О приёмах буржуазной дипломатии

О приёмах буржуазной дипломатии

Изучение документов, относящихся к истории дипломатии, так же как и наблюдение и анализ фактов текущей международной жизни, приводят к заключению, что существует несколько определённых приёмов, которые, то чередуясь, то выступая комбинированно, пускались и пускаются в ход в непрестанной дипломатической борьбе, предшествующей вооружённым конфликтам, следующей за вооружёнными конфликтами и, в несколько замедленном темпе, не прекращающейся даже и в то время, когда эти военные конфликты происходят.

Знакомясь с историей дипломатии, следует уделить внимание специальному изучению этих приёмов. Ещё в середине XIX века Энгельс говорил, что настала пора, когда политические борцы должны изучать военное искусство: без этого им не обойтись в борьбе за лучшее будущее человечества. И сам Энгельс, один из основоположников научного социализма, до такой степени овладел не только историей, но и техникой, "ремеслом" военного дела, что специалисты с любопытством спрашивали по поводу его неподписанных военных обозрений, какой это генерал пишет такие замечательные статьи.

С наиболее характерными приёмами буржуазной дипломатии советские читатели должны ознакомиться хотя бы в самом общем обзоре. Те же, которые готовятся служить родине на дипломатическом поприще, обязаны, конечно, несравненно детальнее изучить это дело. Они должны помнить, что завет Энгельса относится не только к военному делу, но и к борьбе дипломатической: необходимо знать возможно лучше приёмы и уловки классового противника при встречах с ним не только на поле боя, но и в дипломатических контроверзах. В настоящей главе в самом кратком виде будут отмечены лишь основные категории таких дипломатических приёмов, которые служили своего рода "руководящими мотивами" в истории дипломатии капиталистического мира и применяются в её нынешней практике.

В том реальном комментарии, который даётся здесь для иллюстрации этих дипломатических приёмов, не приходилось увлекаться обилием фактического материала: иначе эта глава превратилась бы в целую книгу. Читатель трёхтомной "Истории дипломатии" и сам, без особого труда, найдёт немало фактов, которыми можно было бы дополнить приводимые иллюстрации.

Предлагаемая классификация наиболее часто применяемых дипломатических приёмов далеко не полна. Как и в военном деле, в дипломатии капиталистического мира стратегия и тактика необычайно разнообразны и индивидуальны. Если не очень легко определить основные линии даже обширной, рассчитанной на более или менее длительный период дипломатической стратагемы, то подавно трудно проследить порой весьма причудливые извивы и задачи дипломатической тактики, меняющейся не только каждый день, но иногда и в течение нескольких часов.

Ниже характеризуются лишь основные приёмы буржуазной дипломатии, которыми она пользуется для достижения двух своих целей: маскировки истинных своих планов и симуляции намерений, которых на самом деле она не имеет.

Одному из старинных мастеров дипломатического искусства, канцлеру шведского королевства в первой половине XVII столетия Акселю Оксеншерна, приписываются слова, будто истинный дипломат должен всегда иметь в готовности к своим услугам двух послушных рабынь - симуляцию и диссимуляцию: симулируется то, чего нет, а то, что есть на самом деле, - диссимулируется, пояснял он при этом, приводя известное латинское определение1. Дипломаты не только XVII, но и XVIII, XIX, XX веков в своей деятельности усердно пользовались услугами обеих этих "рабынь": они утверждали то, чего нет, скрывали то, что есть на самом деле, практикуя, таким образом, как симуляцию, так и диссимуляцию.

1 ("Simulantur quae non sunt, quae sunt vero dissimulantur".)

Стоит проследить, как в некоторых типичных случаях выглядела эта практика в исторической действительности.

 

Агрессия, прикрываемая мотивами обороны

Прежде всего следует отметить, что наиболее частым, можно сказать шаблонным приёмом дипломатической маскировки, без которой до самого последнего времени не обходился ни один агрессор, является утверждение, будто данная война вызвана потребностями "самозащиты".

Фридрих II, умнейший и циничнейший немецкий дипломат, обладал одной характерной для германских политиков особенностью. Ею отличался впоследствии также и очень неумный Вильгельм II. Совсем уже в уродливых размерах сказывалась она в гитлеровской дипломатической практике. Это - стремление к некоему теоретическому обоснованию своих взглядов на цели и средства внешней политики. Но именно потому, что Фридрих был умён и тонок, он никогда во всеуслышание не провозглашал истинных своих взглядов: он довольствовался черновыми набросками "для себя" и интимными "завещаниями" для своих потомков, отнюдь не предназначая этих своих литературных упражнений для постороннего нескромного взора. Так возникла около 1752 г. любопытная рукопись "Политические грёзы", написанная на французском языке (король, как известно, владел французским языком лучше, чем немецким). До сих пор эта рукопись полностью не опубликована, и кое-какие её части продолжают оставаться неизданными. В этих "Политических грёзах" и в других произведениях, увидевших свет после смерти короля, обнаруживается, что хотя Фридрих одну свою работу и озаглавил "Анти-Макиавелли", но на самом деле он был верным учеником и последователем принципов флорентийского мыслителя. У Фридриха эти принципы отличаются полнейшей ясностью и обнажённостью. Когда вам нравится какая-нибудь страна и у вас есть средства и возможность, занимайте её своими войсками, а когда займёте, сейчас же вы найдёте юристов и историков, которые докажут, что у вас имеются на эту землю неоспоримые права. Эту мысль на все лады и в разной форме выражал Фридрих, и она сделалась аксиомой для последующих правителей Пруссии, а потом Германии. "Истинный Гогенцоллерн никогда не выпустит из рук того, что уже захватил", - говорил Вильгельм I. Этот же тезис, но в ещё более грубом и наглом виде, десятки раз повторяли Геббельс, Дитрих и другие гитлеровцы с 1938 г., когда начались со стороны фашистской Германии систематические захваты чужих территорий.

Классическим образчиком предумышленной лжи с целью оправдать нарушение своих обязательств и измену данному слову якобы вынужденной самозащитой были заверения германской дипломатии по поводу вторжения в Бельгию в августе 1914 г.

Как известно, Пруссия в числе прочих держав торжественно обязалась подписью короля Фридриха-Вильгельма III под гарантийным договором от 19 апреля 1839 г. признавать Бельгию "независимым и нейтральным навеки государством". Мало того, особым договором, заключённым 11 августа 1870 г. с Англией и Бельгией, Вильгельм I принял на себя обязательство в случае вторжения чьих-либо войск в Бельгию или иного нарушения её нейтралитета содействовать Англии своими военными и морскими силами в деле защиты бельгийского нейтралитета.

Это не помешало германскому правительству без тени каких-либо оснований, в порядке самой отъявленной и сознательной лжи заявить 2 августа 1914 г. в 7 часов вечера бельгийскому министру иностранных дел Давиньону, что так как до Германии дошёл слух о "намерениях" французов вступить в Бельгию, то для немцев "является повелительным долгом самосохранения предупредить атаку врага", а посему и занять Бельгию. Ни намерений таких у французов не имелось, ни слухов таких не было и быть не могло: просто-напросто, согласно выработанному примерно за полтора десятка лет до того плану Шлиффена, быстрый успех внезапного военного нападения на Францию требовал непременного прохода через Бельгию. И на другой же день, 3 августа 1914 г., германская армия вторглась в Бельгию.

Для характеристики германских дипломатических приёмов интересно отметить дальнейшее развитие событий. Зная, что при всей стратегической выгодности вторжения в Бельгию оно может иметь одну, довольно опасную сторону, а именно - толкнуть колебавшуюся Англию на объявление Германии войны, канцлер Бетман-Гольвег на другой же день после этого события решил несколько смягчить убийственное впечатление, которое произвело во всей Европе столь наглое нарушение бельгийского нейтралитета. С трибуны Рейхстага 4 августа канцлер торжественно признал, что по отношению к Бельгии "совершена несправедливость", но ничего не поделаешь, "нужда не знает закона". Германия была "вынуждена" совершить этот беззаконный поступок, потому что её "безопасность" этого требовала. Но прошло всего несколько часов после этой речи, и обнаружилось, что извинение не помогло: вечером того же 4 августа к Бетман-Гольвегу явился английский посол сэр Эдуард Гошен с ультиматумом: или немедленно убрать вон из Бельгии германские войска, или же Англия объявляет Германии войну. Срок для ответа - шесть часов. Германский канцлер растерялся: он утром уже публично ликовал, уверенный в английской пассивности; теперь, под влиянием полной неожиданности удара, он утратил всякое самообладание. Он наговорил много такого, о чём в нормальном состоянии, конечно, и не заикнулся бы. На слова Гошена, что Германия нарушила тот самый договор о вечном нейтралитете Бельгии, под которым имеется и германская подпись, канцлер яростно возразил: "Итак, из-за клочка бумаги вы намерены воевать с родственной вам по крови нацией!" В 11 часов ночи с 4 на 5 августа Англия объявила Германии войну.

Но и этим дело ещё не кончилось. Видя, что "честное и искреннее" признание своей вины перед Бельгией ни малейшей пользы не принесло, германская дипломатия (всё при том же Бетман-Гольвеге) круто меняет позицию в вопросе о нарушении бельгийского нейтралитета. Вдруг выдвигается новая теория. Оказывается, что "военные надобности имеют преимущество перед дипломатическими условностями"; поэтому оккупация Бельгии вполне оправдана, и незачем даже приводить "доказательства", будто бы Бельгия ещё до войны собиралась сговориться с Англией об участии в войне. Такие "доказательства" якобы нашлись в документах, попавших в руки германских оккупационных властей при повальном разграблении брюссельских архивов. Конечно, и тени правды в этих "доказательствах" не было. Никаких аргументов подобного рода не требуется, - провозгласили окончательно в статс-секретариате иностранных дел в Берлине, видя, что и новые "документальные доказательства" не возбуждают ни в ком доверия: если Германия ведёт войну, то она имеет право не стесняться абсолютно ничем и делать всё, что нужно для победы. И как только провозглашена была - впервые в истории дипломатии с такой ясностью и откровенностью - новая теория, как сейчас же и случилось то, о чём ещё в середине XVIII столетия писал и говорил прусский король Фридрих II. Наблюдение Фридриха блистательно подтвердилось при его потомках в связи с вопросом о Бельгии. Немедленно яге выступил известнейший из профессоров-юристов, Лабанд, считавшийся в Германии светилом. Это светило поторопилось озарить светом истинно германской науки щекотливый и беспокойный вопрос о Бельгии. В книге "Управление Бельгией во время военной оккупации" профессор Лабанд утверждает, что на войне германские военные власти вовсе не должны связывать себя правовыми, т. е. основанными на каком-нибудь праве, "условными соглашениями"; они обязаны следовать исключительно велениям и нуждам момента. На войне вообще не должно быть непреложных законов и нерушимых обязательств; должны быть в силе лишь "военные обычаи", причём эти "военные обычаи" видоизменяются и эволюционируют согласно с волей военного предводителя. Вслед за Лабандом, соревнуясь и перегоняя друг друга, выступил целый ряд других немецких юристов. Так, ординарный профессор Берлинского университета Колер в коллективной работе "Правда о войне" писал по поводу беззакония, учинённого над Бельгией: "Государство имеет абсолютное право ограждать свои индивидуальные интересы, жертвуя во имя их интересами всех других стран, в том числе и нейтральных". Колер писал накануне Марны, когда война казалась немцам уже вполне выигранной; поэтому он обнаружил полную свободу от всяких стеснений и стыдливых недомолвок. "Право должно склониться перед фактом и уступить победителю, - провозглашает он: - факт имеет значение, factum valet" (для пущей "научной" убедительности юрист облёк свой окончательный вывод в латинскую форму).

23 августа 1914 г., т. е. спустя три недели после вторжения в Бельгию, немцы расстреляли в местечке Тамин 400 бельгийцев, спалили 264 дома и сожгли живьём в погребах около 250 человек1. Затем со стороны германских дипломатических представителей в нейтральных странах последовало разъяснение, что дальше и не то ещё будет, если бельгийский народ не понимает необходимости "повиноваться германскому закону войны". Обоснованный немецкими юристами "закон" проводился в Бельгии неуклонно все четыре года и три месяца, пока немцы не были изгнаны из залитой кровью и опустошённой ими страны.

1 (Paul Heutte, Le crime de Guillaume II et la Belgiquo. Recits d'un ionoin oculaire, Paris 1915, p. 132.)

Гитлеровская дипломатия внесла нечто своё в область дипломатических обоснований агрессии. Она наперёд провозгласила, что не всегда агрессор должен утруждать себя мотивировкой своего нападения. Бывают случаи, когда можно и пренебречь этой формальностью. Таким случаем явилось нападение на Советский Союз.

Решение вопроса о том, как целесообразнее всего начать войну против Советского Союза, было дано доктором юридических наук и одним из деятельнейших сотрудников официального органа гитлеровцев "National-Sozialistische Monatshefte", Эрнестом-Германом Бокгоффом. В своей работе "Является ли Советский Союз субъектом международного права?" (1936 г.) учёный гитлеровский юрист отвечает отрицательно на этот вопрос. Нет, Советский Союз не есть государство; он лишь сборище кочевников, задающихся революционно-разрушительными целями. В порядке самозащиты против большевистских "варваров" кто угодно и когда угодно имеет право без предупреждения, без предъявления каких-либо претензий, без всяких ультиматумов просто вторгнуться в пределы Советского Союза и занять его территорию: "Относительно Советского Союза не может существовать понятия о неправомерной интервенции, - всякая война против Советского Союза, кто бы и почему бы её ни вёл, вполне законна". Такими словами столп фашистской юриспруденции формулирует свой окончательный вывод. То было лишь облечением в мнимоюридическую форму требования, которое берлинский главный штаб давно уж предъявил к германской дипломатии: когда война с Советской Россией будет решена, она должна быть начата без потери хотя бы одного часа на ультиматумы и прочие формальности. С Советским Союзом можно справиться лишь внезапным, молниеносным нападением. Таким образом, дипломаты и "юристы" уже наперёд готовили обоснование для требуемой штабом тактики.

 

Агрессия, прикрываемая "бескорыстными" идейными мотивами

По широкой распространённости и употребительности непосредственно вслед за приёмом маскировки агрессии "самозащитой" идёт прикрытие агрессии благородными мотивами якобы вполне "бескорыстной" поддержки той или иной высшей идеи во имя правды, свободы, человечности и т. п.

Маскировка чисто завоевательных, захватнических целей, ради которых и предпринимаются войны, встречается в истории беспрестанно. Однако новейшая дипломатия в этих случаях уже не проявляет той непосредственности, которую, скажем, выказал в своё время лорд-протектор Английской республики Оливер Кромвель. В 1651 г. он обратился к Нидерландам с предложением, чтобы они объединились с Англией в одно государство с высокой целью более успешно бороться против заблуждений католицизма. Верховное управление этой будущей единой протестантской державой Кромвель великодушно вызывался взять на себя. Когда Нидерланды не соблазнились этой возвышенной идеей, Кромвель начал против них морскую войну.

В конце XVIII века возвышенные "принципиальные" задачи были выдвинуты в 1791 и 1792 гг. Австрией и Пруссией, которые сговаривались напасть на революционную Францию. Начиная с 1792 г. и особенно с 1793 г., этому примеру последовала и Англия. На самом деле для австрийского двора наибольший интерес представляла надежда поживиться за счёт Франции на левом берегу Рейна; прусский король Фридрих-Вильгельм II имел в виду Эльзас и ещё некоторые французские земли; Вильям Питт, первый министр Великобритании, думал о захвате колониальных владений Франции и об уничтожении французской морской торговли. Но все трое в один голос заявляли, что их священный долг - защитить троны и алтари от грядущего из Франции революционного варварства, что необходимо спасти человечество от заразы безбожия, безначалия и т. д. Громче всех остальных звучал в Европе негодующий голос императрицы Екатерины II, которая призывала монархов и всех благомыслящих людей к дружному наступлению на французское революционное чудовище во имя всего, что только свято для людей. Сама Екатерина - умнейший и изворотливейший дипломат своего времени - ни одного солдата не послала воевать с французами. Кричала же она о необходимости "крестового похода" против революции прежде всего затем, чтобы вернее втравить в войну обоих своих соперников по части дележа польской добычи - прусского короля и австрийского императора. Это ей удалось блестяще. И при втором и при третьем разделах Польши (1793-1795 гг.) у австрийцев и пруссаков руки оказались связанными их войной против революционной Франции. А это и требовалось русской царице. Но, конечно, в её собственной ненависти к революции и желании, чтобы поскорее с революционерами было покончено, ни малейшего сомнения быть не может.

Последним в хронологическом порядке образчиком дипломатического прикрытия чисто завоевательных целей якобы "идейной" борьбой является ряд попыток Германии замаскировать свои поползновения на захват русской территории борьбой "за цивилизацию против разрушительного потока большевизма". Дело началось очень давно, уже в 1919 г., на другой день после окончания мировой войны, даже ещё до заключения Версальского мира. Через доверенных лиц в Швейцарии генерал Людендорф обратился к тогдашнему французскому премьеру Клемансо со следующим предложением. Составляется франко- германская соединённая армия; верховным главнокомандующим в ней назначается маршал Фош, а генерал-квартирмейстером при нём - Людендорф. Эта армия входит в Советскую Россию, низвергает советскую власть и восстанавливает монархию. Естественно, что за эту великую заслугу перед цивилизацией Германия получает отпущение своих грехов, т. е. избавление от платежа репараций, и награждается соответственным образом за счёт богатого русского земельного фонда. Франция же снова начинает получать проценты по русским займам и также пользуется всеми плодами победы над Советской Россией. Клемансо отверг все эти предложения. Как говорят, он даже оскорбился тем, что Людендорф явно считает его столь ограниченным человеком: ведь ясно, что Германия непомерно усилилась бы от такого предприятия, если бы оно удалось, и значит стала бы снова опасной для соседей.

План Людендорфа был отвергнут. Но мысль о нападении на Советский Союз с благословения западных держав крепко засела в головах германских империалистов, искавших на Востоке компенсации за тяжкое поражение, понесённое ими на Западе. Вновь, с утроенной энергией, этот замысел стал проводиться с 1933 г. в гитлеровской Германии. Цели были слишком ясны: они формулировались с неимоверной грубостью. Необходима была умышленная слепота, чтобы поверить, что овладевшая властью гитлеровская банда действительно ратует якобы за "спасение" европейской цивилизации от большевистских "варваров".

 

Использование пацифистской пропаганды в целях дезориентирования противника

К той же группе примеров прикрытия захватнических целей возвышенными принципами примыкают и случаи своекорыстного использования идей разоружения и пацифистской пропаганды в широком смысле слова.

Идея разоружения испокон веков являлась одной из наиболее излюбленных форм дипломатической маскировки истинных мотивов и планов тех правительств, которыми овладевало такое внезапное "миролюбие". Явление это весьма понятно. Всякое предложение о сокращении вооружений неизменно могло рассчитывать на широкую популярность и поддержку со стороны общественного мнения. Но, конечно, предлагавший подобную меру всегда должен был предвидеть, что его намерения будут разгаданы партнёрами по дипломатической игре. Уместно привести несколько примеров.

1868 год. Император французов Наполеон III находится в довольно серьёзном замешательстве. Только что Бисмарку удалось очень ловко его обойти: не дав императору никакой компенсации, он одержал победу над Австрией и создал (в 1867 г.) Северо-Германский союз. Рядом с Францией вместо небольшой Пруссии возникло новое большое и сильное государство. Это государство деятельно увеличивает свои вооружения; тем самым оно вынуждает и Францию думать об увеличении армии и больших затратах. А между тем и внутри государства не очень благополучно. Правда, императорская власть ещё стоит непоколебимо, но уже там и сям наблюдаются тревожные симптомы растущего недовольства; оппозиция, так долго подавляемая, начинает понемногу оправляться. Наполеону III нужна передышка: ему необходимо как следует подготовиться к поединку с быстро усиливающейся Пруссией. И вот император неожиданно обращается к английскому министру иностранных дел лорду Стенли: он предлагает, чтобы британское правительство "подало совет" Пруссии принять участие в конференции по сокращению вооружений, если такого рода конференция будет созвана. Лорду Стенли было ясно, в чём тут дело. Наполеон III хотел, чтобы Пруссия задержала свои вооружения; но ему нужно было, чтобы не вышло так, будто именно он, император французов, опасается дальнейшей гонки вооружений. Стенли отказал наотрез, но сохранил в тайне всё это дело. Прошло года полтора. В январе 1870 г. Наполеон III велел только что назначенному первым министром Эмилю Оливье снова обратиться к Англии с том же секретным предложением взять на себя инициативу в вопросе о сокращении вооружений. Лорд Кларендон, к этому времени сменивший лорда Стенли, навёл справки о причинах такой настойчивости французов. Оказалось, что, с одной стороны, им внушает тревогу Пруссия, так как она ещё более усилилась за последние полтора года; с другой стороны, и французские финансы не в блестящем положении. Новый министр Оливье, не видя ещё страшной опасности со стороны Пруссии, считал, однако, что нужно экономить на армии, особенно если Пруссия согласится на конференцию по разоружению. Но Англия ничего не имела против столкновения двух великих континентальных держав. Хотя Кларендон и не повторил прямого отказа, данного Наполеону III его предшественником, он проделал очень ловкую дипломатическую манипуляцию: он написал английскому послу в Берлине прочувствованное письмо о том, какой высоко моральной заслугой перед человечеством было бы сокращение именно прусской армии, "если граф Бисмарк сочтёт возможным рекомендовать своему королю её сократить". Наполеон III мог быть удовлетворён формальным исполнением своей просьбы, - не мог же император знать уже тогда, что посол лорд Лайонс уведомил Бисмарка, с чьей стороны исходит в данном случае инициатива. Само предложение, в котором говорилось о сокращении не всех армий, а только прусской, могло бы быть принято Бисмарком как издевательство. Но он отлично понял, в чём дело. Бисмарк ответил очень учтивым отказом, а Военное министерство Пруссии удвоило свои усилия. Через полгода вспыхнула война, и немецкая армия вторглась во Францию.

Следующая в хронологическом порядке дипломатическая попытка поднять вопрос о сокращении армий и вооружений сделана была двадцать восемь лет спустя. 24 августа 1898 г., после совещаний с министром финансов Витте и министром иностранных дел Муравьёвым, Николай II подписал циркулярную ноту, приглашавшую все правительства на конференцию по вопросу о сокращении вооружений. В искренность пацифизма царского правительства никто из дипломатов не поверил. Главную причину поступка Николая II усматривали в том, что русскому военному ведомству нужно было спешно позаботиться о полнейшем перевооружении своей артиллерии ввиду огромного усиления германской армии усовершенствованными орудиями; одновременно приходилось срочно усиливать русские войска на китайской границе, где после занятия Порт-Артура возник опасный политический вулкан. Временная приостановка вооружений могла существенно облегчить состояние русских финансов и сделать позицию русских дипломатов более уверенной. В Германии идея конференции натолкнулась на открыто враждебный приём. В союзной с Россией Франции русская инициатива также была принята более чем холодно. В кулуарах палаты и Сената говорилось, что Россия этой "мирной конференцией" хочет увековечить существующее положение вещей: она закрепляет навеки Эльзас-Лотарингию за Германией и вообще хочет уйти от европейских дел, надеясь, что при каких угодно сокращениях вооружений у неё сил для Дальнего Востока найдётся достаточно. Две созванные на основе предложения царя конференции в Гааге - в 1899 и в 1907 гг. - решительно никаких реальных результатов не дали. Любопытно, что эти конференции, в сущности, даже и не приступили к серьёзному обсуждению вопроса о сокращении вооружений. Таким образом, было затруднительно ответить на вопрос, зачем же они собирались. Например, в конце мая 1907 г., как раз перед открытием второй (и последней) "мирной конференции", канцлер Германской империи князь Бюлов публично заявил, что ни в каких совещаниях, на которых будет затронут вопрос о сокращении вооружений, Германия участвовать не будет. После этого заявления созыв второй конференции явно лишался смысла. Поэтому неприкрытой иронией прозвучали слова английского министра сэра Эдуарда Грея в инструкции, которую он дал баронету Фрею, отправлявшемуся в качестве делегата на эту заведомо бесполезную конференцию: "Положение Германии как военной и морской державы таково, что не может быть серьёзным обсуждение ни одного вопроса, в котором она не будет принимать участия... Но британское правительство считает, что всё же лучше иметь такое обсуждение, нежели вовсе не иметь, если даже оно и не приведёт к удовлетворительному результату". Всем известна полнейшая пустота и ненужность работ этой второй и последней из гаагских "мирных конференций".

Ряд последующих настойчивых попыток британской дипломатии ограничить морские вооружения путём непосредственного соглашения с Германией нельзя уже рассматривать в качестве примеров "маскировки": тут всё с самого начала было понятно обеим сторонам. С грубой откровенностью об английских мотивах и об упорных германских отказах от всякого соглашения много раз говорилось с германской стороны. Один из вождей германской империалистической прессы, граф Ревентлов, писал в июле 1914 г., не в первый, а может быть в десятый раз повторяя мысль Тирпица: "Давление со стороны Англии основывается на том факте, что для неё становится всё труднее сохранить за собой верховенство на море, труднее и в финансовом и в военном отношении... В этом причина всех английских тревог и домогательств... Но ничто не прекратит постройки германских судов: угрозы, интриги, предложения союза бесполезны".

Ошибка заключалась только в том, что германское правительство считало будущую морскую войну уже наперёд выигранной. Всякое соглашение поэтому казалось немцам излишней и досадной задержкой на пути к лучезарному будущему, тому самому "немецкому будущему, которое лежит на морях", по громогласному и угрожающему заявлению Вильгельма II.

 

Заключение "дружественных" соглашений с целью усыпить бдительность противника

Пакты о ненападении, декларации о дружбе и т. п. являются в руках дипломатии капиталистических стран "инструментами", принадлежащими к той же категории, что и демонстративные заявления империалистических правительств о миролюбивой политике. Чаще всего они служат лишь своеобразной дымовой завесой, под покровом которой оказывается удобнее и безопаснее всего готовиться к войне или к попытке внезапного насильственного переворота в существующем международном положении.

Когда Наполеон I в декабре 1805 г. и в первые месяцы 1806 г. предлагал Пруссии союз, то он делал это с обдуманной целью усыпить её внимание, задержать её вооружения, поссорить её с Англией и, обессилив и изолировав, довести до военного столкновения и разгрома. Точно так же все договоры Германии с Польшей, заключённые Риббентропом с одной стороны и полковником Беком - с другой, были основаны со стороны гитлеровской дипломатии на использовании жадной надежды польских правителей на успешную оккупацию Советской Украины союзным германо-польским войском при нападении на Советский Союз. Напрасно более проницательные люди из поляков предостерегали тех, кто поддерживал самоубийственную политику полковника Бека. Польше пришлось понести страшную расплату за эти ошибки. Не менее характерны были происки гитлеровской дипломатии в Бразилии, Чили, Уругвае, Парагвае, Мексике, но больше всего в Аргентине в течение 1934-1941 гг. Путём заключения целой серии договоров и соглашений (одно "миролюбивее" другого) она пыталась вовлечь эти страны в орбиту германской политики и объединить государства Южной и Центральной Америки в обширный союз, враждебный Соединённым штатам. Как потом сообщалось из Мексики в Вашингтон, мексиканское правительство прельщали "возвращением" Техаса и Южной Калифорнии, Аргентину и другие южные республики - островными владениями США или всяческими экономическими посулами. Зоркая политика Франклина Рузвельта, проводимая начиная с 1937 г., а особенно с 1939 г., с чрезвычайной энергией и большим успехом отмечена борьбой против этих опасных интриг, грозивших весьма серьёзными осложнениями. В этом плане конференция держав американского континента в 1941 г. явилась блестящей победой рузвельтовской дипломатии.

Гитлеровцам нельзя было отказать в откровенности, когда сии писали не для заграницы, а для внутреннего потребления. С бесстыдным цинизмом они сами определили, что такое их пацифизм и какую цель преследуют миролюбивые заявления германского фашистского правительства. Полковник Гирл, статс-секретарь ведомства труда, издал в 1935 г. за собственной подписью в официальной пропагандистской серии "Национал-социалистская библиотека" брошюру под заглавием "Основы германской политики вооружений". Вот что, в дословном переводе, можно прочитать в этой брошюре: "Пацифизм является средством борьбы и служит делу подготовки к войне. Усыпляя противника мирными фразами, этот пацифизм стремится заставить его пренебречь своим вооружением. Усыпляющий туман, который наводится перед противником, пригоден также для того, чтобы прикрыть им свои собственные вооружения".

Все выступления Гитлера и прочих коноводов национал-социалистской партии с первых же месяцев после захвата ими власти сопровождались необычайно горячей "пацифистской" проповедью. В октябре 1933 г. Гитлер заявил о выходе Германии из Лиги наций. По поводу этого акта он издал воззвание "К германскому народу", в котором торжественно вещал: "Германское имперское правительство и германский народ едины в своём желании проводить политику мира, примирения и соглашения, которая является основой всех решений и всякого действия. Германское правительство и народ поэтому отвергают насилие как средство к улажению существующих разногласий среди европейских государств". Так было и дальше. Всякий раз, когда гитлеровцы делали новый шаг на пути к своей цели - мировому пожару, фашистская дипломатия немедленно спешила заверить Европу, а в особенности Францию, в глубочайшей своей преданности идее мира и разоружения. Эта безудержная, непрерывная, неустанная ложь повторялась так часто, что в конце концов стала производить своё действие. Не помогало даже и то, что в своей книге "Моя борьба" Гитлер открыто признал ложь самым могучим средством политического воздействия на массы. Гитлер требовал лжи и от своей дипломатии, и слова его являлись для неё обязательными директивами. "В больших размерах лжи, - заявлял Гитлер, - всегда заключается известный фактор, возбуждающий доверие... Широкая масса народа в глубочайшей основе своего сердца... при примитивной простоте своего духа легче становится жертвой большой лжи, чем лжи маленькой. Ведь сама эта масса иногда, конечно, лжёт в малом, но она слишком бы устыдилась большой лжи".

Во Франции с самого начала "большая ложь" о горячем желании Гитлера жить в дружбе и добрососедской близости с французами имела неожиданно большой успех. Войны многие во Франции страшились. Они не понимали, что льстивые и лживые речи соседа, если им поддаться, разложат, обессилят, уничтожат всякую волю к необходимой обороне от смертельного врага. Это убаюкивание повлекло за собой успокоение широких кругов мелкой и средней буржуазии. Обывательская масса с облегчением вздыхала при мысли, что наконец-то можно избавиться от постоянной тревоги о войне, о вооружениях. Крупной буржуазии казалось, что "услуга", оказываемая капиталистическому строю свирепой борьбой Гитлера против социализма и коммунизма, тоже располагает к сближению обе соседствующие страны. На этой почве и стала возможной деятельность Пьера Лаваля, Фландена, Деа, Дорио, де Бринона и других платных и бесплатных агентов и пособников гитлеровской дипломатии во Франции. Главное их дело заключалось сначала в саботировании, а затем и в фактическом уничтожении франко-советского пакта. Эта работа была проведена главным образом руками Лаваля. Он потому и принял формальное участие в заключении пакта, чтобы вернее его уничтожить.

Для предпринятого немцами дела морального разоружения и разложения французского народа национал-социалистская дипломатия пустила в ход целый арсенал средств. На первом месте и в хронологическом порядке, и по степени важности, и по размерам достигнутых результатов, конечно, следует поставить тактику миролюбивых заявлений, пропаганду борьбы за мир, приёмы усыпления национальной бдительности.

То было нелёгким делом. Будущим историкам понадобится обширная документация, и с их собственной стороны потребуется немалая аналитическая работа, чтобы установить причины рокового для Франции (и для Европы) успеха гитлеровского "пацифизма". В самом деле, клика, захватившая в январе 1933 г. власть в Германии, с чрезвычайной откровенностью изложила цели германской политики относительно Франции. Это было сделано в официальной коллективной книге немецкого фашизма, вышедшей под фирмой Гитлера и носящей наименование "Моя борьба". Никогда ни одно слово из этой книги не было взято назад: в течение всего периода гитлеровского владычества она переиздавалась в полной неприкосновенности. Что же могли прочесть французские правители и французский народ в этой книге, многократно переведённой на французский язык? "Франция - самый страшный наш враг, - провозглашали гитлеровцы. - Этот народ, всё более и более поддающийся смешению с неграми, в связи с целями еврейского мирового владычества является постоянной опасностью для белой расы в Европе... Борьба с Францией должна стать борьбой на жизнь и на смерть".

Полный разгром Франции, решительное сокрушение политической воли французского народа - такова была основная, первейшая задача Германии в той войне, к которой Гитлер призывал в своей книге. Мало того, Гитлер доказывал, что разгром Франции является основной предпосылкой всех будущих внешнеполитических успехов Германии. В полнейшем согласии с фюрером официальный орган германской военной пропаганды "Deutsche Wehr" писал о Франции 13 июня 1935 г., что народы со слабым приростом населения, если против них повести "энергичную и целеустремлённую войну, направленную на разложение и уничтожение их духовной силы, могут от такой войны получить смертельный удар... В такой войне уже не будет победителей и побеждённых, - будут оставшиеся в живых и такие, имя которых будет вычеркнуто из списка народов". Гитлеровец понимает, что его читателям может показаться неосуществимым полное истребление французского народа: он спешит их обнадёжить. "То, что ещё за два поколения до нас было невозможно, - заявляет он, - теперь уже возможно: именно, одним ударом перебить в моральном смысле спинной хребет народа, навсегда его растоптать и обратить в прах". Оказывается, это вовсе не так трудно: стоит лишь как следует поставить предварительно пропаганду. В результате - головокружительная картина немецкой победы: "Избранные (тут пускается в ход французское слово elite, ибо имеется в виду прежде всего французский народ. - Ред.) лежат отравленные и растоптанные на полях битв. А оставшиеся в живых - толпа, лишённая предводителей, деморализованная куча людей, истерзанных, душевно сломленных неистовыми ужасами и страданиями. Безоружные, безвольные, они отданы как добыча победителю, они - глина в руках горшечника". Всё это писалось и говорилось долгие годы. Так, французскому народу нагло рассказывали, что намерена сделать с Францией гитлеровская банда. И тем не менее германскому Министерству иностранных дел и его официальным и неофициальным представителям удалось добиться своего. Они систематически растлевали общественное мнение Франции. Они запугивали его изображением якобы неодолимой силы гитлеровской Германии. Они возбуждали в широких кругах французской общественности панический страх перед возможностью войны с немцами и судорожное нетерпение избавиться от этого кошмара. Этим пользовалась "пятая колонна" Гитлера во Франции. Лавали, Фландены, де Бриноны, Дорио и прочие пособники и наймиты фюрера усердствовали изо всех сил, подготовляя "мирную" сдачу ему всех французских позиций. Конечно, эти предатели не могли не понимать, какую позорную участь готовят они своей несчастной стране.

Маскировка истинных целей гитлеризма мнимыми демократическими и пацифистскими стремлениями с полной наглядностью выступила в 1934 г. Это связано было с так называемой "саарской проблемой".

В числе гарантий, которые должны были затруднить в будущем германскую военную агрессию против Франции, в Версальский мирный договор была включена особая статья. Она предусматривала, что Саарская область, временно оккупированная французами, должна будет спустя 15 лет высказаться в порядке плебисцита, желает ли она войти в состав Германской республики, или же присоединиться к Франции, или, наконец, образовать независимое государство.

В 1934 г. практически стал на очередь этот вопрос о плебисците. Гитлеровцы развили самую бешеную кампанию за присоединение Саарской области к Германии. Однако там были налицо сильные антифашистские течения. Поэтому гитлеровский?

штаб пропаганды счёл необходимым пустить в ход свой обычный арсенал: угрозы, насилия, нападения из-за угла, публичные скандалы. Большим стеснением для них оказывалось присутствие в области французских войск. Тогда гитлеровцы пустили в ход дипломатическую маскировку. Геббельс, сначала было увлёкшийся и произнёсший в Цвейбрюкене, в середине июня 1934 г., резкую антифранцузскую речь, получил указание, что необходимо действовать иначе. Ровно через три дня в Берлине, в Спорт-паласе, он произнёс на митинге новую речь, решительно опровергавшую всё, что он говорил в Цвейбрюкене. "Нам демократическая Франция больше по душе, чем Франция националистическая. Национал-социализм - это не экспортный товар, и на нём лишь немецкий патент", - восклицал Геббельс. Вскоре затем национал-социалист, депутат Рейхстага Шмельцер выступил с аналогичной речью. "После плебисцита, который отдаст Саарскую область Германии, - распинался он, - исчезнет последняя причина, мешающая соглашению между Германией и Францией. Ясно высказавшись в пользу своего отечества и своей расы, саарский народ окажет всему свету гораздо большую услугу, чем все усилия пацифистов". Всё же гитлеровцы явно беспокоились насчёт исхода плебисцита. Внезапно вице-канцлер фон Папен выступил с предложением французскому правительству отказаться от решения вопроса путём плебисцита, а вместо этого решить дело полюбовным соглашением между французским и германским правительствами. Тогда ещё фашизм не оказал окончательно растлевающего влияния в Париже. Предложение фон Папена было отклонено. Для Гитлера это было большим разочарованием. "Печально, - писал "Volkischer Beobachtcr", - что искренно произнесённое немецкое слово, честный совет о соглашении не находят во французских канцеляриях хорошего приёма, но рассматриваются как маневр или как проявление слабости". Тем не менее гитлеровская пропаганда продолжалась; в конце концов она принесла всё-таки свои плоды. Много помогало Гитлеру, что в том же 1934 г. началась усиленная обработка французских политических деятелей гитлеровскими агентами. С осени 1934 г. во Франции агитация за сближение с гитлеровской Германией приобрела неслыханные до той поры размеры. В результате французским военным властям в Саарской области велено было не вмешиваться ни во что. Гитлеровские агитаторы и погромщики получили желанную свободу. Они открыто угрожали убийством тому, кто будет голосовать за автономию Саарской области, составляли проскрипционные списки тех, кто после плебисцита подвергнется аресту, конфискации имущества, лишению гражданских прав и т. д. В парижских политических кругах беспокоились лишь очень немногие. Большинство начинало уже поддаваться иллюзии, которой суждено было спустя шесть лет погубить Францию. Говорилось о необходимости идти на уступки национал-социалистам: они истинно народная партия, и нельзя оскорблять их "законный патриотизм".

Цитировались торжественные заявления Гитлера, Геббельса, фон Папена: "Пусть только Саарская область вернётся к Германии, и оба народа обменяются крепким рукопожатием". Когда в Саарской области увидели, что ни малейшей защиты от гитлеровского террора со стороны французских военных властей нет и что всем, кто стоит за автономию области, грозит гибель, - вопрос был решён. Плебисцит отдал страну Гитлеру.

Как только саарское дело было закончено, итальянский министр барон Алоизи по явному наущению со стороны Гитлера торжественно провозгласил: "Разрешение саарской проблемы - хорошее предвестие для спокойствия и мира Европы". В то самое время, когда итальянский фашист говорил это, он уже знал о словах, сказанных председателем немецкой фашистской организации "Германский фронт": "Присоединение Саарской области будет началом новых завоеваний". Сотрудничество итальянских и германских фашистов начиналось, между прочим, именно с того, что они деятельно помогали друг другу мистифицировать Англию и Францию.

Первая маскировка гитлеровцам удалась вполне. Она оказалась не последней.

Усилия гитлеровской дипломатии усыпить самую элементарную осторожность в широких кругах французской общественности не увенчались бы таким успехом, если бы французские правители, парламентские деятели, значительная часть генералитета не содействовали утрате этой общественностью ясного представления о том, что такое государственная измена. В широких кругах французской буржуазии уже не возникал вопрос, оправдывается ли любая форма сотрудничества с гитлеровцами надеждой на будущий их поход против "большевиков". Некоторые примеры могут показать, какие поистине чудовищные факты стали на этой почве возможным и даже обыденным явлением во Франции в 1933-1939 гг.

При прямой поддержке французских властей (правда, стыдливо завуалированной) гитлеровскому посольству в Париже удалось наладить систематическую скупку наилучших орудий, самоновейших танков и пулемётов у грандиозного французского завода "Шнейдер-Крезо" и благополучную доставку всего этого вооружения в Германию. Дипломаты, посылаемые во Францию Риббентропом, хвалились впоследствии, что благодаря их усилиям на германскую армию работали не только предприятия Круппа, но и чешский завод Шкода и второй в Европе (по размерам) после Круппа французский завод "Шнейдер-Крезо". Может возникнуть вопрос: неужели можно было сохранять тайну в таком деле? Но никто тайны из этой торговли И не делал. На конгрессе правящей радикал-социалистской партии Франции в городе Виши депутат Сенак, глядя в упор на присутствующего тут первого министра (он же и военный министр) Даладье, публично заявил, что фирма "Шнейдер-Крезо" ещё летом 1933 г. продала германскому главному штабу 400 танков; вполне благополучно, только с небольшим объездом, через Голландию, они уже прибыли в Германию. Даладье что-то невразумительно пробормотал. Однако никакого правительственного опровержения не последовало. Фирма ограничилась голословным отрицанием, которому никто не поверил. Спустя несколько месяцев после этой отправки связанная с фирмой "Шнейдер-Крезо" оружейная фабрика в городе Аррасе (Северная Франция) была уличена в печати в том, что она отправила целый железнодорожный эшелон запроданных в Германию боеприпасов, новых орудий и пулемётов. Дело было проведено под тем предлогом, будто оружие заказано Латвией и пойдёт туда морем через Роттердам. В действительности Латвия была но при чём: эшелон проследовал через Бельгию в Голландию, но дальше, через пограничный пункт Ольденцааль, - в Германию, потому что оружие было заказано именно гитлеровским правительством. Разоблачения эти с исчерпывающими подробностями были опубликованы не во французской, почти сплошь закупленной гитлеровцами, прессе, а в чешской газете "Вечерне чешское слово" от 1 февраля 1934 г.

Ни малейших последствий ни эти, ни другие разоблачения для виновных не имели, и Франция продолжала снабжать Гитлера наилучшими образцами своего вооружения. Ведь предназначалось оно будто бы против "Москвы". А Риббентроп в конфиденциальных беседах и Гитлер публично не переставали твердить, что "западную свою границу Германия считает окончательной" и что "эльзас-лотарингского вопроса не существует".

Этот односторонний, обращённый только на запад, насквозь фальшивый ".пацифизм" гитлеровской дипломатии содействовал сокрушению последних остатков того "восточного фронта", который мог бы ещё помочь Франции в случае нападения на неё Германии. За ликвидацией франко-советского пакта, фактически сведённого к нулю, последовал захват Австрии, выдача Гитлеру Чехословакии, окончательное подчинение дипломатии Бека всем гитлеровским требованиям. "Где были наши глаза, когда мы исполняли покорно все желания нашего истинного, нашего единственного врага и своими руками разрушали всё, что могло оказать нам помощь на востоке, что могло помешать врагу в подготовляемом нападении на нас!" Так восклицал с отчаянием в конце 1940 г. в одной английской газете деятельный сотрудник "Petit Parisien" Буа, укрывшийся и Лондоне после разгрома Франции. Будущий историк, в руках которого окажется достаточная документация, даст, вероятно, точный ответ на этот вопрос...

Но гитлеровцам необходимо было убрать с дороги предварительно одно препятствие. Министр иностранных дел Франции Луи Барту не переставал бить тревогу. В Европе повторяли приписываемые ему слова, что враг Франции не в Москве, а в Берлине. Публицисты, выражавшие его взгляды, писали: "В будущей великой борьбе мы будем со Сталиным против Гитлера". Луи Барту обратился к Москве. Он категорически заявил, что заключит с Москвой пакт о взаимной помощи. Он провозгласил, что "восточный бастион" Франции должен быть ещё усилен соглашениями с Чехословакией и Югославией. У Барту были обширные планы сближения с Венгрией, примирения её со странами Малой Антанты, единения всех их с Францией и Советским Союзом в борьбе за всеобщую безопасность. Король Александр возвестил о своей поездке к президенту Французской республики: предвиделось сближение Югославии и Венгрии при посредничестве Барту. Гитлеровцы решили, что Луи Барту становится слишком опасен.

Осенью 1934 г. в Берлине находилась главная квартира Павелича, хорвата, за которым имелось в судебных учреждениях Югославии "досье", обильно снабжённое справками об его уголовной судимости. Павелич и его окружение (усташи) были в постоянных, открыто впоследствии ими признанных, но тогда секретных, сношениях с германским Министерством иностранных дел, которое их финансировало. Совсем уже явно Павелич и усташи поддерживали связь с Розенбергом, заведывавшим внешнеполитическим отделом президиума национал-социалистской партии. Из Берлина и отбыла во Францию группа усташей, получившая от Павелича нужные инструкции. Вечером 9 октября 1934 г. в Марсель прибыл король Югославии Александр. Когда он и встречавший его Луи Барту ехали в автомобиле от гавани, подстерегавшие усташи несколькими выстрелами убили Александра и смертельно ранили Барту; спустя несколько часов французский министр скончался.

В Берлине ликовали. "Марсельское покушение оборвало все нити игры Барту; со смертью Барту окончательно ликвидированы все его планы", - торжествовали немецкие газеты. Газета "Nachtausgabe" грозила участью Барту тем его преемникам, которые вздумали бы продолжать его политику. Убийство Барту, зловеще заявляла она, - это "грозное предупреждение тем, кто захочет сближения с Советской Россией". Органы, особенно близкие к гитлеровской дипломатии, как "Zwolf Uhr Blatt" и другие, прямо пересчитывали те пункты, по которым преемнику Барту придётся изменить политику, если только он не желает последовать за покойным; главным является "сближение Франции с СССР, которое надлежит ликвидировать".

Всё же, когда некоторые парижские газеты высказали убеждение, что марсельское покушение было организовано в Берлине и что оно было нужно только гитлеровцам и никому другому, "Rheinisch-Westfalische Zeitung" обиделась: неужели немцам нельзя порадоваться событию, если даже им самим и не пришлось принять участие в его подготовке и совершении?!

Индивидуальный террор, весьма охотно применяемый гитлеровской дипломатией, редко приносил ей такую выгоду, как марсельское злодеяние. Даже тогда, например, когда Гитлер распорядился убить австрийского канцлера Дольфуса, ликования в берлинском фашистском лагере было меньше.

После убийства Луи Барту, единственного из крупных государственных деятелей Франции, который мог стать помехой злодейским замыслам гитлеровской дипломатии, руководителем французской внешней политики стал Лаваль. При нём работа "пацифистов" из берлинского статс-секретариата иностранных дел стала протекать в такой благодатной обстановке, о которой они до той поры не могли и мечтать.

Франко-советский пакт о взаимопомощи был заключён 2 мая 1935 г.; 16 мая того же года был подписан договор между Францией и Чехословакией. Эти два дипломатических акта были как бы "посмертной" победой политики Барту, который последние годы своей жизни прожил в тяжкой тревоге, наблюдая "безумие доверчивости", обуявшее его соотечественников. Оба пакта Франции - с Советским Союзом и с Чехословакией - должны были создать преграду на пути немецкого агрессора. Гитлеровской Германии нужно было устранить это препятствие во что бы то ни стало. И вот гитлеровская дипломатия прибегает к новому маневру. Оказывается, всякие коллективные договоры о взаимопомощи только мешают делу мира: "Когда германское имперское правительство удостоверяет от имени германского народа, что оно не желает ничего другого, кроме мира, - этого заявления достаточно. Никаких подписей не требуется". Франко-советский пакт - прямая угроза миру: опираясь на него, большевики намеренно вызовут войну против Германии. Гитлеровским агентам во Франции приказано было вести агитацию на такой платформе: пока существует франко-советский пакт, прочный мир немыслим. Но как только Франция от него откажется, прочный мир, а со временем крепкий и дружественный союз между Германией и Францией не только возможны, но и обеспечены, Пользуясь растерянностью Палаты, при полном разброде сбитых с толку политических партий Лаваль фактически сводит франко-советский пакт к нулю, препятствует долгие месяцы его ратификации. Тогда, окончательно осмелев, Риббентроп советует Гитлеру решиться на ввод войск в Рейнскую демилитаризованную зону. Немецкие войска вступают туда 7 марта 1936 г. Полной уверенности у гитлеровцев нет, генералам велено, в случае если с французской стороны войска тоже войдут а зону, уклониться от боя и отступить. Но нет! "Пацифизм" Гитлера действует без отказа: французы великодушно примиряются с совершившимся фактом.

После этого гитлеровцы ускоренным темпом производят захват за захватом, насилие за насилием. И всякий раз гитлеровская дипломатия торжественно возвещает, что стоит Германии ещё только один раз получить удовлетворение, и прочный мир, вечный мир обеспечен. После захвата Чехословакии весной 1939 г. с английской стороны сделано было запоздалое и уже бесполезное заявление Невиля Чемберлена: "Доверие к мистеру Гитлеру нами утрачено". Но французское правительство промолчало и на этот раз. Гитлеровцы сделали из всего этого свой вывод. Маска "миролюбия" сыграла свою роль. Теперь за ненужностью она могла быть отброшена прочь гитлеровскими дипломатами.

Дело было сделано. "Германский народ не должен впадать в ошибку довоенного времени и весь свет делать своим врагом. Но он должен познать самого опасного из своих врагов и ударить на него, сосредоточив все свои силы", - писал Гитлер в книге "Моя борьба". Исчезновение угрозы "восточного фронта" было Гитлером достигнуто. "Умирать за Данциг?" - под таким вопросительным заглавием Марсель Деа выпустил в 1939 г. в Париже брошюру. В ней доказывалось, что французам не стоит держаться за Польщу и что ничего дурного не будет, если Гитлер окончательно овладеет Данцигом. Зато тогда на Западе водворится прочный мир: ведь "сам" фюрер это обещает! Правда, на Востоке возгорится новая война. Но её поведут против большевиков; до них же французам нет никакого дела.

 

Маскировка агрессивных замыслов пропагандой борьбы против большевизма и СССР

Уничтожение франко-советского пакта или, что то же самое, фактическое низведение его к нулю, облегчалось широкой бы против пропагандой идеи "крестового похода против большевиков". Следует отметить один из важных этапов в истории этой пропаганды. Уже зимой 1934/35 г. Гитлер и его окружение убедились, что хотя и удалось убить Луи Барту, но всё-таки он умер не без наследников: в известных кругах Франции чувство национального самосохранения продолжало противиться такой явно губительной идее, как уничтожение франко-советского пакта. Решено было помочь Лавалю и дать ему в руки аргумент, который покончил бы с колебаниями его соотечественников. В мае 1935 г. чрезвычайным и полномочным послом Германии в Лондоне был назначен Риббентроп. Его основной задачей было привлечение британского правительства к плану похода на Москву. Едва приехав в Лондон, Риббентроп сам же широко распустил этот слух. Редакторы газет, парламентские деятели, двор, аристократия, Сити - все были заинтересованы. Риббентроп с полнейшей готовностью согласился на беседу с коллективом лондонской прессы: 23 июня 4935 г. он принял у себя журналистов. Перед ними он с полной ясностью определил свою цель. "Я думаю, - заявил он, - что Англия, Франция, Германия и другие европейские государства должны быть объединены в усилиях защитить культуру старого мира". Бешеная антисоветская пропаганда, совершенно открыто шедшая из германского посольства в Лондоне и обильно питаемая специальными фондами, широкой волной разлилась по стране. Одновременно с этой обработкой общественного мнения успешно шла и более скрытая, интимная, чисто дипломатическая агитация, направленная на уловление власть имущих, ответственных политиков. Сторонники "примирения" с Гитлером во Франции поспешили использовать благоприятный момент. Уже к концу 1935 г. Пьер Лаваль, Фланден и другие в "кулуарных" разговорах с членами Палаты депутатов и сенаторами, а их пресса - в статьях и сообщениях, наполненных многозначительными намёками, стали развивать новый, сенсационный аргумент. Они доказывали, что существование франко-советского пакта неизбежно вынудит Англию заключить соглашение с Германией и вместе напасть на Францию. В этом случае Советский Союз на помощь французам не подоспеет, даже если бы и захотел помочь. Значит всякий, кто держится за франко-советский пакт, способствует развязыванию новой мировой войны. Эта упорно повторяемая мысль сыграла серьёзную роль в деле окончательной ликвидации франко-советского пакта. Ближайшая цель гитлеровского "пацифизма" была, таким образом, достигнута.

Пьер Лаваль и его сообщники успешно расчищали путь перед гитлеризмом, стремившимся установить свою гегемонию в Западной Европе. При этом дымовая завеса "борьбы против большевизма" продолжала оказывать гитлеровской дипломатии серьёзные услуги. Пособники Гитлера во Франции доказывали, что Германию следует ублаготворить за счёт Востока: это разом даст два выигрыша Западу. С одной стороны, аппетиты немецкого фашизма будут надолго удовлетворены; с другой - чем дальше продвинется гитлеризм на восток, тем меньше станет "большевистской опасности" для Европы.

Когда-нибудь настанет время для систематического документального анализа сложнейшей цепи ошибок, самообольщений, актов прямого предательства, проявлений растерянности, трусости, низости, словом, всего того, что в 1936-1940 гг. подготовило, а затем и завершило позорнейший крах несчастной Франции. Только тогда раскроется во всей своей полноте мрачная, омерзительная картина работы гитлеровской дипломатии и её пособников во Франции. "К счастью, г. Гитлер думает об Украине!" - с восторгом поздравлял своих читателей 23 декабря 1938 г. официозный орган французского Министерства иностранных дел газета "Temps". Пропаганда идеи о Гитлере, якобы миролюбивом по отношению к Западу и воинственном только по отношению к Востоку, усердно проводилась влиятельнейшими органами французской печати. Нет нужды говорить о так называемой большой французской прессе с её миллионными тиражами: она почти сплошь была закуплена Гитлером. Но было немало и лично честных публицистов, денег из немецкой казны не получавших и всё яге ослеплённых "пацифизмом" этих фатальных лет французской истории. "Нельзя проявлять неуступчивость по отношению к Гитлеру. Напротив, следует дать Германии то, на что она имеет право", - писал в 1935 г. публицист Алэн, имея в виду восточные аппетиты гитлеризма. Этот Алэн был типичным представителем ограниченного, буржуазного, обывательского "радикализма" и "пацифизма с поправкой", как было тогда же окрещено такое направление мысли: резня на Востоке, вторжение гитлеровских банд в Советскую Россию - это ведь не война, это "всеобщий мир с необходимыми полицейскими операциями на Востоке, где в самом деле следует кончить с большевистским хаосом". Поучительно привести слова одного из достойных друзей Даладье, французского профессора-историка Эдуарда Дрио, напечатанные 1 июня 1940 г., т. е. за полторы недели до вступления немцев в Париж. Он писал в журнале "Revue des etudes napoleoniennes": "Моя политическая мечта, это чтобы г. Чемберлен и г. Даладье отдали Россию до Владивостока г. Гитлеру: тогда все будут довольны".

"Каждая немецкая хозяйка почувствует облегчение, когда мы получим Урал, Сибирь и Украину", - воскликнул сам Гитлер на нюрнбергском съезде национал-социалистов в 1936 г. Эта мысль успокаивала не только немецких домашних хозяек, но и многих хозяев западноевропейской дипломатии. Ложным оказалось это самоуспокоение, слишком дорогой ценой пришлось впоследствии оплачивать роковые дипломатические ошибки. Все эти поощрения фашистских держав (в Европе - к походу на Восток, в Азии - к движению "на север от Манчжурии"), все эти великодушные признания, что нужно яге войти в положение "перенаселённых" государств, ищущих "свободных" земель между Днестром и Владивостоком, кончились ужасающим образом для тех самых западноевропейских дипломатов, которые так легко относились к планам любого территориального грабежа, лишь бы этот грабёж направлялся против "большевизма".

Приём "борьбы против большевизма" пускался в ход не только в Европе, но и в Азии. Следует заметить, что из всех держав "оси" Япония обладает наиболее обдуманно и расчётливо действующей дипломатией. Приём застращивания противника пускается ею в ход гораздо реже, чем маскировка своих истинных целей всяческими вымышленными мотивами. В конце 60-х годов XIX века, на заре "эры Мутсухито", т. е. в самом начале процесса "европеизации" Японии, в Токио прибывает выписанная из Партка группа французских военных и технических экспертов и инструкторов. С восточной осторожностью, боясь, что "белые дьяволы" не захотят содействовать созданию сильной японской армии, под рукой пускается слух, что, собственно, Япония вооружается лишь для защиты себя от грозящей ей английской и американской экспансии. Следовательно, его величеству императору Наполеону III можно, не раздумывая, посылать японцам своих инструкторов. Но вот наступает 1870 год, Седан, Гравелотт, Мец... Престиж французской армии падает с головокружительной быстротой. Тогда французские инструкторы с извинениями за беспокойство, с комплиментами, с щедрой выплатой всяких неустоек за нарушение контрактов отсылаются в спешном порядке к себе на родину, а из Берлина выписываются новые, немецкие инструкторы. И тут же пускается в оборот новая версия для успокоения "белых дьяволов", на сей раз уже не парижских, а берлинских: армия нужна Японии для защиты не только от Англии и Америки, но и от Франции. Единственная великая держава, не имеющая притязаний на Тихом и Индийском океанах, - это Германия. Как же Японии не дружить с ней? Но проходят два с половиной десятилетия. Вся политическая обстановка меняется до неузнаваемости. "Белые дьяволы" уже давно превратились в "высокие договаривающиеся стороны", среди которых сын солнца может выбирать себе друзей по вкусу. Но три "высокие стороны" как раз сговорились между собой в 1895 г. и отняли у Японии часть её военной добычи после японской победы над Китаем. С этими тремя державами - Россией, Германией, Францией - японская дипломатия сведёт счёты впоследствии. Две великие державы, не принявшие участия в дипломатическом выступлении против Японии, - Англия и Америка - попали, так сказать, во вторую очередь: с ними Япония вступит в вооружённую борьбу лишь в декабре 1941 г. И если вспомнить, при какой дипломатической обстановке возникали и проводились Японией эти пять войн со всеми пятью великими державами, то можно установить, что за единственным исключением японская дипломатия старалась настойчиво маскировать свои захватнические цели. При этом она прикрывалась теми же мотивами самозащиты, какие проводились ею ещё в отдалённые годы создания европеизированной армии и приглашения инструкторов.

Начало 900-х годов. Маркиз Ито едет в Петербург сговариваться с русскими дипломатами о деление части китайских владений. Дело срывается. Тогда подготовляется англояпонский союз, а в 1904 г. японские миноносцы без объявления войны нападают на "Палладу", "Цесаревича" и "Ретвизана". Мотив - вовсе не захват Кореи, Порт-Артура и Манчжурии, но "защита Японии от русских насилий и угроз". Первый этап окончен. Начинается второй. Август 1914 г. Взвесив силы двух враждебных европейских коалиций, токийское правительство останавливает свой выбор на той стороне, которая, как ему кажется, имеет больше шансов на победу. В кабинете канцлера Бетмап-Гольвега появляется изящная небольшая фигура посла Японии. Он просит устранить возникшее досадное затруднение: у Круппа, а также из мастерских фирмы "Вулкан" не выдают совсем готовых японских заказов - орудий и брони - на основании немецкого закона, согласно которому такая выдача иностранным правительствам их заказов воспрещается со дня вступления Германии в войну. А ведь Японии нужно получить как можно скорее эти заказы, так как она собирается вступить в войну "с одной великой державой",- многозначительно улыбаясь, добавляет посол. Не помня себя от радости, Вильгельм II немедленно приказывает выдать японцам всё, чего они хотят. Сказано - сделано. Заказы отправляются в Японию. В Германии - ликование: ясно, что нападение Японии на Россию не за горами. На улице Унтер-ден-Линден восторженная толпа окружает автомобиль японского посла и кричит: "Банзай!". Советник посольства, сидящий в автомобиле, машет шляпой и отвечает: "Банзай!".

Но вот наступает 15 августа. Японский посол является к Бетман-Гольвегу и делится с ним неприятной новостью: он только что получил из Токио приказ предъявить Германии ультиматум. Германия должна немедленно убраться вон из занятой ею территории в Китае. В случае отказа - война. Тут уже никакой маскировки нет. Напротив, нота отличалась нарочитой грубостью, вовсе не свойственной японскому дипломатическому обиходу. Внимательно вчитываясь в текст японской ноты, статс-секретарь фон Ягов стал припоминать что-то очень знакомое. В конце концов он доложил канцлеру Бетман-Гольвегу о любопытном открытии: оказалось, что эта японская ультимативная нота 1914 г. в точности, вплоть до запятых, скопирована с текста той грубой ноты, с которой Германия обратилась в 1895 г. к Японии, требуя от неё отказа от Симоносекского договора. Во французской и американской прессе впоследствии сообщалось, что бешенство Вильгельма II не имело границ,- это чувство разделялось всеми германскими националистами. В берлинском политехникуме, в Шарлоттенбурге, за подписью директора было вывешено характерное объявление, за которым последовали аналогичные анонсы и в других высших учебных заведениях Германии: "Русские, английские и французские граждане не будут приниматься в студенты в продолжение войны. Японские граждане - никогда".

Так мстили Японии германские националисты, возмущённые издевательством японской дипломатии, поймавшей кайзера на приманку войны с Россией. Но сами представители японской дипломатии с пресерьёзным видом отрицали наличие какого-либо обмана с её стороны. Ведь посол говорил только, что Япония собирается воевать "с одной великой державой". А разве Германия не великая держава?

Прошли десятилетия, равные векам; снова всё изменилось и в Европе и в Азии. На месте царской России перед Японией стоял Советский Союз. В 1938 г. японская дипломатия допустила ошибку, в которой немало был повинен тогдашний японский посол в Москве Сигемицу. Принимая надежды за действительность, он недооценил советские вооружённые силы. Его иллюзии разделяли некоторые влиятельные лица в Токио, не внемля предостережениям, исходившим от более трезвых государственных деятелей Японии. Хасан, Халхин-Гол заставили слишком горячих японских милитаристов одуматься и воздержаться на некоторое время от опасных провокаций.

Тогда-то и были выдвинуты две "возвышенные" идеи, которые должны были замаскировать весьма земные и отнюдь не бескорыстные цели Японии: возможно более широкое распространение и закрепление японского владычества во всей восточной части Азии. Первой из этих идей была "борьба против Коминтерна", вторая выражалась в краткой формуле: "Азия - для азиатов". Первый лозунг направлялся против СССР; его авторы могли, как им казалось, рассчитывать на сочувствие великих капиталистических держав Европы и Америки. Второй - Азия - для азиатов" - был вскоре в самой Японии признан недостаточно политичным. Поэтому его заменили другим: "Объединение народов жёлтой расы". В этом своём виде он направлялся ближайшим образом против Англии. Был момент - при президенте Гувере, - когда в Белом доме, в Вашингтоне, не считали, что объединение народов жёлтой расы сколько-нибудь существенно затрагивает интересы Соединённых штатов. В последний год своей президентуры - в 1931 г. - Гувер пе видел причин тревожиться, тем более, что японская экспансия, как ему представлялось, направлялась на север. Но с течением времени обнаружилось, что объединение народов жёлтой расы мыслится в Токио вовсе не в форме союза равноправных государств и не в виде свободной федерации, а как монолитная, строго централизованная держава, управляемая соответствующими учреждениями из Токио. Это открытие было учтено в конце концов и Соединёнными штатами.

Особенно же было принято во внимание то, что юг Китая явно привлекал японцев больше, чем север. Уже с 1933 г. это стало совершенно очевидным. Тем не менее первый, антикоминтерновский лозунг долгое время служил свою службу японской дипломатии в её азиатской политике. Во времена кабинетов Болдуина и Невиля Чемберлена большинство консервативной печати и консервативной партии в британском Парламенте считало, что державы "оси", заключившие антикоминтерновский пакт, "ограждают Индо-Китай, Сиам (Таи), Бирму и Индию от коммунистических потоков с востока и с севера". Так выразилась однажды в 1937 г. газета "Japan Times", издающаяся в Токио, но очень близкая к английскому посольству.

Только в 1941 г. этот лозунг, сделавший своё дело, был отброшен за ненадобностью, и Япония приступила к сбору давно посеянных и старательно взращённых её дипломатией плодов. С Францией по-настоящему войны у Японии не было. Просто правительство Таи заявило о правах народов жёлтой расы на территорию Азии и с помощью нескольких японских отрядов фактически покончило с французским владычеством в Индо-Китае. С Англией и Соединёнными штатами дело дошло до войны. Когда в декабре 1941 г. эта война началась, то опять в Токио заговорили об освобождении жёлтой расы.

Пропаганда "локализации конфликтов" с прикрытой целью облегчить агрессору последовательный разгром намеченных жертв

Одним из вариантов мнимо пацифистской тактики всегда являлся провозглашаемый якобы во имя гуманности и ограничения кровопролития принцип "локализации конфликтов".

В истории дипломатии этот приём применялся чаще всего с целью замаскировать готовящееся нападение на намеченную жертву и усыпить её бдительность. Агрессор предлагал одному из возможных противников долю в будущей добыче: так он рассчитывал обезвредить его, пока будет происходить намеченное нападение на другого противника.

Когда Бисмарк готовил в 1863-1864 гг. нападение на Данию, он не воспротивился участию Австрии в этой войне; более того, он соглашался наперёд дать ей часть добычи (Гольштейн). Потом, как известно, он обманул австрийцев и не дал им ничего; мало того, он начал войну против самой Австрии. Когда Наполеон I готовился в 1809 г. воевать с Австрией, он привлекал Александра I к нападению на эту державу, обещая отдать ему австрийскую Галицию. Это не помешало ему в 1812 г. начать войну с той же Россией. 29 июля 1914 г., всё ещё не имея возможности взять в толк, будет ли Англия участвовать в войне или не будет, Вильгельм II и Бетман-Гольвег решили внезапно предложить Англии богатое отступное: за нейтралитет они посулили ей в весьма прозрачных выражениях, устно пояснённых Лихновским, полюбовный раздел французских колоний. Эдуард Грей не согласился. Он даже велел английскому послу в Берлине сэру Эдуарду Гошену заявить (29 июля), что Великобритания сочла бы для себя "вечным позором" участие в подобной сделке.

В практике гитлеровской дипломатии "миролюбие" сплошь и рядом приобретало такой "частичный" характер. Это и называлось требованием "локализации конфликтов". Кстати, этот термин, как и многое другое, был позаимствован гитлеровцами у вильгельмовской Германии. Именно ссылаясь на своё желание "сохранить европейский мир", Бетман-Гольвег и статс-секретарь фон Ягов, начиная с первых же дней австро-сербского конфликта в июле 1914 г., не переставали твердить о необходимости его "локализовать", чтобы Австрия и Сербия начали и окончили единоборством, без вмешательства третьей державы. Гитлеровская дипломатия громогласно и путём доверительных переговоров не переставала упорно проводить идею "локализации конфликтов". Кто истинный миролюбец? Такие ли политики, которые, как покойный Барту, втянули Францию в союз с большевиками? Если в состоянии законной самообороны Гитлер начнёт войну против СССР, французы должны будут в силу пакта немедленно же предпринять войну против Германии. А между тем Гитлер ничего так не предает, как оставаться в мире и согласии с Францией! Истинный миролюбец - это Лаваль, избавивший Францию от "кошмара союза с революционным Востоком"; это Фланден, демонстративно поздравляющий Гитлера по телеграфу с благополучным приобретением судетской части Чехословакии. И Лаваль, и Фланден, и Деа, и все им подобные тоже хотели локализовать будущий германо-советский конфликт, чтобы спасти свою страну от напрасного кровопролития!.. Так они заявляли.

Когда фашистское правительство Италии затеяло войну с целью завоевания Абиссинии, то все усилия Муссолини и его министра иностранных дел Чиано прежде всего направлялись на "локализацию" этого конфликта. Другими словами, требовалось убедить английскую и французскую дипломатию, что возникающая война нисколько их не касается и что вмешательство без нужды поведёт к расширению театра военных действий и к излишнему кровопролитию.

Интересно отметить, что, исподволь готовясь напасть на Абиссинию и стремясь создать все предпосылки для будущей "локализации" этой войны, Муссолини заключил 2 августа 1928 г. дружеский договор с Абиссинией. С тех пор итальянская дипломатия старалась внушить Англии и Франции, с которыми она только и считалась на Красном море и в своих африканских планах, что отныне все абиссинские вопросы - это дела, так сказать, семейные между Абиссинией и Италией. Английское правительство проводило тогда по отношению к Италии политику уступок. Премьер Болдуин даже высказался как-то, что с точки зрения высших политических интересов Европы и сохранения мира было бы вредно подрывать авторитет Муссолини в глазах итальянского народа, а между тем такой подрыв был бы неизбежен в случае безуспешности его внешней политики. Дуче, конечно, поспешил принять к сведению наличие такого симпатичного умонастроения в Лондоне и, уже уверенный в желанной "локализации", стал действовать не стесняясь. В 1935 г. итальянцы, наконец, открыто и без какого бы то ни было предлога напали на Абиссинию. Оказалось, что все их расчёты оправдались: конфликт был прочно "локализован", и Абиссиния погибла. Очень характерно, что чуть ли не главным глашатаем необходимости политики полного "невмешательства" выступил в тот момент французский министр иностранных дел Пьер Лаваль. Напрасно указывала оппозиция на безусловно вредное для французских национальных интересов значение итальянской агрессии в Абиссинии; тщетно предупреждала она, что полная безнаказанность этого налёта поощряет и других фашистских диктаторов к аналогичным действиям в самой Европе; безуспешно била она тревогу по поводу опасности, грозящей со стороны Италии французским владениям в Восточной Африке. Всё это отводилось Пьером Лавалем на том основании, что Муссолини-де разумно желает "локализовать" кровопролитие, и не следует ему мешать в этих похвальных усилиях. Тот же Лаваль свёл к нулю и сделал смехотворными и все мнимые "репрессалии" Лиги наций против агрессора. Фактически итальянское фашистское правительство закупило с избытком всю нефть, в которой нуждалось для ведения войны с Абиссинией; когда же оно перестало её закупать за ненадобностью, Лаваль объявил, что Франция впредь будет отказывать Муссолини в продаже нефти. (Любопытнее всего, что в это время во Франции уже не было для продажи на сторону ни одной бочки этого товара: всё было продано в Италию.)

 

Дипломатическое использование агрессором внутренних раздоров в стане противника

Использование внутренних разногласий и раздоров в той стране, на которую готовится нападение, было одной из основ дипломатической премудрости задолго до Макиавелли. Известно, что итальянский мыслитель приписывал этому средству громадное значение и всячески его рекомендовал своим ученикам и последователям.

Чтобы не уходить в глубь веков, достаточно напомнить о наиболее характерных примерах начиная с XVII столетия. Людовик XIV почти тридцать лет подряд, с 1660 г. и вплоть до второй английской революции в конце 1688 г., держал в своих руках все нити английской политики. Это объяснялось простой причиной: он давал регулярные и очень крупные денежные субсидии обоим последним королям из династии Стюартов - и Карлу II и Иакову II. Тем самым он ослаблял их зависимость от Парламента. Все эти долгие годы английская внешняя политика направлялась согласно указаниям и интересам французской дипломатии; только революция 1688 г., низвергшая Иакова II, избавила Англию от такого положения фактического вассалитета. В XVIII столетии было множество Примеров как тайного, так и открытого вмешательства дипломатии во внутренние дела чуйкой державы с целью овладения той или иной частью её территории. Так действовал Пётр I в отношении Персии в 1721-1723 гг.; так работала в Польше французская и русская дипломатия в 30-х годах XVIII столетия; такова была политика Австрии, Пруссии и России относительно Польши при Екатерине II. Все три раздела Польши были очень искусно подготовлены постоянным лавированием дипломатии трёх соседних великих держав между враждующими польскими партиями и искусным разжиганием их внутренней склоки. Любопытно отметить, что в течение и XVII и XVIII веков дипломатия обыкновенно вовсе не считала нужным прикрывать своё вмешательство во внутренние дела чужих стран какими-либо возвышенными предначертаниями и принципами. Только начиная со времени французской революции это вмешательство стало усердно маскироваться всяческими высокими "принципиальными" целями.

В XIX веке император Николай Павлович, вмешиваясь во внутренние дела Турции с целью расчленения этого государства, любил ссылаться при этом па мотив защиты христианских подданных султана. Он в этом отношении был менее откровенен, чем его отец Павел I. На докладе Растопчина о том, что греки сами охотно подойдут под скипетр русского самодержца, Павел Петрович написал: "А можно и подвести". В самом конце XIX века английский министр колоний в кабинете лорда Солсбери Джозеф Чемберлен и его пособник Сесиль Роде, настойчивым вмешательством во внутренние дела республик Трансвааля и Оранжевой и разжиганием борьбы между коренным бурским населением и иммигрантами (уитлендерами) подготовили завоевательную войну Англии против буров и присоединение обеих бурских республик к Британской империи.

Искусно использовал Бисмарк внутренние противоречия, существовавшие в политической жизни Италии, для достижения трудной и сложной дипломатической цели.

Итальянский король Гумберт взял на себя инициативу в деле, на которое коварно и последовательно наталкивал Италию князь Бисмарк. Здесь раскрывается любопытный пример того, как для достижения своих дипломатических целей Бисмарк умел пользоваться представителями итальянской политической и социальной реакции, которую воплощал в своём лице и сам король. Дело в том, что Гумберт и его придворное окружение давно уже хотели отделаться окончательно от антипатичных для них революционных традиций, от воспоминаний о Гарибальди, о народной освободительной борьбе - словом, оборвать всякие связи с недавним прошлым, когда в годы объединения Италии отцу Гумберта королю Виктору-Эммануилу приходилось скрепя сердце принимать услуги "революционеров". Поэтому, когда захват Туниса Францией создал предлог к сближению Италии с Германской империей, Гумберт с большой готовностью пошёл на соблазнительные авансы Бисмарка. Гумберт отлично знал - как и все в Европе, - что как раз тот же Бисмарк и толкнул Францию на завоевание Туниса; однако это не остановило короля. Трудность заключалась в том, что либеральные круги Италии вовсе не хотели рвать традиционные связи с Францией, так много сделавшей для объединения Италии. Они определённо боялись именно того, что так привлекало Гумберта: сближения с реакционным пруссачеством. Сам монарх вёл деятельнейшие, но строго конфиденциальные переговоры с Бисмарком, который внушал королю, что следует сначала сделать дело, а потом поставить народ перед совершившимся фактом. В конце концов Бисмарк достиг того, что Гумберт решил сделать дружественный визит наследственному врагу Италии, австрийскому императору, в Вену. Когда в газетах появились первые слухи о предстоящей поездке Гумберта в Вену, министр иностранных дел Манчини объявил, что это вздор, выдуманный венскими газетами. Итальянский посол в Вене Робилант был в полном недоумении. Он экстренно запросил своего министра, что всё это значит. Как раз в этот самый день сам Манчини тоже послал Робиланту запрос, "что всё это значит?" Обратились к королю. До поры до времени король опровергал этот слух как ложный. А когда всё уже было слажено и Бисмарк дал из Берлина сигнал, Гумберт поехал в Вену. Тотчас же после этого визита стало известно, что Италия примыкает к австро-германскому союзу и что, таким образом, этот союз становится "тройственным союзом".

Таким образом, через посредство короля Гумберта, против воли и интересов подавляющего большинства итальянской нации, даже без ведома ответственного итальянского министерства Бисмарку удалось поставить Италию на службу германскому империализму.

Как и во всех других странах, подпавших под дипломатическое влияние Германии, эта перемена внешней политики тотчас же сказалась заметным усилением реакции внутри государства и обострением агрессивных тенденций во внешней политике.

 

Использования национальных разногласий и противоречивых интересов в стане врагов