церкви, А. Шушпанов, чуть ли не с порога начал кричать, что отец Глеб – пособник империализма и антисоветчик и его место – на скамье подсудимых. «Хроника текущих событий» сообщала в своем отчете из зала суда: «Он сказал также, что о. Глеб – против мира, за войну. В ответ Якунин потребовал подвергнуть Шушпано-ва психиатрической экспертизе. Отец Глеб не без оснований считал Шушпанова провокатором и агентом КГБ. Об этом он, иеродиакон Варсонофий Хайбулин и Виктор Капитанчук писали патриарху Пимену4. В свое время Шушпанов предлагал Якунину большую сумму на нужды Христианского комитета и хотел войти в его состав. Денег Якунин не взял и в Комитет Шушпанова вводить отказался».

Шушпанов Александр Владимирович, 1938 г. рождения: «Председатель исполнительного органа Николо-Кузнецкой церкви. Якунина знаю, познакомился на квартире у Чекушкина и Осокиной. Когда работал в Моспатриархии, уже был наслышан о Якунине как о оппозиционно настроенном человеке. Поддерживал отношения, т.к. было интересно разобраться в его мировоззрении. Он от меня получал информацию о внутренней жизни МП и международных отношениях. Я переводил ему некоторые тексты на иностранные языки. Сначала я видел в Якунине искренно верующего человека, но потом разочаровался в нем, пришел к мнению, что он стремится накопить себе политический капитал, для чего использует религию. Религия мало интересовала его, а сама цель была – международная известность, деятельность была направлена против Сов. государства. Якунин изготовлял и распространял обращения, они были клеветническими, утверждалось, что в СССР нет свободы религии и совести. Якунин собирал информацию о положении в Церкви, но у кого брал – не знаю. В разговорах со мной заявлял о необходимости со стороны США вести жесткую политику по отношению к нашему государству. Якунин был против всего советского, против соцстроя в СССР, он считал возможным построить общество свободной инициативы. Епархия неоднократно предлагала прекратить его деятельность, Якунин отказывался, поэтому нам с Якуниным приходится встречаться здесь, в суде».

Подсудимый Якунин: «Со свидетелем у меня были скандальные отношения, поэтому он дает такие показания. Я их не подтверждаю».

Свидетель: «Да, отношения были плохие, но в суде я должен говорить правду. Тем более решается судьба человека».

Свидетельница Е.В. Загрязкина (бухгалтер храма на Ваганьковском кладбище) сказала, что в жизни не встречала более порядочного, честного, доброго, мужественного и высоконравственного человека, чем отец Глеб. Хотя ее показания во время предварительного следствия носили отрицательный характер.

Свидетель А.И. Рогов5 заявил суду, что Якунин ненавидит советскую власть, что он – предатель своего народа. Показания свидетеля Рогова Александра Ивановича, 1935 г. рождения, научного сотрудника Института славяноведения и балканистики Академии наук: «Я с Якуниным знаком через Меня. В Лавре произошел разговор в присутствии других священников. Говорил Якунин. В озлобленной форме критиковал Патриархию, что она продалась Советской Власти. Второй раз встретились в Новой Деревне, сидели в сторожке, человек пять, разговор шел о присоединении Американской Автокефальной церкви к Патриархии. Якунин кипел злобой ко всему советскому и высказывал резкие выражения. Я считаю деятельность Якунина антисоветской. В Новой Деревне присутствовал художник Худяков, водку в этот момент не пили». Якунин ходатайствовал о вызове в суд художника Василия Худякова, присутствовавшего при его разговоре с Роговым. Худяков в суд вызван не был. Не был вызван в суд и священник Димитрий Дудко, хотя отец Глеб просил об этом, ссылаясь на то, что имя отца Димитрия часто упоминалась в обвинительном заключении и его показания, данные во время предварительного следствия, обильно цитировались в судебных заседаниях. Суд перечислил в числе неявившихся свидетелей священника В. Фонченкова и Л. Полуэктову, которые повесток не получали, но просили их допросить как свидетелей и стояли у здания суда, но не были допущены в зал заседаний.

Из протокола судебного заседания по делу 23/80. Якунин: «Я могу сказать, что практически признаю все факты обвинения: т.е. изготовление, размножение, хранение и распространение всех документов. Не согласен с оценкой следствия моих действий и целей. Они не носили антисоветский характер, клеветнический, порочащий советский и общественный строй. Фактическую сторону своих действий я полностью подтверждаю по всем разделам обвинения. Всей своей деятельностью я стремился улучшить положения религии, Церкви и верующих в нашей стране». Адвокат просил смягчить приговор. Перед тем как произнести последнее слово, отец Глеб спросил: «Интересуют ли суд и сию аудиторию мотивы и факты, заставившие меня взяться за правозащитную деятельность в помощь христианам?» Судья Лубенцова ответила, что это никого не интересует. На вопрос отца Глеба, что же интересует суд, она ответила, что он может обратиться к суду с просьбами. Якунин заявил, что просьб у него нет. «Тогда все!» – сказала Лубенцова.

Был зачитан приговор, в котором было отмечено: «Вместе с тем, виновным себя не признал, отрицал клеветнический характер содержания вышеперечисленных документов и материалов, заявил, что, совершая указанные действия, он цели подрыва или ослабления Советской власти не преследовал». Предъявленные обвинения были серьезными: «…клеветал на общественный строй, отождествлял советскую действительность с салазаровским режимом, называл Советскую страну «пустыней духовного голода», обвинял органы Советской власти в терроризме и сравнивал их деятельность с действиями палачей…» После зачтения приговора отцу Глебу Якунину было оглашено частное определение суда о необходимости проведения дополнительного следствия по ст. 88 и 154 УК РСФСР («нарушение правил о валютных операциях» и «спекуляция») в связи с фактами, «выявившимися на суде» (по ст. 154: продажа Библии за 100 р.; по ст. 88: покупка и продажа монет и изделий из золота и серебра)». Г. Якунин подал кассационную жалобу на вынесенный ему приговор.

Прокурор Георгий Скаредов на отдыхе

Последнее слово подсудимого: «В своем слове я у суда ничего не прошу. У меня есть только благодарение Богу за мою судьбу и за тот путь, который ожидает меня впереди». Во время зачтения приговора в зале велась телевизионная съемка. Эта запись была потом показана по английскому телевидению. После окончания суда 2 сентября 1980 года в газете «Труд» была напечатана статья Л. Колосова «Кому служил «отец» Глеб?» В статье утверждалось: «В ходе судебного следствия выяснилось, что на протяжении 1964-1979 годов Г.П. Якунин с целью извлечения незаконных доходов систематически и в крупных размерах занимался скупкой и перепродажей предметов церковного обихода, антиквариата, книг, промышленных товаров, изделий из драгоценных металлов и камней, в том числе серебряных монет дореволюционной чеканки…»

Процесс над отцом Глебом был необычайно долгим и тянулся четыре дня. Скорее всего, суд неоднократно переносили из-за Олимпийских игр в Москве, которые открылись 19 июля и длились до 3 августа 1980 года. Они оказались провальными. Большая часть зарубежных спортсменов отказались приехать в Москву, протестуя таким образом против введения советских войск в Афганистан в декабре 1979 года. Видимо, кураторы из КГБ, обескураженные провалом Олимпийских игр, первоначально намеревались осудить отца Глеба как валютного спекулянта. Это было озвучено прокурором Георгием Скаредовым, ставшим в июле того же года первым заместителем прокурора Москвы. Но в конце концов было решено судить отца Глеба по ст. 70 как антисоветсчика. Обескуражило и то, что большинство свидетелей из числа православных христиан отказались дать показания против отца Глеба. Исключением были показания Виктора Попкова, историка Александра Рогова и священника Иоанна Кривого. Даже столь официозное лицо, как Алексей Осипов (профессор Московской духовной академии), был крайне осторожен в своих показаниях. Староста Загрязкина изменила свои показания, которые дала во время предварительного следствия. На многих оказало укрепляющее воздействие поведение отца Глеба во время суда. Он сражался без страха и упрека, прекрасно понимая, что его судьба уже решена в КГБ. Он оставался бесстрашным бойцом, несмотря на предательство старых друзей. Его бесстрашие помогало преодолевать страх и свидетелям.

Раскаявшиеся и давшие необходимые показания на суде Виктор Капитанчук и Лев Регельсон получили условные сроки и были освобождены из-под стражи. Лев Регельсон после освобождения безуспешно обращался в органы КГБ с просьбой устроить ему свидания в лагерях со священником Глебом Якуниным и Александром Огородниковым. В то время он искренне считал их убеждения заблуждением и был уверен, что сумеет разубедить их и вернуть на путь служения родине. Но он не получил такой возможности.

Многое из происходившего в Русской Церкви в те годы помогают уяснить документы, которые священнику Глебу Якунину удалось в 1979 году получить от одного из бывших сотрудников Совета по делам религий перед ЦК КПСС за семь лет, начиная с 1967 вплоть до 1975 года. Тогда же на Западе были обнародованы шесть справок доверительных бесед ответственных работников Совета по делам религий с иерархами РПЦ. Отчеты заместителя председателя Совета по делам религий Василия Фурова были избраны не случайно. Он заведовал «Православным» отделом в Совете и получил прозвище «Победоносцев». По своему мировоззрению был откровенным и убежденным атеистом, добивался искоренения религии в обществе, был яростным сторонником закрытия церквей и списками снимал с регистрации религиозные общины. Его даже в Совете не любили за сухость и заносчивость. В 1981 году он был уволен из Совета. А вслед за ним был сменен в 1984 году и Владимир Куроедов. Расследование о хищении секретных документов из Совета по делам религий продолжалось несколько лет. Руководителю КГБ, Юрию Андропову, удалось замять это дело, но Виктор Титов расплатился за это своей жизнью.

Глава XV

Лагерь и ссылка

Вскоре отец Глеб был этапирован и отбывал срок в колонии «Пермь-36» – неофициальное название исправительно-трудовой колонии строгого режима. В ней содержались осужденные за «особо опасные государственные преступления». Располагалась она близ поселка Кучино Пермской области Чусовского района. Исправительно-трудовая колония в Кучино была создана в 1946 году и сокращенно именовалась «ИТК-36». Сначала заключенные занимались рубкой леса, но в 1954 году их заняли другими работами. До 1972 года в колонию направляли осужденных сотрудников советских правоохранительных органов. Многие из них прекрасно знали систему охраны мест заключения. Для того чтобы избежать побегов, территорию обнесли дополнительными заборами. В 1972 году в колонию начали направлять осужденных за особо опасные государственные преступления (то есть – политических), до этого их предпочитали содержать в колониях Мордовской АССР. Колонию высокопарно назвали – «учреждение ВС-389/36» (это обозначение использовалось при переписке с заключенными). Поэтому в просторечии ее стали называть «Пермь-36». На небольшом расстоянии друг от друга, неподалеку от реки Чусовая, располагалось три колонии: ВС-389/35, ВС-389/36, ВС-389/37. «Политические» заключенные содержались в каждой из них1.

Один из заключенных, Вардан Арутюнян, отбывавший срок вместе с отцом Глебом, после освобождения вспоминал о зоне: «На фоне нашего непрекращающегося этапа, зона превратилась в этакую хрустальную мечту. Из многочисленных бесед с зеками-уголовниками, которые встречались на нашем пути, у меня сложилось некоторое представление о зоне. Зона представлялась местом мрачным и негостеприимным, но в то же время она означала прекращение бесконечных скитаний по тюрьмам и предоставляла возможность начать, наконец, переписку с родственниками, которые все это время чрезвычайно беспокоились обо мне и не получали никаких вестей, общаться с новыми, интересными людьми, а также начать относительно размеренную жизнь.

Пермский лагерь, в котором отбывал срок священник Глеб Якунин

Но каково же было мое удивление, когда после карантина охранник вывел меня из камеры и повел по территории зоны к бараку. Прежде всего меня впечатлила сама территория. Она была не очень большой, но аккуратной и в полной мере просторной для прогулок. Барак удивил меня еще больше. Это было просторное, опрятное, залитое проникающим сквозь широкие окна солнечным светом помещение, в котором в три ряда стояли железные кровати (их было примерно тридцать), и они были вовсе не такие, на которых приходилось спать в пересылках, а мягкие, с пружинами.

При каждой кровати была своя тумбочка и табуретка. Кровати были покрыты чистыми покрывалами. А это подразумевало и наличие чистого постельного белья. И оно действительно было чистым, ибо, как выяснилось, постельное белье регулярно – раз в неделю, отправлялось в прачечную. Пол в бараке был деревянным. Меня впечатляло и радовало все, что я видел. Охранник показал мне мою кровать, к которой затем прикрепил бирку с моей фамилией и удалился. Такие бирки прикреплялись к кровати каждого зека. Проходя по территории зоны, заметил, что людей было очень мало, а в бараке встретил лишь двух пожилых мужчин. Лагерь пустовал, потому что зеки в это время находились в рабочей зоне.

Большая колония 37-й зоны, была немноголюдной. Там было всего около двадцатитридцати зеков. Еще меньше зеков содержалось в малой колонии той же 37-й зоны. Число зеков обеих колоний, наверное, не превышало пятьдесят человек. Зоны под номерами 35 и 36 были значительно больше, и они были многолюднее. Но как бы то ни было, в плане количества заключенных политические лагеря существенным образом уступали уголовным. В уголовных зонах содержалось по две-три тысячи зеков. Малолюдность политзоны способствовала соблюдению чистоты и порядка на территории лагеря. Когда на зоне мало человек, то становится намного легче поддерживать санитарно-гигиенические нормы. Большая колония 37-й зоны, фактически, была для меня первой, и запомнилась она намного лучше, чем все последующие. Изначально эта зона была самой пассивной из всех существующих. Активных зеков там не было. Акции протеста там не проводились. Если возникала необходимость изолировать какого-нибудь активного политзека из 35-й или 36-й зоны, но в тюрьму его посылать было еще рановато, то такого зека переводили в 37-ю зону, где он, окруженный пассивными зеками, просто тосковал. Но в 1980-х в этот лагерь начинают привозить таких людей, которые, собравшись вместе, потихоньку меняют аморфное настроение зоны. Уже в 1981 году там собралось более десяти весьма активных политзеков. Если учесть то обстоятельство, что на зоне было всего около тридцати зеков, значительную часть коих составляли старики, то становится понятно, какое серьезное качественное изменение там произошло. Под активным зеком подразумевался человек, который вопреки ожидаемым преследованиям был готов отстаивать как свои права, так и права других зеков, и не мог спокойно мириться с произволом и несправедливостью.

Обе части – большая и малая – 37-й зоны имели один общий штрафной изолятор и общую рабочую зону, в которой зеки из двух лагерей работали посменно. По сути, эта зона в свое время представляла собой один большой лагерь, но с целью решения неких оперативных задач, да и просто – для того, чтобы еще больше усложнить жизнь зеков, в 1978 году она была разделена на две неравные части. Однако благодаря общей рабочей зоне двум лагерям удавалось поддерживать тайную связь. Мы с Юрием Орловым – известным советским диссидентом, руководителем Московской Хельсинской группы, физиком, членом-корреспондентом Академии наук Армянской ССР, находящимся в маленькой колонии 37-й зоны, – работали в качестве токарей на одном станке, сменяя друг друга. Орлов очень сблизился с Марзпетом Арутюняном. Их дружба продолжалась и на воле, когда оба находились уже в США. Так вот, на общем нашем станке мы соорудили что’то вроде маленького тайничка, в котором можно было прятать записки, таким образом велась активная переписка, и между двумя частями нашей зоны поддерживалась постоянная связь»2.

После освобождения из лагеря отец Глеб никогда не рассказывал своим близким о страшных годах, проведенных в лагере. И все же о пережитом можно узнать из его стихотворений. Сам он скупо вспоминал: «Итак на путь к стихотворству меня привела чекистская напасть, произошедшая в 37-ом Пермском политлагере, где я отбывал пятилетний срок». Когда заключенным стало известно имя провокатора, Роберта Магдеева, написавшего письмо в «Литературную газету», в котором он клеймил солагерников как предателей, отец Глеб в 1983 году произнес обличительную речь. Один из заключенных влепил пощечину провокатору и ему был объявлен бойкот. Тут же лагерная администрация возбудила дело. Отца Глеба, как «зачинщика избиения» поместили в ПКТ (помещение камерного типа), мало чем отличавшегося от карцера. В отличие от карцера в ПКТ заключенный имел право покупать продукты в ларьке, но с ограничениями, и получал лишь полчаса в день на прогулку. Библию, за право иметь которую в лагере отец Глеб бился с чекистами, и церковный календарь отобрали. Однажды весенним утром вместе с едой ему передали поздравления от епископа-пятидесятника, который отбывал срок в этом же лагере, поздравление с Пасхой. Отец Глеб заплакал и взмолился ко Господу: «Господи! Я никогда не просил у Тебя ничего лично для себя! Я защищал веру и Церковь и дожил до такого унижения, что я, священник, не знаю дня, когда Церковь празднует Святую Пасху! И оттого Пасха стала для меня днем скорби. Ты, Господи, все можешь, в моей тоске пошли мне силы, радость и утешение!» И вдруг во время прогулки среди колючей проволоки он увидел терновый венец Спасителя и неожиданно для себя написал свое первое стихотворение «Туринская плащаница»3.

Он точно датировал рождение первого стихотворения: «Так, 12 мая 1983 года, в столь позднюю Пасху и в моем позднем возрасте (сорок девять лет) родилась первая метафора. До того помню себя в стихотворном плане безнадежно бездарным. А с этого времени в моем плоскостном видении открылось трехмерное пространство словесности, видение языкового мира живым, а его физиологии и анатомии как бы под рентгеновскими лучами:

Гляжу на Твою фотографию -Чудо природы – диво,Божественной биографии – графикаНерукотворного негатива…И все же —О, Боже,Гляжу на Твою фотографиюИ кажется, будто во мнеНевидимою граниюПоворачивается портрет…»4

Нежданно пришедшие стихи преобразили жизнь заключенного священника. Там же, в ПКТ, у него рождается замысел поэмы о Церкви как о вечно живом древе. Он задумал поэму как некий манифест, который бы помог российским верующим очистить Православие от тех уродливых наростов, которые искажают Евангельскую весть. Он вспоминал: «Идея поэмы «Хвалебный примитив юродивый в честь Бога, мирозданья, родины» родилась под влиянием классиков эволюционизма – Тейяра де Шардена и Владимира Вернадского – в те далекие годы, когда я отбывал свой лагерный срок в 37-ой Пермской политзоне. Тогда возник план, уйдя в ссылку, взяться за фундаментальный труд, объясняющий первопричины катастрофы, постигшей российскую православную империю в 1917 году, а также тяжкого кризиса, поразившего само российское Православие, – кризиса, который и ныне углубляется с каждым годом»5.

И с тех временДо пор до сихЕго в неблеклыйОблекал я стих.Попытку совершил слиянияЯвлений истины и красоты, Чтоб сполохи зажглись сиянияВ строках словесной красоты».

Советские концлагеря существенно изменились со сталинских времен. Но основная цель, которую преследовала администрация лагеря, – унизить и сломать человека, – оставалась прежней. Для этого применялись те же самые методы, которыми пользовались сталинские и нацистские начальники. Анатолий Марченко в своей книге «Мои показания» так описывал лагерный быт 70-х годов: «Как всякий новичок, я настороженно присматривался к людям и обстановке, а заодно, не теряя времени, устраивался на новом месте. Казалось бы, чего уж там зеку устраиваться, какое такое у него имущество, движимость и недвижимость? Однако у новичка в лагере хлопот полон рот: надо найти место в бараке, получить койку, тюфяк, подушку, одеяло, постельные принадлежности, форменную спецовку для работы, за все расписаться, все пристроить к месту…

Мне показали завхоза моего отряда – тоже зека. Он повел меня за койкой, по дороге расспрашивая о том, о сем: откуда родом, за что попал, какой срок. Узнав, что шесть лет, он ухмыльнулся: «Срок детский!» Многие потом тоже улыбались, услышав, что мне осталось сидеть пять лет с небольшим довеском. За углом барака, куда меня привел завхоз, валялось несколько ржавых железных рам от коек. Мы выбрали, какая получше, и я потащил ее в барак. Там все было плотно забито «спальными местами»; койки стояли одна на другой в два этажа, попарно сдвинутые вплотную. Мне нашлось местечко во втором ярусе. Я закрепил свою раму на нижней койке, и мы вдвоем отправились искать деревянный щит (сбитые вместе четыре узкие доски, их кладут на раму вместо сетки). Облазили всю зону – наконец нашли подходящий. Тумбочки в бараке – одна на четверых. Завхоз показал мне мою половину полочки, но мне еще нечего было туда класть – у меня не было даже своей ложки.

Пока я устраивался, наступило время обеда. Зеки потянулись к большому бараку-столовой, я пошел за всеми. Внутри барака-столовой очень тесно стоят длинные столы из грубых, кое-как окрашенных красной краской досок; вдоль столов – такие же скамейки. Столовая набита битком. Одни, найдя себе местечко за столом, хлебают свою баланду. Другие едят стоя – кто где пристроился. К раздаточным окнам тянутся длинные очереди. Я стал в хвост к первому окну. Но как я буду есть без ложки? Заметив мою растерянность, ко мне подошел один из ребят нашего отряда и предложил мне ложку – он уже пообедал. Очередь продвигалась быстро.

Я не успел и моргнуть, как раздатчик, схватив из высокой стойки перед собой мятую алюминиевую миску, плеснул в нее черпак щей и сунул мне в руки. Я отошел и глянул вокруг: все места заняты, «приземлиться» негде. Вон у окна какой-то зек, стоя, заканчивает обед – облизывает ложку. Я пробрался к нему как раз, когда он кончил и отошел от окна; занял его место: поставил миску на подоконник и начал хлебать бурду, которую кто-то торжественно назвал щами. Потом, оставив на окне кепку и ложку, отправился в очередь за вторым. Так же ловко раздатчик во втором окне выхватил миску у меня из рук, стукнул по ней черпаком, и миска вылетела на обитый жестью подоконник… По дороге к своему месту я заглянул в нее: по дну растекалась пшенная размазня, приблизительно три столовые ложки. Справиться со вторым было недолго; я облизал ложку («отшлифовал», как говорят зеки) и вышел из столовой.

Мне повезло: каптерка оказалась случайно открытой во внеурочное время, и я смог получить лагерное имущество сразу после обеда. Мне выдали матрац, одеяло, подушку – все такое древнее, как будто служило еще моему дедушке: серые застиранные бязевые простыни, наволочку, два вафельных полотенца, алюминиевую кружку и ложку. Можно было сразу получить и спецовку, но с этим я не спешил: она мне еще осточертеет за пять с лишним лет»6.

«Самое главное наказание, самая сильная воспитательная мера в лагерях, легкая в исполнении, проверенная на практике, – это голод. На спецу эта мера особенно чувствительна: посылки, передачи здесь вообще запрещены. В ларьке можно купить только зубную пасту, щетку и мыло, а чтобы купить курева – пиши заявление начальству, а там начальство посмотрит. Никаких продуктов с воли сюда не попадает ни грамма – только пайка, известно какая: подохнуть не подохнешь, но и только… И то за невыполнение нормы начальство может перевести на штрафной паек – такой, как в карцере. И вот люди, приговоренные к спецрежиму, годами живут в этих страшных, нечеловеческих, неописуемых условиях. Не так уж трудно, оказывается, довести человека до звериного состояния, заставить его позабыть о собственном человеческом достоинстве, о чести и морали.

В лагерях спецрежима стукачей больше, чем в каких-либо других. При этом камеры комплектуются так, чтобы в каждой было не меньше двух стукачей – доносить на других и друг на друга. Что он выгадывает, стукач, на спецу? Во-первых, не переведут на штрафной паек; во-вторых, может быть, не урежут свидания – здесь полагается одно свидание в год до трех часов, обычно же дают тридцать минут, а чаще совсем лишают свидания. А самое главное – лагерная администрация может хлопотать перед судом о том, чтобы заключенного досрочно перевести со спеца на строгий как «вставшего на путь исправления». Не раньше, правда, чем полсрока, – но все-таки надежда! Хоть на год, на полгода раньше вырваться из этого ада – вот ради чего люди становятся здесь доносчиками, провокаторами, продают своих товарищей. В бараках часто воруют хлеб – лучше съешь свою пайку сразу или бери с собой на работу, а то другой, такой же голодный, не выдержит, украдет и съест»7.

Ежедневный убогий лагерный быт описывает физик и правозащитник Юрий Орлов, отбывавший срок вместе с отцом Глебом: «В середине августа меня перевели из больницы в зону и поставили на токарный станок обтачивать плашки для нарезки резьб, сорок восемь часов в неделю. Как и другие политлагеря, Пермский 35-ый состоял из зоны жилой – барачной; зоны рабочей – заводской; и внутренней тюрьмы, где были ПКТ (помещения камерного типа), ШИЗО (штрафные изоляторы) и специальные рабочие камеры. Различные зоны строго изолированы друг от друга заборами и колючими проволоками. Термин «зона» несколько неопределен: то весь лагерь назовут в разговоре зоной («привезли на зону»), то лагерь минус ПКТ-ШИЗО («вышел из ПКТ на зону»). Меня поразила в этом лагере замечательная организация политзаключенных. Многих, по крайней мере имена, я давно знал по самиздату. Удивительно, но несмотря на полную изоляцию, и они знали меня; мы встречались как старые друзья. Преобладали в этой зоне украинские националисты, лидировал среди них, определенно, Валерий Марченко – не родственник Анатолию Марченко, но также погибший позже в заключении. Почти все они написали отказы от советского гражданства и держались очень твердо.

Гебисты ненавидели украинцев, кажется, сильнее всех других политических заключенных. И украинцы, и другие политические помогли мне быстро освоиться с лагерной жизнью. Небольшой, горбатый Пидгородецкий и здоровенный детина Верхоляк, два старых солдата УПА (Украинской повстанческой армии), отсиживавшие свои двадцаттпятилетние сроки, перешили мне мою черную лагерную форму – куртку, штаны и фуражку – таким образом, что она выглядела даже по-человечески, не так унизительно. Это делалось ими только для друзей»8.

Отец Глеб был не из тех, кого можно сломать или поставить на колени. В лагерном братстве его уважали и считались с его мнением. Зато лагерная администрация постоянно искала случая, чтобы подловить его на нарушениях – явных или мнимых, – чтобы лишить свидания или посылки. Юрий Орлов вспоминал свое прибытие в 37-ой лагерь: «Вскоре после этого меня перевели в другую зону, 37-2. В 37-ом лагере было две жилых зоны: большая, номер один, и малая, номер два. Моя была малая: пятьдесят на сто метров, окруженных пятью рядами колючей проволоки, частью под напряжением, двумя высокими заборами, вышками по углам, ультразвуковой контрольной системой, собаками, гавкающими за заборами. Посреди всего этого стоял жилой барак, маленькая деревянная, крашеная известью уборная, которую мы называли Белый Дом, да небольшой домишко – баня и склад. Размещалось в малой зоне человек тридцать-сорок, в основном «военных преступников» – бывших полицаев, сотрудничавших во время войны с нацистами. В большинстве, простые крестьяне, осужденные за участие в карательных акциях, они теперь почти поголовно сотрудничали с гебистами. Лишь один человек в этой зоне оказался по статье 70 (пропаганда и агитация) – Кузьма Дасив, украинский инженер. Услышав от «военных», которым сообщила охрана, что меня приведут в эту зону, он подстроил нам свидание – несколько секунд! – с Паруйром Айрикяном, которого, наоборот, забирали из зоны на этап. Как только я вошел в барак, он втолкнул меня в сушилку, шепнув, чтобы я ждал Айрикяна. Минуты через три Паруйр вошел «взять одежду». Света не было и нельзя было разглядеть, изменился ли он за те четыре года, что прошли после суда в Ереване. «Дасив наш», – шепнул он. «Все военные работают на КГБ. Но латышей не бойтесь. Они на самом деле бывшие партизаны». Открылась дверь и охранник забрал его.

Меня поставили снова на токарный станок. Сорокалетней давности рабочий опыт помогал, но все-таки было очень тяжело. Потому что, если ты не привилегированный экс-полицай, – то тебе запрещено присесть во время работы, прилечь после работы и даже просто закрыть глаза, сидя на табуретке в свободное время. Первые месяцы норма у меня не получалась. На этом основании мне дали только один день личного свидания с семьей на второй, 1979 год. После этого свиданий не давали совсем. Но еще оставалось право гулять внутри жилой зоны. Небо над головой, леса за заборами, трава вокруг барака, – все это было изумительно. Я собирал пригодную к еде траву – витамины, набирал толику грибов – «съедобных поганок» – и тщательно варил их, меняя воду три раза. К сожалению, больше половины этой маленькой зоны отгородили позже в пользу кроликов, защитив их колючей проволокой. За кроликов отвечали старики-«военные». Каждую субботу лагерный чекист Гадеев приходил туда с тощим портфелем и выходил с очень толстым. Замначальника лагеря по политико-воспитательной работе приходил с портфелем по пятницам»9. Для начальства зеки выращивали кроликов. Их мясо считалось лучшей пищей.

Николай Ивлюшкин. Фото сразу после освобождения из лагеря

Бывший зек, сидевший вместе с отцом Глебом, Николай Ивлюшкин, вспоминал: «Речь идет о 37 пермской зоне (ВС-389/37) в поселке Половинка 1981-1982 года. Я пришел в зону из Чистопольской тюрьмы в конце января 1981 года и ушел опять в Чистопольскую тюрьму 14 января 1983 года. Отец Глеб пришел в зону весной 1981 года. Зона была очень интересная – она была как бы «льготная», в отличие от 36 зоны – карательной (это как трудовой лагерь и лагерь смерти в Германии). Но затем возникла необходимость «отделить» Юрия Федоровича Орлова в заключении, создав ему «персональную» зону с такими же ШИЗО и ПКТ, в котором он сидел каждую зиму минимум по семь месяцев – так появилась отгороженная часть 37-ой зоны со своим бараком – 37-малая зона. При этом и у большой, и у малой были одни вертухаи, одна рабочая зона, одна кухня, одна прачка и, конечно, ШИЗО и ПКТ. К 80-му году многочисленные аресты на воле привели к тому, что режим во всех зонах как бы сравнялся, а в 37-ой зоне – как большой, так и малой – еще и был в особом почете «персональный подход», который был значительно тяжелее, чем карательный режим 36 зоны. К 81-му году 37-большая зона стала наполняться деятельными, активными и не раскаявшимися диссидентами – почти у всех были подельники в 35 и 36 зонах. Николай Петрович Горетой – пресвитер Церкви Пятидесятников, Вахтанг Читава – Грузия, Виталий Шевченко – Украина, Тиит Мадиссон – Эстония, Вардан Арутюнян – Армения, Толя Корягин – Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях, Украина, священник Глеб Якунин – Москва, Ваня Извеков – Самара. Это и была та самая очень сплоченная и дружная группа, которая активно сопротивлялась. А всего в 37-большой насчитывалось человек тридцать-сорок.