О приёмах буржуазной дипломатии

Одним из излюбленнейших приёмов дипломатии, подготовляющей внутреннее разложение в стане противника, всегда являлось разжигание междунациональной розни во в стане врагов враждебной стране. Достаточно напомнить лишь несколько характерных примеров. Готовя захват Шлезвига и Гольштейна в 1863-1864 гг., Бисмарк всеми мерами старался раздуть вовсе не существовавшую вражду немецкого населения этих провинций против датского правительства. Так же точно и болгарское правительство, уже с ранней весны 1913 г. подготовляя внезапное нападение на союзную Сербию и вторжение в сербские округа Македонии, изо всех сил посредством подсылаемых эмиссаров разжигало ненависть между болгарским меньшинством и сербским большинством в этих округах. Так оно продолжало свою всегдашнюю деятельность в этом направлении, начавшуюся ещё во времена турецкого владычества. Следуя по тому же пути, ещё задолго до мировой войны 1914 г., дипломатия Германской империи, начиная уже с канцлерства Бюлова, осторожно, под рукой, поддерживала в Бельгии фламандское движение против валлонов. Следует отмстить, что сами "флемминги", невзирая па настойчиво выражаемые в германской печати сожаления о их будто бы горькой участи, и не думали жаловаться на какие-либо притеснения: бельгийская конституция твёрдо обеспечивала им равные права с прочими гражданами королевства. А когда в августе 1914 г. немцы предательским ударом в спину овладели Бельгией, они немедленно же приступили к расчленению страны. При этом немцы громко провозгласили, что намерены спасти "измученное германское племя флеммингов" от "чужеземного" (т. е. бельгийского) владычества. Грабили, впрочем, немецкие оккупационные власти совершенно нелицеприятно и без разбора и тех и других, и валлонов и спасаемых будто бы "флеммингов". Нечего и говорить, что, как только немцы были в 1918 г. выгнаны вон из страны, ни малейшего сепаратистского движения в Бельгии не оказалось. Таким образом, обнаружилась воочию вся искусственность дипломатического подстрекательства и разжигания фламандского партикуляризма.

Но, конечно, всё, что знала новейшая история об использовании внутренних раздоров и неурядиц с целью подготовки захватов и вторжений в облюбованную страну, было превзойдено гитлеровскими дипломатами в 1933-1941 гг.

Как и во многих других случаях, продолжая применять все приёмы и ухватки дипломатии вильгельмовских времён, гитлеровская клика действовала всё же с такой бесцеремонностью, с такой наглостью, с открытым применением таких коварных и жестоких мер, что ничего подобного Европа за последний период своего существования, конечно, не видела. У гитлеровцев дипломатия и война всегда сливались воедино. Это не только потому, что гитлеровцы нападали без объявления войны, бросались на свою жертву из-за угла, даже не трудясь придумывать предлоги и изобретать претензии. Дипломаты гитлеровской Германии уже задолго до прямого начала военных действий выступали как застрельщики и разведчики германской армии. Руками подосланных террористов туземного или импортного происхождения они убивали наиболее для них вредных (как им казалось) деятелей страны, на которую собирались напасть. Так умертвили они министра Французской республики Барту, короля Югославии Александра, австрийского канцлера Дольфуса. Они взрывали мосты и вокзалы, следуя традициям императорской Германии, как делали ещё в Канаде в 1916 г. агенты и шпионы фон Папена, пребывавшего в то время в Вашингтоне в качестве военного атташе имперского правительства. Фон Папен был тогда ещё "неведомым избранником", простора желанного он ещё не имел; всё же пришлось отозвать его за слишком уж рискованную оперативность и расторопность. Нужно было дождаться водворения гитлеровского режима в Германии, чтобы дать Папену возможность делать то, что он и принялся делать в качестве посла в Австрии, готовя удушение австрийской самостоятельности, или впоследствии будучи германским послом в Турции. Он организовал здесь восстания курдских племён; он наблюдал с безопасной дистанции взрывы таинственных бомб во время своих невинных прогулок по улицам Анкары и подсылал агитаторов-поджигателей в Ирак и Иран, в Сирию и Палестину.

В то время как фон Папен старался "углубить" в Малой Азии национальное самосознание курдов и подстрекнуть их на попытку отнять у турецкого правительства мосульскую нефть, - на западном конце Европы гитлеровская дипломатия чутким ухом уловила неслышное никому до тех пор пробуждение национального чувства... в кельтах, населяющих западные департаменты Франции. Кельты, т. е. бретонцы и отчасти нормандцы, вплоть до того момента, как внешнеполитический отдел национал-социалистской партии в Берлине возымел к ним сострадание, даже и не подозревали, в каком унизительном положении они находятся. В самом деле, французы, это "негроизированное племя", государство "мулатов", по определению Гитлера, осмеливаются держать под своей властью кельтов, чистейших арийцев, сохранивших на берегу Ламанша и Атлантического океана непорочность арийской расы. Уже ранней весной 1934 г. в Мюнхене был основан Союз пробуждающихся кельтов во главе с чиновником гестапо Фридрихом Шмитцем. Союз получил субсидию от внешнеполитического отдела национал-социалистской партии и немедленно открыл в городе Ренн, во французской Бретани, Центральный комитет национальной бретонской партии. Французские газеты обратили внимание на то, что в Ренн наехало и тотчас же вступило в новоявленную партию очень много немцев. Но гитлеровцы нашли средства успокоить французскую прессу. Газеты примолкли. Зато реннский Центральный комитет обзавёлся своим органом "Бретонская нация", к вот что можно было прочитать в номере этой газеты от 17 июня 1934 г.: "Будем же сражаться вместе, чтобы в ближайшей войне Бретань стала свободной и самостоятельной. Франция стремится к войне. Бретонцы, внимание! Разобьём цепи, которыми нас сковывает Франция!". Всё это творилось открыто, на глазах безмятежно созерцающих французских властей. Но дело этим не ограничилось. Германское посольство в Париже создало и финансировало террористическую секцию национально-бретонской партии "Гвенн-га-ду"; и вот по Бретани в 1935-1939 гг. прокатилась волна железнодорожных крушений, взрывов памятников и отдельных зданий и т. и. Ни малейшего отклика в бретонском народе это "движение", конечно, не вызвало. Но после капитуляции Франции в 1940 г. немцы, при услужливом пособничестве правительства Виши, поспешили посадить в Бретани подходящих квислингов в качестве её "излюбленных людей" и представителей. О подрывной работе гитлеровцев в 1938-1940 гг. в Эльзас-Лотарингии и говорить не приходится. Много работали на Корсике, но уже не только подрывники Гитлера, а также и агенты Муссолини... Движение автономистов на Корсике оказалось таким яге искусственным, как в Бретани. Все эти неудачи не помешали германской дипломатии создать в Париже легализированный в 1936 г., но существовавший и раньше Центральный комитет национальных меньшинств Франции. Он должен был объединить всех этих внезапно народившихся автономистов. Но прилежнее и с наибольшим успехом этот комитет занялся организацией еврейских погромов в Аляшре и Тунисе. Ещё успешнее велось дело погромов "внешнеполитическим отделом национал-социалистской партии" в английских протекторатах и прежде всего в Палестине и северной Аравии. Особенно любовное внимание и официальная гитлеровская дипломатия (Министерство иностранных дел) и официозная ("внешнеполитический отдел национал-социалистской партии") уделяла всегда марокканским делам. В октябре 1934 г. в Берлине с большой помпой открылась "конференция мусульманских общин" под председательством одного из непримиримейших врагов Франции, марокканского вождя Абд-эль-Вахаба. Конференция провозгласила, что свою "свободу" Марокко, Тунис, Аляшр получат только при победе Германии над Францией. Во Франции знали обо всём этом. Но когда французским правителям, начиная с Думерга, продолжая Лавалем и кончая Даладье, докладывали об этом невероятном по наглости, небывалом по безнаказанности, открытом походе против Франции, об этой подрывной работе по расчленению государства, министры отвечали на это только усиленными арестами коммунистов как в Париже, так и в Северной Африке, да жалобами на коварство Москвы.

Защита угнетённых меньшинств, восстановление попранных национальных прав, борьба за самоопределение слабых племён - такова была бесстыдная дипломатическая маскировка гитлеровской и муссолиниевской дипломатии, стремившейся содействовать образованию пресловутой "пятой колонны" во враждебных гитлеровщине государствах. Но не только эта лживая и лицемерная "защита" национальных прав людьми, которые топчут сапогом в своей стране все человеческие права вообще, не только эта издевательская "национальная", "автономистская", "сепаратистская" агитация создавали в 1933-1941 гг. "пятую колонну".

Весьма поучительно проследить, как прикрывала итальянская фашистская дипломатия свои чисто империалистические цели начиная с первых лет после захвата фашистами власти в государстве.

 

Прикрытие захватнических планов демагогическими призывами к борьбе против гегемонии империалистов-победителей

Прежде всего торжественно был выдвинут "благороднейший" и не подлежащий никакому принципиальному оспариванию лозунг: европейское человечество вовсе не обязано вечно подчиняться гегемонии версальских победителей. В частности Центральная и Южная Европа не должна оставаться под опекой Франции. Долой все наложенные на Европу дипломатические оковы! В своей речи в Сенате 5 июня 1928 г., подводя итог дипломатическим достижениям фашизма в первые годы его существования, Муссолини заявил, что не признаёт за Лигой наций никаких чудодейственных свойств по части охраны мира. Муссолини должен был бы выразиться точнее: ведь вся его политика была направлена к планомерному подрыву сил и престижа женевского учреждения. Англичанин Крэсуэлл в своей нашумевшей книге "05 основных принципах фашизма" даёт правильное определение отношению муссолиниевской дипломатии к Лиге наций. Лига наций, по мнению итальянских дипломатов, существует лишь затем, чтобы удержать за Англией и Францией господствующее положение, созданное для них Версальским, Сен-Жерменским, Севрским и прочими мирными трактатами; с другой стороны, Лига наций нужна для маленьких государств, боящихся нападения со стороны сильного соседа, а так как Италия не принадлежит ни к разряду торжествующих победителей, ни к категории малых держав, то для неё Лига наций явно бесполезна. Если бы фашистские дипломаты были более откровенны с англичанином, они должны были бы добавить, что Лига наций была не только бесполезна, но и вредна для их планов: фашистской Италии было необходимо иметь свободные руки для развязывания новой войны. Для этого в 20-х годах Лига наций ещё казалась - именно только казалась - серьёзной помехой. Волей-неволей приходилось до поры до времени маскироваться. Маскировка была выбрана не без демагогической ловкости. Муссолини приглашал собраться под знаменем Италии всех, кто считает несправедливым установление англо-французской гегемонии в Европе и в Африке, всех желающих такого пересмотра договоров 1919-1920 гг., пересмотра, который должен ((вместо фальшивого мира дать мятущемуся человечеству мир истинный, основанный на братстве и солидарности народов". Так начала писать официозная итальянская пресса, как только фашистская узурпация настолько упрочилась внутри страны, что можно было подумать и о провозглашении принципов новой внешней политики. Такие лозунги очень путали карты и выбивали оружие из рук политических противников нового режима. Что мог возразить против таких призывов, например, враг фашизма, бывший итальянский премьер Франческо Нитти, автор известной книги "Европа без мира", в которой также доказывается, что Версальский и другие трактаты настоящего мира человечеству не принесли? Фашистская демагогия ставила его в несколько затруднительное положение. В дальнейшей своей агитации дипломатия Муссолини расчленила задачу. Бороться единовременно против Англии и Франции было признано нецелесообразным. Решили начать с Франции, ибо на первой очереди стояли планы итальянской экспансии в Европе, и здесь ожидалось, что Англия не захочет уже слишком горячо поддерживать французов. А затем можно было поднять проблему и Восточной Африки, где тоже позволительно было надеяться, что в свою очередь Франция не будет расположена слишком страстно поддерживать англичан.

Маскировка оказалась удачной и дала осязательные дипломатические плоды. Когда в ноябре 1927 г. Франция заключила договор о дружбе с Югославией, ровно спустя десять дней Муссолини заключил военный договор о взаимопомощи с Албанией. Дипломатической мотивировкой явилась будто бы спешная необходимость оградить независимость маленького, беззащитного албанского народа от французских и югославских империалистов. На самом деле было совсем другое. Муссолини уже давно облюбовал Албанию как будущую свою добычу. Затем, 5 апреля 1927 г., великодушный дуче, неустанно и бескорыстно оберегающий права и свободу малых народов, заключил союз с Венгрией, "чтобы избавить её от угрозы нападения со стороны французского вассала - Югославии". На самом деле фашистская дипломатия алчно мечтала взять в тиски Югославию и подготовить будущее грабительское нападение на западную часть Балканского полуострова.

Систематически подрывая престиж Франции на Дунае, на Балканском полуострове, в Австрии, в Венгрии, итальянская дипломатия всё время прикрывалась якобы бескорыстным стремлением "заставить победителей удовлетворить всех обездоленных и этим навсегда упрочить спокойствие человечества". Фашистскому чиновнику и казённому публицисту Марио Симоиатти была заказана книжка на французском языке под сенсационным заглавием "Готовят преступление - франко-итальянскую войну". В этой книжке, вышедшей в Париже весной 1930 г., официозный "экспонент" политики Муссолини писал, что только преступные люди могут подбивать французов на сопротивление итальянским домогательствам. Французы не считаются с реальностями: "Германия унижена", а потому и недовольна; она начнёт войну, как только сможет; Италия обижена и тоже недовольна; с Советской Россией Франции не удалось завязать хорошие отношения; Испания также недовольна. Что же Франции делать? Поддерживать Италию, больше ничего не остаётся. Не заключать же союз с СССР! Не доверять же Германии, которая остаётся насквозь империалистической и тайно готовит войну! Тут несколько зарапортовавшийся фашист, видимо, спохватился: ведь нужно же было как-нибудь объяснить, почему сам Муссолини изо всех сил стремится привлечь эту "приниженную и мечтающую о реванше" Германию на свою сторону. Объяснение было весьма простым: "Мы видим, что быстрыми шагами приближается итало-германский союз, к которому будут тяготеть и другие народы... Но никто не будет иметь права жaлoвaтьcя, если Италия, не найдя друзей в Париже, пойдёт искать их в Берлине".

С момента прихода к власти Гитлера и итальянскому фашизму уже нечего стало особенно стесняться. И вот требования Муссолини становятся всё решительнее: или Италии будет воздана "справедливость", или итальянская дипломатия "начнёт искать" её в союзе с Германией. "И найдёт", - добавлялось с угрозой. Эта угроза была тотчас же учтена и использована французскими пособниками фашизма, прежде всего Лавалем. Фронт меняется: остриё агрессивной политики итальянского фашизма временно отклоняется от Европы и направляется против Абиссинии. Теперь уже не Франция, но Англия, владычица Судана и Египта, - главный дипломатический противник фашистской Италии. Сейчас же надевается и нужная дипломатическая маска. Италия уже не защитница обездоленных мирными договорами 1919-1920 гг., чем она только что была и чем завтра Hte окажется вновь. Теперь, в 1933-1935 гг., подготовляя, проводя и заканчивая захват Абиссинии, итальянский фашизм надевает на себя маску паладина европейской цивилизации: он отнимает шаг за шагом у "африканских дикарей" их землю лишь затем, чтобы приобщить их к высшей мировой культуре. Высокопоставленные фашистские ораторы вроде зятя Муссолини министра иностранных дел Чиано прославляют в лице Муссолини прямого продолжателя воинственных героев древнего Рима, которые начиная от пунических войн не переставали победным маршем шествовать по Африке и превращали Средиземное море в "Итальянское море". Сначала в 1930 г., а потом массовым изданием в 1931 г. с благословения Муссолини была издана сенсационная книга капитана военного флота Франческо Бертонелли "Наше море". Автор, восторженно приветствуемый всей итальянской руководящей печатью, утверждал, что Италия, стремясь стать господствующей державой на Средиземном море, этим самым ограждает от английского империализма свободу мореплавания и права слабых держав - Турции и Греции. "То, что сделала Англия в прошлом веке для защиты своего империализма, то должен теперь сделать блок Италии, Греции, Турции для защиты Средиземного моря". Так итальянский фашизм приглашал свои намеченные жертвы к общей "защите", т. е. к превращению Средиземного моря в море Итальянское. И такое превращение должно было произойти параллельно с расширением фашистских захватов в Африке.

Сам Муссолини уже давно без ненужной скромности начинал усматривать приятное сходство между своей собственной особой и Юлием Цезарем. А в восторженной фашистской печати без всякого юмора обсуждался вопрос, чем именно превосходит Муссолини великого древнеримского диктатора. Правда, дело это было уже после завоевания Абиссинии, но до того, как это приобретение оказалось столь обременительным и непрочным. Во всяком случае шум, поднятый вокруг цивилизаторской миссии Италии в Африке, был так велик и дал столь плодотворные результаты, что даже в английской печати - по крайней мере в той её части, которая склонна была поддерживать фашизм, - стало всё чаще повторяться утверждение, что мешать итальянцам в деле завоевания Абиссинии значило бы бороться против незыблемого исторического закона, подчиняющего расы варварские расам культурным. При этом английские ответственные деятели недвусмысленно давали понять, что, пожалуй, не следует европейцам слишком яростно между собой ссориться на глазах "цветных рас".

Близилось, впрочем, такое время - оно наступило в 1936 г., с итальянской интервенцией в Испании, - когда в своих планах присвоения всего, что плохо лежит на Балканском полуострове или в Африке, Муссолини уже не прикрывался ни личиной защитника обездоленных европейских народов, ни рыцарской мантией "крестоносца культуры", пекущегося о просвещении коснеющих в невежестве африканских варваров. Уже возникла и всё более крепла пресловутая "ось", и, опьянённые иллюзией своего всемогущества и сознанием полнейшей безнаказанности, фашистские дипломаты решили, что им уже можно избавить себя от той "дани", уплачиваемой добродетели пороком, каковой, по старинной поговорке, является лицемерие. Немецкий Эрзатц-Наполеон (так называет Гитлера немецкая эмигрантская печать) и итальянский Эрзатц-Цезарь в самые последние годы перед новой мировой войной быстро и легко стали отвыкать от всяких дипломатических стеснений и условностей... Затейливые и многообразные маскировки всё чаще и чаще заменялись открытыми угрозами.

 

Приём систематических угроз и терроризирования противника

Метод угроз является не таким излюбленным в дипломатии, как приём маскировки, но и он широко распространён и не раз с давних пор с успехом практиковался в истории международных отношений.

В исторически засвидетельствованных случаях применения этого приёма приходится различать две категории: во-первых, дипломаты очень часто пускали в ход запугивание противника, на самом деле вовсе не имея в виду исполнения своих угроз; во-вторых, иногда они и на самом деле были готовы сопроводить свои слова действиями. Некоторые примеры, взятые не из слишком дальних времён, могут иллюстрировать оба указанных приёма.

Александр I, уже твёрдо зная (дело было весной 1812 г.), что нашествие Наполеона на Россию неизбежно и начнётся в ближайшем будущем, решает как можно скорее прекратить войну с Турцией, тянущуюся уже шесть лет, чтобы освободить армию Чичагова и вернуть её в западную Россию. Как всегда то бывало в критических случаях, царь призывает Кутузова, ненавистного ему лично "одноглазого сатира", умницу, дипломата, которому Суворов давно выдал аттестацию: "Умён, умён! Хитёр, хитёр! Его никто не обманет!". Александр поручает Кутузову переговоры с турками и даёт ему широкие полномочия: пусть уступает им во всём, лишь бы поскорее заключить мир и вернуть в Россию Южную армию. Кутузов едет в Бухарест и начинает переговоры. Он имеет дело с великим визирем, который потому и взял на себя эти переговоры, что считал себя весьма проницательным и хитрым политиком. Кутузов, однако, придерживался гораздо менее лестного мнения об умственных способностях великого визиря. Турецкий дипломат знал о грозе, идущей на Россию, и обнаруживал упорство. Кутузов сильно сбивал его с толку своей нарочитой самоуверенностью и спокойствием. Но окончательно выиграл свою партию старый русский генерал в этой дипломатической игре, необычайно смело и удачно пустив в ход совершенно неосуществимую в тот момент угрозу. До Бухареста дошли сведения, что Наполеон послал в Вильно к Александру графа Нарбоина для каких-то переговоров. На самом деле эта посылка была затеяна Наполеоном: лишь для нужного ему выигрыша времени, а также в надежде, что пронырливый и ловкий граф Нарбонн успеет под рукой собрать кое-какие сведения, необходимые французскому штабу. Словом, ни в малейшей степени поездка Нарбонна не знаменовала мирных намерений французского императора. Кутузов это отлично понимал. Но он встретил визиря с сияющим лицом. С Наполеоном мир! Сегодня мир, а завтра - союз! А послезавтра-это уже визирю предоставлялось сообразить без посторонней помощи - оба императора полюбовно разделят Турцию! Перепуганный визирь растерялся: ведь через маршала Себастиани правительству Оттоманской Порты давно и точно было известно, как ещё в 1807 г. в Тильзите Александр и Наполеон говорили о разделе турецких владений. Турки не знали, кому верить: Кутузову или опровержениям, которые, конечно, должны были последовать с французской стороны? Но факт поездки Нарбонна в Вильно был налицо. С другой стороны, Кутузов сумел так умно, учтиво, ласково преподнести свою угрозу, не высказывая её прямыми словами, что великий визирь окончательно испугался. Он пошёл на совсем неожиданные уступки, и Кутузов вывез из Бухареста договор, по которому Россия получала богатую Бессарабию. Наполеон был в ярости, когда узнал, как необычайно ловко "старая русская лиса" обманула турок; ведь Кутузов обеспечил для России турецкий нейтралитет, притом не только ничего за это не заплатив, но ещё получив ни с того, ни с сего от самих турок обильную земельную придачу! Успех Кутузова в Бухаресте может служить классическим примером удачного применения дипломатом этого приёма тонкой угрозы.

В своей дипломатической практике и Бисмарк неоднократно пускал в ход приём застращивания. При этом порой он лишь спекулировал на испуге обманутого противника; но иногда, гораздо рейсе, он и в самом деле серьёзно намеревался осуществить свою угрозу.

Шёл 1865 год. Пруссия перегнивала весьма критический момент, а с первых месяцев 1866 г. положение прусской дипломатии стало ещё более трудным. Министру иностранных дел графу Бисмарку (он тогда ещё не был ни князем, ни канцлером) было сообщено о новой опасности, возникающей в дело объединения Германии вокруг Пруссии, о новом и очень неприятном мотиве, который неожиданно начинает звучать в петербургском Зимнем дворце. Неожиданно - потому, что, готовясь напасть на Австрию, Бисмарк рассчитывал на благосклонное отношение со стороны царя, ненавидевшего Габсбургскую державу за её поведение в Крымскую войну. Бисмарк узнал, что царь и А. М. Горчаков недовольны по другой причине. Дело было вовсе не в горячей якобы приверженности царя к "династическому началу", попираемому Бисмарком в лице мелких германских королей и герцогов. Положение было гораздо более серьёзным. Горчаков не мог не видеть опасности для всего будущего России в возникновении рядом с ней могущественной объединённой Германии. Пока ещё русская оппозиция прусской политике не выразилась в форме официальных протестов, Бисмарк решил пустить в ход угрозу - тоже, конечно, не в официальной форме, а "под рукой". Так, он не брал на себя прямой ответственности за угрозу, но зато принял все меры к тому, чтобы она дошла до царя. "Пусть они знают, что если они будут мешать нам, то я разнуздаю польский мятеж!" - в таких приблизительно выражениях (вариантов приводилось несколько, но основное содержание было совершенно ясно) угроза действительно дошла до Петербурга. Это запугивание было явно нереальным. В России отлично понимали, почему ещё в 1863 г. Пруссия заняла вполне определённую "руссофильскую" позицию. Она сделала это потому, что освобождение русской Польши угрожало бы отторжением в своё время и от Пруссии её польских провинций. Подавно не мог Бисмарк "разнуздать" мятеж в русской Польше ни в 1865, ни в 1866 г.; он не мог хотеть этого, да и не в состоянии был бы сделать, если бы даже и хотел. Конечно, если бы русская дипломатия и русский двор в самом деле были готовы энергично противодействовать объединению Германии, то едва ли подобные угрозы могли произвести в Петербурге какое-либо впечатление. Но Александр II всё это время колебался между сочувствием своему дяде, прусскому королю Вильгельму I, и неудовольствием по поводу слишком бесцеремонного обращения Бисмарка с мелкими германскими державами. Поэтому эти раздражённые заявления Бисмарка не остались без последствий. Намечавшаяся "оппозиция" прусской политике примолкла в Петербурге. Но не всегда Бисмарку приём угроз удавался так, как в данном случае. Так, например, Александр III на докладе Гирса о некоторых заявлениях Бисмарка лаконически пометил: "Этот обер-скот что-то затевает". Этой презрительной ремаркой Александр III и ограничился.

Не всегда Бисмарк пускал в ход свои угрозы без серьёзного намерения привести их в исполнение. Иногда у него угроза имела достаточно реальный и зловещий смысл. В 1875 г. канцлер не только в целях шантажа поднял газетную шумиху о необходимости начать новую войну против Франции; он и на самом деле желал этого. Неожиданно быстрое возрождение французской армии после поражения 1870-1871 гг., полное восстановление в стране нарушенной войной экономической жизни, прочность французских финансов - всё это очень беспокоило Бисмарка. Поэтому, когда в газете "Post", а затем и в других органах прессы появилась знаменитая анонимная статья "Предвидится ли война?", то вся Европа поняла, что Бисмарк готовит нападение с целью добить Францию, пока ещё не поздно. В худшем случае французы должны были испугаться и даже без новой войны всецело подчинить свою политику требованиям германской дипломатии. Но на этот раз дело прошло не так гладко, как рассчитывал германский канцлер. Немедленное вмешательство Александра II, письмо королевы Виктории к Вильгельму I - всё это показало Бисмарку, что предприятие, затеянное им, будет поопаснее, чем он полагал. Немедленно же и канцлер ударил отбой по всей линии. Пресса умолкла, а Бисмарк прикинулся просто недоумевающим, на каком основании Горчаков дал понять в своей циркулярной ноте русским представителям при державах, что мир будто бы был в опасности. Канцлер даже выражал удивление, почему его делают ответственным за чьи-то газетные статьи. Впрочем, эти уловки никого тогда не обманули. В 80-х годах, в последнее десятилетие своей деятельности, Бисмарк ещё неоднократно пускал в ход плохо прикрытые угрозы войны. На французские кабинеты это действовало, на русское правительство - гораздо меньше.

Преемники Бисмарка прибегали к приёму угроз настолько охотно и необдуманно, что отчасти притупили это оружие. Бесчисленные возгласы Вильгельма II о "бронированном кулаке", который он готов обрушить на супостатов, к концу его царствования вызывали чаще улыбку, чем испуг. Но когда эти угрозы принимали форму уже очень демонстративную, они производили в той или иной степени свой эффект.

В двух случаях перед мировой войной германская дипломатия пустила в ход угрозу войны и достигла известных результатов. В первый раз это было сделано в 1909г. против России, по поводу присоединения Боснии и Герцеговины к Австрии; во второй раз тот же приём применён был против Франции, в связи с марокканским вопросом. Оба случая очень характерны, они заслуживают внимания всякого, кто изучает методы европейской дипломатии в новейшие времена.

В 1908 г. международная обстановка в Европе сложилась так, что после заключения в августе 1907 г. англо-русского соглашения и свидания 9-10 июня 1908 г. царя с Эдуардом VII в Ревеле германская дипломатия была полна серьёзного беспокойства. Пресса, в особенности газеты рейнско-вестфальского промышленного района, кричала об окружении Германии, о неслыханном усилении Антанты. В германских руководящих кругах складывалось убеждение в необходимости каким-то энергичным действием показать Антанте, что её не боятся, и этим самым испытать крепость уз, соединяющих три державы, которые в неё вошли. Но как это сделать? У Вильгельма II ответ был готов. Не будучи Александром Македонским, последний германский император склонен был разрубать все гордиевы узлы политики если не мечом, то по крайней мере крепкими словами. К величайшему раздражению канцлера Бюлова Вильгельм произнёс в. Деберице перед офицерами расквартированных там войск крикливую и вызывающую речь. Кайзер говорил о войне, которую будто бы очень скоро намерен вести. Так как на самом деле Вильгельм вовсе не собирался тогда воевать, эта речь могла возыметь весьма вредное для Германии значение. Обозлённый Бюлов не решился сказать Вильгельму, что речь была глупа, но он с большим волнением написал ему (17 июля 1908 г.), что напрасно эту речь напечатали. "Я думаю во всяком случае, - писал канцлер, - что в интересах всех держав (Антанты), чтобы мы казались нервными и неспокойными. Это даёт также и то преимущество нашим врагам, что всякая реальная или видимая угроза с нашей стороны заставляет французов усиливать их восточную границу укреплениями, англичан - строить больше дредноутов, а русских - сосредоточивать больше войск на их западной границе". В широких кругах германской общественности многие тоже были раздражены бестактными ораторскими дебютами Вильгельма. Вскоре в отделе объявлений одной из берлинских газет появилось ускользнувшее от внимания редакции объявление: "Бежал из психиатрической лечебницы доктора Бюлова больной Вильгельм Кайзер, 51 года, страдает болезнью речи". Дальше следовали соответствующие внешние приметы. По справкам, никакой такой лечебницы, ни доктора, ни пациента не оказалось. При дворе всем этим были скандализованы. А когда вскоре, осенью того же 1908 г., разразился в Германии настоящий бурный скандал и в прессе и в Парламенте по поводу знаменитого и нелепейшего интервью Вильгельма, данного корреспонденту "Daily Telegraph", когда дело дошло до гневных запросов в Рейхстаге, до угодливого обещания сильно перетрусившего Вильгельма, что впредь он обязуется помалкивать, - и в самом деле эти словесные угрозы были на время совсем оставлены.

Однако каким-либо серьёзным способом реагировать на вступление России в Антанту всё же казалось канцлеру Бюлову необходимым. И повод для этого вскоре представился.

5 октября 1908 г. австрийское правительство объявило об аннексии Боснии и Герцеговины, и с тех пор в Вене с беспокойством следили за ростом недовольства и раздражения в России по поводу этого акта Австрии. Эренталь, австрийский министр иностранных дел, и сам Франц-Иосиф не переставали всё настойчивее просить Вильгельма и Бюлова о решительном выступлении, которое заставило бы, наконец, Николая II объявить о признании Россией этого свершившегося факта. Только такое признание, по мнению австрийской дипломатии, положило бы предел волнению в Сербии и окончательно закрепило бы за Габсбургской державой эту аннексию. В ноябре и декабре 1908 г. и в начале 1909 г. и Извольский и сам царь говорили неоднократно с германским послом в Петербурге Пурталесом и не скрывали, что резко отрицательно относятся к аннексии Боснии?

и Герцеговины. Извольский с ударением и не раз во время этих очень долгих и неприятных бесед указывал Пурталесу, что у России есть союзники: если Германия будет так горячо поддерживать Австрию, то это только заставит Россию самым тесным образом сблизиться с Англией и ещё больше укрепить уже заключённое с англичанами соглашение. Пурталес настаивал, что отказ России признать аннексию создаёт безвыходный тупик; если же Германии грозят окружением, то она этого не боится и сумеет вовремя разбить смыкающееся вокруг неё кольцо.

Волнение начинало охватывать Париж и Лондон. Ни Франция, ни Англия, ни сама Россия воевать в тот момент вовсе не собирались, но и идти на признание аннексии Извольский не хотел, утверждая, что Эренталь его обманул и лжёт, когда ссылается на будто бы данное Извольским предварительное согласие. Бюлов решил использовать этот кризис, чтобы нанести удар Антанте. Он надеялся, как он писал германскому послу в Вене Чиршки, что Франция откажет России в поддержке "и этим самым окончательно сломает окружившее нас кольцо".

При столь благоприятных для Германии условиях канцлер Бюлов дал знать Петербургу, что Германия настаивает на скорейшем разрешении вопроса и что она до конца поддержат Австрию в деле Боснии и Герцеговины.

17 марта 1909 г. Николай II созвал экстренное совещание министров с участием начальника штаба и представителей генералитета. Решено было, что даже в случае войны Австрии с Сербией из-за аннексии Россия в войне участия не примет. Это решение было сообщено Австрии через посла Берхтольда и Германии через посла Пурталеса. 21 марта, желая довершить дипломатическую победу, Бюлов приказал Пурталесу предложить Извольскому формально и без оговорок признать аннексию: "Мы ожидаем точного ответа: да или нет". На другой день, 23 марта 1909 г., от имени царя Извольский ответил согласием. Угроза на этот раз подействовала.

Но тот же приём, пущенный в ход германской дипломатией в нескончаемом марокканском конфликте, не привёл к желаемым результатам, хотя кое-что и дал Германии. Этот случай, однако, должен быть отнесён уже к более сложной категории дипломатических примеров, которая должна быть рассмотрена особо.

 

"Защита" слабых государств как предлог для агрессии

В сложнейших, тончайших узорах дипломатической паутины, в хитросплетениях и видоизменениях тактики борющихся сторон - часто не только варьируются, но и комбинированно пускаются в ход различные перечисленные приёмы.

Классическим образцом использования дипломатией комбинированного приёма - 1) маскировки "защитой" слабых государств и 2) откровенной угрозы войны - служит история со знаменитой телеграммой Вильгельма II президенту Трансваальской республики Крюгеру 3 января 1896 г. Стоит напомнить здесь некоторые подробности этого эпизода.

Германская дипломатия с довольно давних пор поддерживала секретные отношения с бурами Трансвааля и Оранжевой республики. Статс-секретарь иностранных дел Германии барон Маршалль фон Биберштейн старался заинтересовать германский капитал в бурской экономике, в постройке железной дороги от Лоренсо-Маркеса к Претории и т. д. Отношения между Англией и Германией ещё не были так испорчены, как впоследствии; всё же министерству лорда Солсбери и особенно министру колоний Джозефу Чемберлену германская возня в Южной Африке начинала не нравиться. В июле 1895 г. была закончена названная полезная дорога. По этому ничтожному поводу Вильгельм II послал два германских броненосца к берегам Южной Африки со специальной целью поздравить президента Крюгера. Английский кабинет насторожился. Как потом обнаружилось со слов одного дипломата, Солсбери и Чемберлен "стали терпеливо жать". Англичане, впрочем, не только ждали. В октябре 1895 г. английский посол в Берлине сэр Эдуард Мэлет определённо высказал барону Маршаллю неудовольствие по поводу интриг Германии в Трансваале. "Знайте, барон, - заявил посол, - что Трансвааль - это чёрная точка в англо-германских отношениях". Но германский дипломат утвердился на позиции, которая ему казалась и несокрушимой и необыкновенно выгодной морально и политически: ведь речь шла о "защите" буров от явно угрожавшей им со стороны англичан опасности, об "охране независимости" маленького народа от империалистических хищников.

На самом деле, вмешиваясь в англо-бурские дела, германская дипломатия ставила перед собой две точно очерченные цели. Во-первых, ей надобно было понудить Англию примкнуть к Тройственному союзу; во-вторых, если первая цель окажется недостижимой, немцы рассчитывали всячески способствовать расширению и углублению англо-бурского конфликта, усилить на этой почве германское влияние в Южной Африке и со временем теснее связать экономическими узами германскую Юго-Западную Африку с обеими бурскими республиками, что создало бы постоянную угрозу Родезии и Капской колонии.

Вильгельм II, раздражённый или прикинувшийся задетым акцией Мэлета, призвал английского военного атташе в Берлине полковника Суайна и сразу лее приступил к угрозам. Он объявил, что если с Германией осмеливаются разговаривать так, как позволил себе Мэлет, то он, германский император, будет действовать против Англии вместе с Россией и Францией. Вообще настало для Англии время решать, присоединяется ли?

она к Тройственному союзу или же к врагам Тройственного союза. Полковник Суайн сообщил немедленно в Лондон об этой выходке императора. Солсбери не реагировал на это предложение союза, которое делалось уже не в первый раз. Но Вильгельм не успокаивался. Дело в том, что сам он и Маршалль фон Биберштейн почему-то уверовали в это время в возможность одним энергичным жестом припугнуть английское правительство, находившееся в тот момент в натянутых отношениях с Францией и с Россией, и этим принудить старого консервативного премьера Солсбери ввести Англию в Тройственный союз. Эта мысль оказалась глубоко ошибочной. Солсбери вообще был не робкого десятка; кроме того, он отлично знал, что при тогдашнем состояния германского флота никогда Вильгельм на войну против Англии не отважится и что Франция в союз с Германией не вступит. Прошло несколько недель. 20 декабря 1895 г. германские послы при великих державах были неожиданно уведомлены доверительно, что император снова запросил Англию, не согласится ли она формальным договором соединиться с Тройственным союзом. Иначе, пояснял Вильгельм, так как английская политика вызывает всеобщее недоверие, англичанам придётся иметь дело с соединённой против неё группой континентальных великих держав. Эта прямая и вторичная угроза снова не произвела ни малейшего впечатления ни на Солсбери, ни даже на Чемберлена, который более был рас- полон;ей к соглашению с Германией. Мало того, английское посольство в Берлине очень деликатно, но прозрачно дало понять - в приватном порядке - германскому императору, что, по мнению английских дипломатов, с его стороны всё это лишь комедия и что дружественное соединение России и Франции с Тройственным союзом невозможно. Тогда барон Маршалль специально пригласил к себе английского посла. Он стал всячески ему доказывать, что маркиз Солсбери заблуждается, что отношения между Францией и Германией вполне сносные, а главное, что все континентальные великие державы легко могут между собой сговориться именно за английский счёт. И опять испуга со стороны английского дипломата не последовало. Посол невозмутимо выслушал и явно остался при прежнем мнении.

Нетерпение и раздражение в Берлине росло. На этой почве и разыгралось всё дальнейшее. Следует отметить, что настойчивые угрозы немцев, касавшиеся огромной общей проблемы отношений Англии к обеим основным группировкам великих континентальных держав, на самом деле начались с Южной Африки, с англо-бурских разногласий. Чтобы ликвидировать эти разногласия, Сесиль Роде, один из неофициальных, но весьма могущественных руководителей английской империалистической политики, решил действовать. Он рассчитывал "вскрыть трансваальский нарыв" быстро, пока Германия ещё не готова к войне. В самые последние дни декабря агентами Родса был организован известный "набег Джемсона" на Трансвааль. И как раз в тот день, 31 декабря 1895 г., когда, ещё не зная о вторжении Джемсона, Маршалль фон Биберштейн в Берлине безуспешно старался напугать английского посла перспективой объединения против Англии всей континентальной Европы, в Лондон стали поступать первые известия о "набеге Джемсона". Тотчас же со стороны министра колоний Джозефа Чемберлена последовало официальное сообщение, в котором указывалось, что британское правительство решительно ничего о предприятии "добровольческого отряда" Джемсона не знало. Тогда Маршалль фон Биберштейн внезапно решил, что в его дипломатическую игру попал крупнейший козырь: теперь можно будет продолжать разговоры с англичанами о союзе совсем иным тоном, чем до сих пор. Уже на другой день после появления первых известий о "набеге Джемсона", т. е. 1 января 1896 г., почти все руководящие берлинские газеты (кроме "Kolnische Zeitung" и "Kreuzzeilung", которые отложили свои высказывания на 2 января) поместили резкие статьи, прямо направленные против кабинета Солсбери. В невиновность Чемберлена решительно никто не верил. "Vossische Zeitung" писала, что Германская империя не только должна спасать свои экономические интересы на юге Африки, но и защитить от насильников маленький слабый народец буров, связанный с немцами общностью германской крови. Газеты приняли такой воинственный и непримиримый тон, что было ясно, кто за ними стоит и кто и зачем поднимает весь этот неистовый шум.

Вильгельм II, всегда склонный к самым воинственным и вызывающим выступлениям в тех случаях, когда твёрдо знал, что опасности не предвидится, прежде всего ознакомился с опровержением Чемберлена. Английское правительство категорически отклоняло от себя всякую ответственность. Следовательно, можно будет предпринять ряд шагов, якобы направленных против безвестного Джемсона, но на самом деле затрагивающих британское правительство и способных его обеспокоить. Маршалль фон Биберштейн получил разрешение отправить германскому послу в Лондоне Гатцфельду такую телеграмму: "В случае, если ваше превосходительство получите впечатление, что это преступление против международного права было совершено с разрешения, ваше превосходительство потребуете свои паспорта". Конечно, и Вильгельм, и Маршалль фон Биберштейн, и Гатцфельд отлично знали, что после заявления Чемберлена подобный запрос не имел смысла. Но это было только началом. Чем меньше реагировал Солсбери на провоцирующие жесты германской дипломатии, тем азартнее становилось настроение Вильгельма. Стоявший за спиной императора и Маршалля советник статс-секретариата Фритц фон Гольштейн всеми мерами старался внушить своему высокому начальству (которого уже в тот период своей службы не ставил ни в грош и которым уже начинал вертеть, как пешкой), что теперь или никогда можно привлечь Францию и Россию к совместному дипломатическому выступлению против Англии. Когда же оно состоится, Англия, воочию убедившись в опасности своего изолированного положения, перестанет упорствовать и согласится примкнуть к Тройственному союзу. Гольштейн настаивал на усилении угроз. Уже наступал вечер 1 января, когда в Берлин пришли новые телеграммы о том, что отряд Джемсона встретился с бурами и что завязался бой. О результатах боя ещё не сообщалось. Немедленно, утром 2 января, барон Маршалль телеграфировал в Лондон послу Гатцфельду, чтобы тот явился к маркизу Солсбери и заявил формальный протест против всякого покушения на самостоятельность Трансвааля. Маршалль не преминул ввернуть в свою ноту, что не верит английским заверениям. Гатцфельд отвёз эту дерзкую ноту на Даунингстрит, в Министерство иностранных дел. А когда он вернулся в посольство, пришли с юга Африки новые вечерние срочные телеграммы: они сообщали о поражении отряда Джемсона при Крюгерсдорпе и взятии его вместе с отрядом в плен. Дерзкая и угрожающая нота Маршалля оказывалась теперь явно ненужной; события её опередили. Гатцфельд бросился снова на Даунингстрит. Там он узнал, к своей радости, что Солсбери ещё не побывал в Министерстве и что поэтому нота лежит в нераспечатанном конверте. Германский посол поспешил взять её обратно и благополучно увёз домой. Казалось бы, на этом и должна была бы окончиться вся берлинская затея. Но нет! В Берлине всё ещё не хотели приостановить столь шумно начатой дипломатической агрессии.

3 января в императорском дворце было созвано экстренное совещание. На нём, кроме Вильгельма, присутствовали: имперский канцлер Гогенлоэ, старик, никакой роли в этот момент не игравший, барон Маршалль, преисполненный самых воинственных намерений, министр колоний и ещё два второстепенных сановника.

Вильгельм открыл заседание нелепейшим предложением объявить маркизу Солсбери, что Германия формально берёт Трансвааль под свой протекторат и немедленно посылает туда войска, не более и не менее. Гогенлоэ и даже сам Маршалль фон Биберштейн смутились. Маршалль сообразил, что дело заходит слишком уж далеко. Он предупредил, что война с Англией в случае захвата немцами Трансвааля возгорится немедленно: не лучше ли поэтому пустить в ход пока только демонстрацию, но зато внушительную и грозную. По совету министра колоний и барона Маршалля решено было, чтобы Вильгельм послал президенту Крюгеру телеграмму с поздравлением и чтобы эта телеграмма была явно направлена не против авантюриста Джемсона, а по адресу британского правительства.

На другой день, 4 января 1896 г., весь читающий мир прочёл в газетах телеграмму, посланную накануне президенту Трансвааля Крюгеру и подписанную императором Вильгельмом. В телеграмме изъяснялось, что Вильгельм II радуется победе буров так, как если бы это была немецкая победа; император счастлив, что Крюгеру удалось отстоять самостоятельность своей страны, не прибегая к помощи дружественных держав. Другими словами, Вильгельм грозил Англии, что если она снова прямо или косвенно покусится на самостоятельность Трансвааля, война с Германией будет неизбежна. Эта телеграмма вызвала бурю негодования в английской консервативной печати. Маршалль и Вильгельм некоторое время ещё не отдавали себе отчёта в том, как основательно их вызывающий жест испортил англо-германские отношения. Даже либеральная оппозиция в Англии обнаруживала величайшее раздражение. Само правительство молчало. Солсбери и Чемберлен не сходили с раз занятой позиции: за Джемсона они не отвечают, и им нет дела до нелепой телеграммы Вильгельма. На самом деле Солсбери нашёл способ обнаружить своё неудовольствие. Буря в английской прессе, разжигаемая скрытыми за кулисами официальными лицами, не утихала, но, напротив, разыгрывалась всё пуще. "Daily Telegraph" стал печатать статьи и телеграммы под общим названием "Германские интриги против Англии"; "Standard", "Times", не говоря уже о многотиражной мелкой прессе, перешли в свою очередь к язвительным комментариям и прямым угрозам. Дело дошло до уличных антигерманских демонстраций в восточной части Лондона. Генерал Грентэм при раздаче медалей отличившимся солдатам сказал речь, в которой иронически благодарил Вильгельма за то, что тот вовремя предостерёг Англию, указав ей на нового врага, т. е. на Германию, и создал среди англичан полное единодушие.

Вильгельм оробел. Ни он, ни Маршалль не ждали такого эффекта. Из их угрозы не вышло ровно ничего. Император начал бить отбой по всей линии. Спустя некоторое время он стал умильно льстить англичанам, унижаться перед ними и даже съездил без приглашения на поклон к королеве Виктории. А когда в самом деле началась война Англии с бурами, то он, как это выяснилось из его собственного позднейшего признания, сам послал королеве Виктории разработанный стратегический план скорейшего разгрома буров! Так постыдно кончилась великодушная "защита" буров императором Вильгельмом II при помощи повторных грозных запугиваний, ничем реально не поддержанных и неправильно рассчитанных на слабость нервов противника.

Другим примером подобной комбинации приёмов маскировки и угрозы является памятная борьба Германии и Франции из-за Марокко, несколько раз вот-вот сулившая привести Европу к мировой войне.

Демонстративная "забота" о правах угнетённой национальности и о неприкосновенности её достояния послужила для германской дипломатии прекрасной маскировкой в борьбе против Франции из-за Марокко. Курьёзнее всего, что та же самая "забота" о марокканцах была выдвинута в свою очередь и французской дипломатией в процессе длительной борьбы против Германии за Марокканскую империю.

Как известно, англо-французское соглашение 8 апреля 1904 г. делало Марокко "сферой французского влияния". Так началось, с одной стороны, внедрение французских войск в независимую до той поры страну под "безобидным" и невинным лозунгом "мирного проникновения", придуманным французским министром иностранных дел Делькассе. С другой стороны, стало усиливаться тревожное и раздражительное наблюдение германской дипломатии за постепенно расширяющимися французскими захватами в этой стране. Канцлер Бюлов, руководивший в этот момент внешней политикой Германии, но сам руководимый Фритцем фон Голынтейном, решил во что бы то ни стало вмешаться в это дело. Во-первых, нужно было оградить довольно значительные торговые и промышленные интересы Германии в Марокко; во-вторых, соблазнительно было испытать, насколько в самом деле крепка и реальна "Антанта", возникшая 8 апреля 1904 г., и действительно ли Англия готова оказать французам военную помощь в случае угрозы со стороны Германии. Сначала был запрошен начальник генерального штаба Шлиффен, знаменитый творец оперативного плана войны на два фронта. 20 апреля он сообщил Бюлову свой ответ: "Россия воевать сейчас не может, имея уже на руках войну против Японии; если война с Францией необходима, то настоящий момент бесспорно благоприятен". Но всё-таки было признано нужным ещё пообождать, и только весной, после Мукдена, решено было приступить к действиям. Фритц фон Гольштейн не переставал убеждать Бюлова в необходимости угрозой войны принудить французов отказаться от завоевания Марокко. Бюлов приступил с этим к Вильгельму. В конце концов после довольно упорного сопротивления со стороны оробевшего было императора Бюлов заставил его предпринять путешествие в Танжер. Здесь, в самом крупном из городов Марокко, Вильгельму нужно было демонстративно заявить, что он считает марокканского султана совершенно независимым государем. А прессе было поручено распространяться как можно энергичнее на две темы: 1) Германия выступает как защитница независимости слабой страны, угнетаемой чужеземным завоевателем, и 2) германское правительство в то же самое время защищает справедливейший принцип равноправия всех национальностей, граждане которых имеют в Марокко те или иные экономические интересы. Платформа для затеянной демонстрации была выработана, таким образом, как будто удачная и неуязвимая. Правда, сам Вильгельм знал очень хорошо, что дело идёт в действительности вовсе не о столь благородных стремлениях, а только о том, чтобы отбить у французов добычу в свою пользу. Понимал кайзер и то, что вся эта затея может окончиться для Германии войной против Франции, Англии и хотя и ослабевшей, но всё же имеющей немало корпусов в Европе Российской империи. Немудрено, что уже по пути в Танжер Вильгельм вдруг совсем смутился и заколебался. С дороги он неожиданно телеграфировал германскому резиденту в Танжер, что, может быть, и не высадится на берег; вообще он, император, "путешествует как простой турист". Бюлов был страшно взволнован этой изменой. Полетели телеграммы к Вильгельму, заклинавшие его не отступать от принятой программы. Ведь уже поздно: пресса полна известий о предстоящем выступлении; в Европе внезапный отказ от этого путешествия припишут страху, и это подорвёт престиж Германии. Рыцарственный защитник слабых наций скрепя сердце решился после этого всё-таки высадиться в Танжере. 31 марта 1905 г. на банкете, данном в его честь германской колонией, Вильгельм произнёс речь, в которой высокопарно распространялся о независимости Марокко, о самостоятельном султане и о своей к нему дружбе.

Демонстрация удалась. После двух с лишним месяцев дипломатической переписки и полемики в прессе, 6 июня 1905 г., министр иностранных дел Французской республики Теофиль Делькассе подал в отставку. Причиной было то, что весь Совет министров и сам президент Лубэ решительно отказались поддерживать его "политику сопротивления", а запрошенная из Парижа Англия сообщила, что в случае войны она может прислать на помощь французам всего полтораста тысяч человек, да и то не сейчас, а погодя.

Но дальше всё дело круто повернулось. Любопытно, что той же маскировкой "охраны" малых и слабых народов воспользовалась уже не Германия против Франции, а Франция против Германии. Вот как произошёл этот курьёзный, хотя и не редкий в дипломатической истории случай. Премьер Рувье, сменивший Делькассе на посту министра иностранных дел, секретно и окольным путём, через посредство германского посла в Риме графа Монтса, предложил германскому правительству уладить все колониальные вопросы и недоразумения и в Африке и в Азии особым двусторонним соглашением, в том числе покончить и с Марокко. Другими словами, ставился вопрос, не угодно ли германской дипломатии и её прессе прекратить разговоры о великодушной защите слабых народов и вместо этого полюбовно разделить между Германией и Францией Марокканскую империю? И вот тут-то канцлер Бюлов, по наущению всё того же советника статс-секретариата иностранных дел Фритца фон Гольштейна, совершил крупнейший промах, о котором германская дипломатия потом многократно и горько жалела. Бюлов пожадничал: ему показалось, что лучше заполучить Марокко целиком, чем делиться с французами. Поэтому он решил отказаться от предлагаемого Германии "отступного". И Рувье получил в ответ, что Германия по-прежнему считает Марокко независимой державой. А независимую державу разве возможно делить? Официально же канцлер Бюлов требовал, чтобы была созвана общеевропейская конференция: она пусть вынесет постановление, подтверждающее как независимость марокканского государства, так и полное равноправие граждан всех национальностей в экономических сношениях с Марокко. Немцы надеялись, что под флагом охраны Марокко от французов они приберут султана к рукам, а так как экономически Германия сильнее Франции, то по крайней мере в экономическом отношении Марокко полностью и перейдёт в их фактическое обладание. Получив сведения об отказе Германии от полюбовного дележа, Рувье согласился на конференцию.

Как известно, вследствие целого ряда благоприятных для Франции обстоятельств, когда 16 января 1906 г. в испанском городке Алхесирасе собралась эта конференция, большинство сё голосов поддержало не немцев, а французов. Таким образом, французскому представителю удалось провести ряд пунктов, дававших французской дипломатии очень удобные лазейки для дальнейшего успешного "мирного проникновения" в Марокко. Конференция окончилась для Германии полным провалом. Когда впоследствии, в 1908 г., Вильгельм II узнал (это было от него скрыто Бюловым!), что Рувье предлагал Германии ещё летом 1905 г. полюбовную сделку, а германская дипломатия её отвергла, император потребовал, чтобы ему представили документ, и написал на полях: "Если бы я знал это, я бы моментально согласился, и всё это глупое дело с Алхесирасской конференцией никогда бы не случилось".

Но ошибка была сделана. Как же можно было её поправить? Прежде всего Бюлов, обозлённый за неудачу на своего советника Фритца фон Голынтейна, удалил его в отставку, искусно подготовив Вильгельма II к этому шагу. До тех пор, как говорили в Берлине, не канцлеры прогоняли "Фритца", но "Фритц" прогонял канцлеров. Однако этого было, конечно, недостаточно, чтобы поправить дело.

И вот уже в том же 1906 г., а затем в 1907 и 1908 гг. из Берлина началось, тоже засекреченным и окольным путём, настойчивое зондирование почвы в Париже, нельзя ли было бы хоть теперь получить то отступное, которое некогда предлагал Рувье. Но времена изменились. Японская война окончилась, руки у России освободились, она явно стала сближаться с Антантой, в которую и вступила в августе 1907 г. Поэтому французские дипломаты делали вид, что не замечают пускаемых из Берлина пробных шаров. Когда же приходилось через третьих лиц давать ответ на предложения о разделе Марокко, то французы не без ехидства отвечали точь в точь как в своё время им отвечали немцы: Марокко - независимая страна, как же можно посягать на её независимость? Так Германии и не удалось ничего получить в Марокко. Когда же в 1911 г. она прибегла к агадирской демонстрации, то даже и таким сложным и опасным способом ей удалось добиться "отступного" лишь в далёкой центральноафриканской глуши. Зато вполне точно, формально, безусловно германская дипломатия согласилась на присоединение Марокканской империи к французским владениям под титулом "протектората". Тогда и Франция окончательно перестала заявлять, что, захватывая Марокко, она великодушно защищает независимость этой страны.

Следует, однако, внимательнее рассмотреть этот заключительный этап франко-германской борьбы из-за Марокко. Он представляет особый интерес как характернейшая иллюстрация специфических приёмов дипломатии империализма.

К 1908 г. выяснилось, что все попытки Германии получить от Франции по крайней мере хотя бы "отступное" не приводят к цели.

Вильгельм и канцлер Бюлов не могли и не хотели на этом успокоиться. Они видели, как французы, пользуясь всяким поводом якобы для защиты интересов французских граждан, всё дальше и бесцеремоннее внедряются в Марокко. Германская империалистическая пресса не переставала насмешками и укоризнами преследовать имперскую дипломатию за то, что она позволяет французам издеваться над Германией и, несмотря на Алхесирасский акт, захватывать постепенно всё Марокко. Эти нападки приобрели особенно ожесточённый характер после того, как французские войска высадились в одном из лучших марокканских портов, в Касабланке. Именно там внезапно и вспыхнул конфликт, по поводу которого европейская пресса снова кричала о надвигающейся опасности "общего поясара", т. е. мировой войны.

Самый предлог для конфликта был незначителен. Несомненно, если бы в Германии не накопилось столько раздражения по поводу марокканских дел, конечно, ни Вильгельм, ни его канцлер не подумали бы сразу же взять боевой тон. В сентябре 1908 г. германский консул в Касабланке припрятал у себя на несколько дней дезертиров германского происхождения, бежавших из расположенного в Северной Африке французского "иностранного легиона". Когда дезертиры в сопровождении одного из консульских чиновников пробирались на пароход, на них напала французская полиция и арестовала всю группу; чиновника же избили - по показаниям французов, слегка, а по его собственному утверждению, весьма чувствительно. Началась острая дипломатическая переписка; в германском министерстве громко заговорили о вопиющем нарушении неприкосновенности чинов консульства; кстати вспомнили и о том, почему вообще французы хозяйничают в Касабланке, кто дал им право нарушать Алхесирасский договор и т. д.

Германский посол в Париже Радолин несколько раз подряд побывал у первого министра Клемансо, но конфликт никак не улаживался. Клемансо предлагал передать всё дело на рассмотрение Гаагского международного трибунала: если трибунал решит в пользу Германии, то Франция принесёт извинение. Но канцлеру Бюлову хотелось и в Марокко и в вопросе о Боснии и Герцеговине прежде всего испытать, крепка ли Антанта. Поддерясат ли Россия и Англия Францию, если ей пригрозить войной? Поэтому Бюлов требовал, чтобы Франция извинилась немедленно, ещё до гаагского разбирательства. Дело не сдвигалось с мёртвой точки. Бюлов рассчитывал на то, что не захотят же Россия и Англия воевать из-за совсем для них постороннего вопроса. Но и Клемансо соображал, что германское правительство едва ли начнёт страшное побоище из-за ареста каких-то дезертиров и обиды консульского чиновника в Касабланке. Наконец, тон германской прессы, явно под влиянием канцлера, стал решительно угрожающим. Тогда посол Радолин явился рано утром к Клемансо за окончательным ответом. между ними произошёл диалог, который впоследствии изображался во французской и английской печати, быть может, в несколько стилизованном виде. Во всяком случае ни Клемансо, ни Радолин с опровержением не выступили. После новых бесплодных настояний на немедленном извинении Радолин встал и заявил, что ему велено в случае окончательного отказа со стороны Клемансо вечером этого же дня покинуть Париж. "Но, monsieur, ведь вы ещё поспеете в полдень на гораздо лучший курьерский поезд!" - воскликнул Клемансо, вынимая часы и показывая их посетителю. Так или иначе, Радолин не уехал ни с курьерским, в полдень, ни с пассажирским, вечером; войны тоже не произошло; Германия согласилась передать дело в Гаагский трибунал. Позднейшее решение трибунала было "вничью", с обоюдными объяснениями и извинениями.

Итак, на этот раз приём угрозы не привёл к цели. Но этим дело кончиться не могло. Не прошло и трёх лет, как угроза снова была пущена в ход и снова по поводу Марокко. На этот раз дипломатическое выступление Германии было обставлено серьёзнее.

За этот промежуток времени переменились все действующие лица: канцлером был уже не Бюлов, а Бетман-Гольвег, французским премьером - не Клемансо, а Жозеф Кайо, германским послом в Париже - не Радолии, а фон Шён. Но главным действующим лицом в достопамятном конфликте 1911 г. явился германский статс-секретарь иностранных дел Кидерлен-Вехтер.

Это был очень способный и деятельный человек, головой выше канцлера Бетман-Гольвега, который всегда оставался лишь исполнительным чиновником. Кидерлен-Вехтер, как потом оказалось из изданной после его смерти переписки, ни в грош не ставил своих начальников - сначала Бюлова, потом Бетман-Гольвега; столь же дёшево расценивал он и самого императора. Характера он был неуживчивого, и его долго затирали по службе. Только с июня 1910 г. он добился, наконец, назначения на пост статс-секретаря иностранных дел. При сколько-нибудь активном канцлере этот пост не имел особого значения: всей внешней политикой империи руководил канцлер. Но при таком канцлере, как Бетман-Гольвег, такой статс-секретарь, как Кидерлен-Вехтер, неминуемо должен был играть первую роль. О Бетман-Гольвеге его недруги говорили, что он считает себя специалистом по внутренней политике только потому, что ничего не понимает в политике внешней. В частности канцлер хорошо сознавал всю запутанность положения Германии в марокканском вопросе, но, даже понатужившись, он не мог изобрести никакого выхода: разрешить эту задачу он предоставил новому статс-секретарю. Кидерлен-Вехтер видел, что французы совсем уже перестали стесняться в Марокко и что захват всего, ещё остающегося там незатронутым, идёт быстрыми шагами. У германского статс-секретаря давно созрело убеждение, что нужно во что бы то ни стало договориться с французами, Другими словами, надобно сказать им прямо, что можно и прекратить комедию с "защитой независимого султана от мятежников" (под этим предлогом французы, возя с собой султана с места на место, захватывали одну часть страны за другой). Следует просто провозгласить французский протекторат над Марокко. Германия на это согласна, но она настойчиво требует отступного, т. е. какой-нибудь частицы земли, по возможности в самом Марокко. Кидерлен несколько раз заговаривал на эти темы с французским послом в Германии Жюлем Камбоном; тот даже в Париж ездил по этому поводу, но ничего утешительного оттуда для Германии не привёз. Во французском кабинете снова сидел - правда, в качестве морского министра - тот же непримиримый Делькассе, который начал захват Марокко и, как сказано, ушёл в отставку в 1905 г., не желая уступать Германии. Теперь, в 1911 г., он был настроен по прежнему и очень влиял в том же духе на весь кабинет.

Тогда Кидерлен-Вехтер предложил Бетман-Гольвегу пустить в ход угрозу вооружённого вмешательства в марокканские дела. Придравшись к систематически выдвигаемому французами аргументу, будто они принуждены оккупировать города и сёла Марокко для защиты жизни французских граждан, предлагалось заявить, что и немецким гражданам в Марокко тоже грозит опасность, и потому германское правительство со своей стороны вынуждено послать в Марокко вооружённую силу. При этом должно ещё внушить французам, что Алхесирасский договор фактически ими уничтожен и что Германия, пожалуй, может согласиться признать новое, созданное французскими действиями положение, но желает получить компенсацию. Французы на войну из-за Марокко не пойдут, и дело окончится чистым выигрышем для Германии. Когда впоследствии Кидерлен-Вехтера спрашивали, почему же он так твёрдо рассчитывал, что Франция испугается, статс-секретарь не мог ничего привести в своё оправдание; он лишь невнятно ссылался на то, что какой-то знакомый банкир написал ему из Парижа в очень обнадёживающем духе. Во всяком случае осторожный фен Шён - предшественник Кидерлен-Вехтера на посту статс-секретаря и с июня 1910 г. бывший германским послом в Париже - нисколько не был повинен в случившемся. Кидерлен-Вехтер его даже и не запросил ни о чём, настолько он был уверен в успехе. Бетман-Гольвег согласился с планом Кидерлена. Но Вильгельм II некоторое время не решался. Он носился с мыслью, что французы и без такой угрозы пойдут на компромисс и дадут Германии компенсацию, -например согласятся отдать Конго в обмен на менее богатое и менее обширное Немецкое Того.

Но вот 21 мая французские войска заняли уже и столицу Марокко, город Фец. Вскоре после этого, 19 июня, Кидерлен обратился к французскому послу Жюлю Камбону с "конфиденциальным сообщением". Сообщение заключалось в том, что немцы желают получить компенсацию в Конго. После этого Камбон, лично вполне сочувствовавший этому плану, снова пытался испросить согласие кабинета на дальнейшие переговоры. Но ничего определённого из Парижа он не получил. Тогда, наконец, сопротивление императора было сломлено решительным статс-секретарём. Зная хорошо Вильгельма, Кидерлен-Вехтер пустил в ход аргумент из области внутренней политики: как эффектно будет произвести такой внушительный, угрожающий жест накануне выборов в Рейхстаг! И вот решение было принято...

1 июля 1911 г. совершенно неожиданно в бухте Агадир, на западном (Атлантическом) берегу Марокко, появилась и стала на якоре германская канонерская лодка "Пантера". Когда это известие облетело Европу, оно вызвало величайшее волнение в дипломатических кругах. Европейский политический горизонт сразу покрылся тучами. Что могло означать это появление немецкого военного корабля? Нота германского министерства, объяснявшая это мероприятие опасностями, якобы угрожающими немецким гражданам в Марокко, была явно рассчитана на дурачков. Во-первых, ни малейшая опасность никому ни в Агадире, ни поблизости от него не угрожала; во-вторых, если бы и имелась опасность, что могла сделать одна канонерская лодка, которая стала на рейде и даже десанта не высадила на берег? Французское правительство молчало. Прошла неделя, началась другая. Камбон виделся с Кидерленом, но о компенсациях не заговаривал. Вильгельм, которому обещано было, что французы немедленно испугаются, был недоволен действиями слишком уж ретивого статс-секретаря. "Какого же чорта теперь нам делать? - писал император на полях доклада канцлера от 10 июля. - Это просто фарс - переговоры и переговоры, и дальше ни с места. А пока мы теряем наше драгоценное время, англичане и русские подкрепляют французов и диктуют им, что именно они могут соблаговолить нам дать. Такого рода дипломатия выше моего разумения!"

Слабость позиции Кидерлен-Вехтера заключалась в том, в чём всегда таится опасность для всякого, кто пытается применить политику запугивания без серьёзного намерения осуществить свои угрозы. Хорошо, если противник испугается. Но что делать, если он пренебрежёт угрозами? Между тем волнение в Европе возрастало: германские и французские ценности на мировых биржах летели вниз с головокружительной быстротой. Вильгельм II уехал в свою обычную морскую прогулку в северные воды, категорически воспретив продолжать угрожающие жесты в Агадире и где бы то ни было. Кидерлен-Вехтер решил сам начать конфиденциальный разговор с Камбоном. Не согласится ли Франция за Марокко отдать Германии своё Конго? Камбон, переговорив с Парижем, ответил: нет, не согласится. Кидерлен-Вехтер положительно терял голову, не зная, что предпринять. Вдруг грянул гром с совсем неожиданной стороны.

В Лондоне с первого же момента появления "Пантеры" в Агадире истолковали этот жест как прямую угрозу немцев начать войну с Францией, если французы не отдадут им части Марокко с самим Агадиром. Кабинет Асквита решил противиться этому всеми мерами. Во-первых, англичане вовсе не желали, чтобы немцы обосновались на западном берегу Марокко, на морских путях, связывающих Англию с её африканскими владениями. Во-вторых, сэр Эдуард Грей, английский министр иностранных дел, прекрасно понимал, что одной из целей германского угрожающего жеста является желание доказать французам, что Англия бессильна поддержать их в столь решающий момент, а поэтому и вся Антанта - бесполезный для французов "дипломатический инструмент". Британское правительство неофициально запросило Меттерниха, германского посла в Лондоне, что означает посылка "Пантеры" в Агадир. Но Меттерних и сам толком ничего не знал, поэтому он отделался какими-то пустейшими фразами. Тогда кабинет Асквита решил больше не медлить. Предостеречь Германию мог ещё предатель и купленный шпион Зиберт, старший советник русского посольства в Лондоне. За служебное усердие он награждался русскими орденами и чинами, но одновременно состоял на шпионской службе у германского правительства. Обязанности Зиберта сводились к тому, чтобы не только передавать в Германию из русского посольства копии всех входящих и исходящих бумаг, но и подслушивать все разговоры, записывать их и доставлять эти записи в Берлин своим хозяевам. 19 июля Зиберт имел разговор с английским послом в Петербурге Никольсоном. Тот сказал ему, что если Германия в самом деле захватит Агадир, то дело примет очень серьёзный оборот, ибо Англия сочтёт, что её жизненно важные интересы находятся под угрозой. Зиберт аккуратно записал эти слова тотчас после разговора 19 июля, но его информация уже не успела вовремя дойти до германского правительства.

21 июля 1911 г. состоялся торжественный банкет у лондонского лорд-мэра в его дворце Меншен-Хаузе. В качестве почётного гостя, представителя правительства, там присутствовал канцлер казначейства Ллойд Джордж. За столом он произнёс свою знаменитую речь, прогремевшую по всей Европе как сигнал тревоги. Не называя Германии, не упоминая имени "Агадир", Ллойд Джордж заявил, что если в вопросе, затрагивающем интересы Англии, кто-нибудь думает действовать так, как если бы Англия не существовала, то такой человек жестоко ошибается. Мир - драгоценная вещь, но есть нечто ещё дороже - это честь и достоинство страны. Таким образом, Ллойд Джордж предупреждал Берлин, что если Германия нападёт на Францию из-за Марокко, англичане немедленно объявят немцам войну. Впечатление от этой речи было потрясающим, и больше всего, конечно, в Германии. В некоторых городах Западной Германии, например в Кёльне, в банках и сберегательных кассах образовались большие очереди вкладчиков, торопившихся на всякий случай получить обратно свои вклады. Переполох на берлинской и парижской биржах поднялся неописуемый. В германской социал-демократической прессе, даже в тех её органах, которые отнюдь не склонны были бороться против империалистической политики, сказывались растерянность и недовольство. Вести на убой миллионы людей из-за какого-то Агадира представлялось слишком чудовищным. Появился плакат, изображавший чёрта с рогами и хвостом, куда-то бегущего с картой Марокко подмышкой; под плакатом было подписано: "Пусть заберёт он Марокко!".

При подобном настроении общества не могло быть и речи о том, чтобы довести дело до войны против Антанты. Приходилось бить отбой. Два дня Кидерлен молчал. Но страшное волнение охватывало Германию с каждым часом всё более и более; необходимо было с этим покончить. Вечером 23 июля, а затем 24 июля статс-секретарь телеграфировал Меттерниху в Лондон, чтобы тот спросил у Грея, зачем было Ллойд Джорджу прибегать к угрозам. Не лучше ли было бы раньше объясниться с германским правительством? Вместе с тем Меттерниху поручалось заверить, что Германия вовсе не намерена претендовать ни на Марокко, ни на часть его, ни даже на какой-либо пункт в Марокко. Грей ответил, что если так, то он удовлетворён, и ничуть не мешает Германии сговориться с Францией о каких-либо других компенсациях.

Кризис миновал. Франко-германские переговоры, начавшиеся в августе, завершились договором 4 ноября 1911 г. В отмену Алхесирасского трактата Франция получила протекторат над Марокканской империей; Германии была отдана одна из центральноафриканских французских земель. Германские империалисты были возмущены. Они утверждали, что уступленная французами земля ничего не стоит и что единственным предметом вывоза оттуда является сонная болезнь. Но предпринять что-либо было уже невозможно.

Агадирская авантюра окончилась провалом. Немецкое застращивание не достигло цели.

 

Специфические черты последовательно проводимой фашистской дипломатией политики лжи и шантажа

После всего, сказанного выше, нет нужды доказывать, что метод применения комбинированных приёмов маскировки и угроз шире всего был использован в последние годы фашистской дипломатией в борьбе против Англии, Франции, Советского Союза. Маскировка стремлением "спасти Европу" от большевиков сочеталась с угрозой "войны на Западе, если помешают вести войну на Востоке".

Ремилитаризация Рейнской области, внезапная односторонняя отмена важнейших пунктов Версальского договора, авантюра с посылкой войск и самолётов в Испанию на помощь Франко - всё это проводилось неизменно с помощью угрозы войной, хотя в 1935-1936 гг. Гитлер вовсе ещё не был готов воевать по-настоящему.

Когда же наступил роковой 1938 год и на растерзание гитлеровцам была брошена Чехословакия, то успех угрозы войной оказался настолько полным, что с этой поры все дипломатические маскировки были отброшены фашистской Германией за явной их ненадобностью.

Чрезвычайно ярким примером самого откровенного запугивания противника является поведение Гитлера, Геринга, Риббентропа в сентябре 1938 г., когда ставился вопрос об отторжении от Чехословакии Судетской области. Эта большая и богатая территория с населением в 2 750 тысяч человек и с громадной системой укреплений - так называемой чешской линией Мажино - прикрывала Чехословакию от вторжения с севера. Уже из двух первых поспешных полётов английского премьера Чемберлена на поклон к Гитлеру - 15-16 сентября в Берхтесгаден и 22 сентября в Годесберг - гитлеровская клика убедилась, что англичане и французы на защиту Чехословакии не выступят и что затеваемый немцами территориальный грабёж пройдёт поэтому без помех. Во время своей первой поездки (15- 16 сентября) Чемберлен после слабых попыток отстоять Чехословакию согласился с требованием Гитлера, чтобы население Судетской области, якобы тяготеющее к немцам, было без плебисцита присоединено к Германии; после этого, когда в область будут введены германские войска, можно устроить и плебисцит. Чемберлен согласился и вылетел в Лондон, обещав, что он постарается убедить также и своих коллег по кабинету и французское правительство. Видя, как их боятся, гитлеровские дипломаты решили, что можно продолжать. Начинается поистине бешеная кампания фашистской прессы. Подготовив свой визит таким путём, "фельдмаршал" Геринг является к английскому послу Гендерсону со следующей декларацией: "Если же Англия начнёт войну против Германии, то трудно представить исход войны. Одно только ясно, что до конца войны не много чехов останется в живых и мало что уцелеет от Лондона". Затем Геринг привёл Гендерсону "аккуратнейшие детали" о числе зенитных орудий в Англии и об общей неподготовленности Англии к войне. Он также упомянул, пишет Гендерсон - и это, несомненно, было верно в тот момент, - что "германские воздушные силы численно превосходят соединённые воздушные силы Британии, Франции, Бельгии, Чехословакии". Гендерсон был близок к панике, а его принципал Чемберлен поспешил снова сесть в самолёт и полетел к Гитлеру. На сей раз свидание произошло в Годесберге-на-Рейне 22 сентября.

Чемберлен с радостным лицом сообщил Гитлеру, что всё улажено, все согласны, всё, чего фюрер требовал, сделано. Но, увы! Гитлер чуть-чуть помолчал и заявил: "Очень сожалею, но теперь это нас не устраивает".

По показанию Гендерсона, Чемберлен обнаружил при этом "удивление и негодование". По-видимому, покойный английский премьер не был ещё подготовлен к столь откровенному проявлению бессовестности и издевательства со стороны своего партнёра. Но Гитлер уже твёрдо знал, что ему нечего бояться. На вопрос, чего же он хочет, фюрер отвечал: ему желательно, чтобы его друзья венгры и поляки тоже получили частицу чешской территории. Кроме того, он настаивал на немедленном введении германских войск в спорную область.

Чемберлен, очень раздражённый и встревоженный, улетел обратно в Лондон. Там он демонстративно распорядился о приведении в боевую готовность флота; французское правительство, ещё меньше желавшее воевать, чем английский премьер, призвало полмиллиона резервистов. Всё это никакого впечатления в Германии не произвело. Тогда 26 сентября Чемберлен написал Гитлеру убедительнейшее и ласковое письмо, доказывая, как нехорошо воевать, когда ему ведь и без войны всё дают. Сэр Горас Вильсон, специально посланный от Чемберлена с этим письмом, прибыл к Гитлеру. Но тут возникла новая помеха: "лишь с трудом можно было уговорить г. Гитлера выслушать письмо Чемберлена"1. Дело в том, что сэр Горас Вильсон и сопровождавшие его Гендерсон и переводчик британского посольства Киркпатрик видели, что Гитлер, чего доброго, не пожелает сам прочесть письмо. Тогда они упросили Гитлера хоть послушать чтение вслух. Но в середине чтения фюрер вдруг воскликнул: "Нет никакого смысла вести дальнейшие переговоры", и вышел из комнаты. Всех этих неслыханных по наглости выходок показалось мало. На другой день После церемонии чтения письма сэр Горас Вильсон, посланец Чемберлена, снова явился к Гитлеру. Тут уже фюрер распоясался окончательно. Он стал дико вопить и несколько раз провизжал: "Я разгромлю чехов!". Переводчик Шмидт перевёл эту немецкую фразу (Ich werde die Tschechen zerschlagen!) английской фразой, и глагол smash (раздавить, разгромить) произнёс тоже с особым ударением: "smash-sh-sh!" Кстати, не один Гендерсон, но и многие другие дипломаты уловили эту странную манеру: гитлеровские переводчики не говорили ровным голосом, а принимались как-то неестественно визжать, рычать и голосить всякий раз, когда доходили в своём переводе до тех мест, где только что на немецком языке визжал и голосил сам фюрер. Очевидно, это велено было проделывать для пущего впечатления. Гитлер заявил, что если Англии и Франции угодно воевать, то он, Гитлер, готов. "Сегодня вторник, в будущий понедельник мы будем в войне с вами". С тем сэр Горас Вильсон и вернулся в Лондон. Конец известен. Пришлось Чемберлену в третий раз (29 сентября) лететь в Германию, в Мюнхен. На сей раз в визите приняли участие и Даладье и Муссолини. 30 сентября 1938 г., на заседании "четырёх премьеров", Чехословакия была расчленена. Гитлер захватил гораздо больше, чем первоначально предполагал. Его оробевшие контрагенты - как английский, так и французский - ограничились смехотворной фразой, что, мол, отныне Гитлер будет уважать целостность Чехословакии. Не прошло, как известно, и полугода, как Чехословакия была полностью занята гитлеровскими войсками без бон.

1 (N. Henderson, Failure of a Mission, р, 159.)

Метод запугивания привёл в данном случае к полному успеху. Зная твёрдо, что Чемберлен и Даладье не посмеют пойти на военное соглашение с СССР, гитлеровская клика могла разговаривать с обоими премьерами так, как хотела. И всё же, если бы контрагенты Гитлера не так уж откровенно и беспомощно выражали свою растерянность, быть может, он и пошёл бы на некоторые уступки. "Дело идёт на лад. Только держитесь твёрдо!" - шепнул на ухо Гендерсону один его немецкий знакомый из окружения Гитлера, очевидно, тогда ещё боявшийся войны. Но до смены британского правительства "твёрдо" разговаривать с Гитлером среди английских дипломатов не было принято. Много воды и крови утекло, пока, наконец, грубый дипломатический шантаж перестал удаваться гитлеровской клике, которой он так долго и безотказно служил.

Гитлеровская пресса с величайшим самодовольством отмечала, что Даладье, вернувшегося в конце сентября 1938 г. из Мюнхена, встречают во Франции овациями, восторгаясь тем, что он избавил свою страну от страшной опасности. Действительно, дело дошло до таких неумеренных восторгов, что в честь Даладье решено было выбить медаль! И это делалось после постыдной, трусливой и вероломной выдачи Гитлеру несчастной Чехословакии, понадеявшейся на франко-чехословацкий пакт.

Мудрено ли, что фашистские угрозы приобрели в 1938-1939 гг. совсем уж откровенный и наглый характер? Действовала "ось" фашистских держав. Муссолини определённо заявлял: "За свою безопасность Франция должна нам платить". Плата требовалась немалая: Корсика, Ницца, Савойя, Тунис. В ответ со стороны Даладье следовали то как будто твёрдые заявления о неприкосновенности французских владений, то усиленные напоминания, что "двум латинским сёстрам" ссориться не подобает. А пресса Лаваля услужливо добавляла, что в конце концов насчёт Туниса можно бы и сговориться...

Метод угрозы восторжествовал в фашистской дипломатической практике окончательно, и торжество его было безраздельным. Только ещё один раз понадобился фашизму приём маскировки.

Миролюбивые авансы и декларации, и договоры с СССР в 1939 г. оказались не более как дымовой завесой для подготовки разбойничьего удара 22 июня 1941 г. Угрозы "довершить разрушение Лондона" комбинировались с таинственной командировкой Рудольфа Гесса под видом бегства на "Мессершмитте" с многократными "доверительными" предложениями английскому правительству "локализовать войну на Востоке, прекратив зато войну на Западе".

Представленный здесь обзор наиболее характерных приёмов дипломатии капиталистического мира, конечно, неполон. Однако даже и этот сжатый анализ даёт возможность сделать один вывод, который напрашивается сам собой. Оказывается, что фашистская дипломатия, следуя по стопам своих предшественников, внесла и нечто новое. Новая черта заключалась в необычайной грубости, вызывающей наглости, в неприкрытом применении средств прямого насилия. При этом характерно, что в относительно короткой дипломатической истории фашизма можно явственно различить два периода - до 1938 г. и после 1938 г. В первый период к маскировкам, к "диссимуляция" своих захватнических целей, к "симуляции" якобы возвышенных своих стремлений фашисты прибегают гораздо чаще и охотнее, чем во второй период. Объясняется это тем, что после 1938 г. фашизм в Германии, равно как и в Италии с Японией, уже не считал для себя чего-либо невозможным и полагал излишним стесняться, церемониться и притворяться. Зачем, например, ломать себе голову, выдумывая несуществующие претензии к Советскому Союзу, когда можно просто ворваться в его пределы, не объявляя войны, и в первый же день особым приказом провозгласить всю собственность Советского Союза достоянием Германии. Лживейший из врагов Советского Союза, начавший 22 июня 1941 г. разбойничье его опустошение, в пору зимних своих поражений 1941-1942 гг., почувствовав необходимость хотя бы задним числом выдумать "причину" войны, не нашёл ничего умнее, как сообщить германскому народу, что Советский Союз "замышлял" завоевать Германию. При всей привычке к самой бесстыдной лжи даже Геббельс ограничился в данном случае лишь перепечаткой речи слишком уже завравшегося фюрера и воздержался от всяких комментариев. А уж он ли не отвык конфузиться!

* * *

Наш очерк, как свидетельствует его наименование, посвящён характеристике приёмов буржуазной дипломатии.

Лениным и Сталиным создана другая, советская дипломатия. Заложив её основы, определив цели её деятельности в капиталистическом окружении, наметив пути, ведущие к разрешению её мирных, освободительных и прогрессивных задач, Ленин и Сталин открыли новую эру в истории международных отношений.

Советская дипломатия в совершенстве владеет всей техникой своего дела. Она с величайшим достоинством представляет интересы своего государства в сношениях с иностранными державами; с непререкаемым авторитетом и безупречным знанием дела ведёт она с ними переговоры и заключает нужные ей соглашения. При этом советская дипломатия умеет сохранять непоколебимое самообладание в наиболее острые моменты и строго блюсти государственную тайну. Но коренная особенность её заключается в другом. Советская дипломатия построена на совершенно новых принципиальных основаниях. Это - дипломатия единственного в мире социалистического государства. Она ставит своей задачей обеспечить мир народам Советской страны и создать внешнеполитические условия, необходимые для их созидательной работы. Такая задача совпадает с интересами всего передового человечества. В силу этого советская дипломатия является важнейшим фактором международной борьбы против агрессоров, поджигателей войны и их пособников - борьбы за мир, свободу, прогресс и подлинную демократию. Высокое призвание советской дипломатии облегчается тем, что она владеет оружием, каким не располагает никто из её соперников и контрагентов. Советская дипломатия вооружена научной теорией марксизма-ленинизма. Это учение устанавливает незыблемые законы общественного развития. Вскрывая эти закономерности, оно даёт возможность не только правильно понимать происходящие явления международной жизни, но и предвидеть дальнейшее направление их развития; более того, оно позволяет оказывать на ход событий желаемое воздействие. Таковы величайшие преимущества советской дипломатии. Они создают ей особое положение в международной жизни и объясняют достигаемые ею исключительные успехи.

Ленинско-сталинская дипломатия сумела отстоять свободу и независимость Советского государства в капиталистическом окружении; она мощно укрепила его международный авторитет; она обеспечила народам Советской страны возможность беспрепятственно развивать свою хозяйственную и оборонную мощь в течение двух десятилетий. Поэтому нападение германского фашизма и не застигло Советский Союз врасплох. Красная Армия под водительством Сталина победоносно отразила напор гитлеровских полчищ и нанесла фашистской Германии сокрушительное и полное поражение.

Могучий образ Сталина-стратега неразрывно сочетается с исторической ролью Сталина-дипломата. В годы тягчайших испытаний Великой Отечественной войны гениальная дипломатия Сталина сумела сплотить вокруг Советского Союза свободолюбивые народы. Она создала боевой фронт величайших демократических держав. Она подняла международный авторитет Советской страны на невиданную высоту. Она обеспечила нашей родине почётнейшее место среди государств, сотрудничающих в интересах общей безопасности и мира. Ныне сталинская дипломатия открывает перед Советским Союзом необозримые горизонты и самые величественные перспективы.