Скопус-2

Скопус-2

Антология поэзии и прозы

На обложке: гора Скопус сегодня.

На дальнем плане — здания Еврейского университета в Иерусалиме.

Предисловие

Скопус — гора, с которой, по преданию, направлявшиеся в Иерусалим паломники бросали первый взгляд на город.

«Библиотека-Алия» предлагает читателям второй выпуск альманаха израильских поэтов и писателей, пишущих по-русски. «Скопус-2» от «Скопуса-1» отделяют десять лет. За это время в русскоязычной среде Израиля сложилась новая литературная ситуация, и сборник эту ситуацию несомненно отражает. В книге представлено более трех десятков авторских индивидуальностей. Дебютанты «Скопуса-1» предстают в нем маститыми авторами. Другие участники альманаха влились в израильскую жизнь недавно, но в литературе не новички — их имена известны еще по России. Есть и такие, для которых участие в этом сборнике означает одну из первых встреч с читателем. Авторы предисловия намеренно избегают перечисления имен и проставления оценок. Им кажется важным рассмотреть литературную ситуацию в целом.

Десять лет назад смутное чувство, что на земле Израиля складывается какая-то русско-израильская словесность, заставило авторов данного предисловия собрать первый выпуск альманаха «Скопус». Теперь это смутное чувство стало самоочевидным обстоятельством. И каждый русский литератор, независимо от даты своего приземления в Лоде, утверждает, что именно он это первым заметил и, с самолетного трапа сойдя, всех остальных благословил. Однако на деле в семидесятые годы никто с благословением не спешил. В то время даже наличие некоей общности, которую условно и для удобства можно назвать «русским Израилем», яростно оспаривалось. Старожилами — из осторожности и боязни культурного изоляционизма со стороны новоприбывших. Самими же новоприбывшими — из идеологического перенапряга, диктовавшего лозунг растворения в израильской жизни и культуре без остатка и без отличия. Лозунг несбыточный — хотя бы по причине многосоставности жизни в Израиле и многоструктурности его культуры.

Сегодня вспоминать об этом можно только с улыбкой. Новый мощный поток алии из СССР заставил тех, кто приехал в семидесятые — восьмидесятые годы, ощутить себя старожилами, «ватиками», израильтянами со стажем. На «старшую алию» легла обязанность помогать новичкам освоиться в здешней жизни. Наличие разработанных общественных и культурных структур «русского Израиля» чрезвычайно пригодилось. При почти полной неготовности государственных систем к напору большой алии, эти структуры, созданные алией семидесятых для себя и своих собственных каждодневных целей, оказались практически единственным, что было готово к приезду новых иммигрантов. Надо помнить при этом, что одной из «целей для себя» всегда было желание не потерять контакта с советским еврейством. Идея культурного моста и литературного содружества одушевляла почти все русские издательские начинания в Израиле. Алия семидесятых, осваиваясь и укореняясь в Израиле, жила ожиданием продолжения. И продолжение последовало.

Сегодня новичок из России обнаруживает, что «русский Израиль» располагает своей субкультурой и внутри нее создал собственную литературную среду — с периодическими изданиями, соперничающими литературными кружками, отрядом писателей и, что гораздо удивительнее, — армией читателей. Мир этот невелик, но самодостаточен: свои журналы, свои награды, свои репутации, свои сплетни. Русско-израильская литература стала составной частью литературы русского зарубежья благодаря общности языка, происхождения, мифологии и методологии. Стала ли она составной частью общей культуры Израиля, несмотря на отличия в языке, происхождении, мифологии и методологии, — вопрос другой и вопрос открытый.

До 1985 года, до горбачевской перестройки, казалось, что русско-израильской литературе предстоит существование в почти непроницаемой среде, нарушаемой усилиями Самиздата и Тамиздата, но не имеющей выхода к широкой аудитории русских читателей. Однако за последние годы многие русские израильтяне совершили паломничество к месту исхода и обнаружили, что двери журналов и издательств нынче открыты и для них. Попытки стяжания славы в бывшем отечестве приняли форму публичных выступлений с чтением стихов и прозы. И выступавшие сообщают, что имели оглушительный успех. Есть и материальные свидетельства, подтверждающие такие сообщения: многое первоначально появившееся в русскоязычных изданиях Израиля напечатано теперь большими тиражами в Советском Союзе.

Этой старой продукции приходится сталкиваться с новым восприятием. Раньше она поступала к малой части советских читателей лишь в соблазнительном качестве запретного плода, по сионистскому знакомству или диссидентским связям, — так сказать, через закрытый либеральный распределитель. Уже по одному этому ей был обеспечен если не успех, то интерес. К тому же в этих свободно изданных вне Союза книгах трактовались сюжеты и темы, внутри СССР к обсуждению не допускавшиеся. Что опять же усугубляло сочувственный прием.

Не то теперь. По уровню расчетов с прошлым и разоблачению вчерашних тайн печать эпохи гласности догнала и перегнала эмигрантские издания. В публике наступило пресыщение, и ее внимание уже не может быть привлечено вчерашним набором острых тем и сюжетов. В редакционной политике советских толстых журналов на наших глазах прошел этап литературной реабилитации русских классиков XX века, затем он сменился безудержной любовью к Самиздату и Тамиздату. Но по многим признакам этот период подходит к концу. Израильская русская литература, равно как и любая другая русская зарубежная литература, при благоприятном раскладе политических обстоятельств станет просто частью редакционного портфеля толстых журналов и будет рассматриваться на общих основаниях. Нетрудно предвидеть, что ее вот-вот начнут теснить. Если даже оставить в стороне мрачные предчувствия, которые нынешний разворот событий вызывает в каждом обладателе советского опыта, — все равно: начнут теснить и без всякого запрета или указания свыше, по самой простой причине: местов в литературном трамвае до обидного мало — для своих не хватает.

Выстроенное за кордоном литературное хозяйство еще надолго сохранит значение альтернативного хранилища, запасника и приюта для литературных беженцев. Это справедливо для любого русского литературного анклава, будь он в Париже или в Калифорнии. Вдвойне справедливо это для русского культурного анклава в Израиле. И у него есть живейшее отличие от первых двух. Остров русского слова в Париже или Калифорнии культурно с Парижем или Калифорнией почти не связан. Русское литературное подворье в Израиле есть реальная израильская площадка, часть израильской культурной территории, хоть на ней и говорят по-русски. Это видно и по текстам, помещенным в данном сборнике.

Если участие русско-израильского автора в советской периодике есть относительная новость, то обратное движение — публикация советских авторов в израильских русских журналах — практиковалось с самого момента, когда эти журналы возникли. Было ясно, что их приводила в эти издания система советских запретов. Теперь запреты ослабли почти до полного исчезновения. Но круг советских авторов, и часто очень именитых, стремящихся напечататься в Израиле, не сократился, а расширился. У многих авторов из СССР есть определенные творческие интересы, которые естественно реализуются в израильском издании. Теперь, с новой волной алии, в Израиль прибыла группа авторов, которые расположатся на площадке русской словесности в Израиле не как гости, а как постоянные участники. Как сказано выше, среди них есть и дебютанты, есть и очень опытные. «Скопус-2» широко отражает их вхождение в русско-израильский литературный процесс. И это одна из целей сборника.

Недавний поток алии за короткое время перекрыл числом двухсоттысячную алию семидесятых-восьмидесятых. Удвоение читательской аудитории — важный фактор, обещающий изменение литературной ситуации. Если — как утверждают журналисты из русскоязычных газет в Израиле — пятничный номер газеты «Наша страна» расходится тиражом, сравнимым с тиражом газеты «Ха-арец»[1], это значит, что для русской печатной продукции в Израиле есть собственный рынок — пусть пока еще только развивающийся.

Новоприбывшие литераторы, однако, не создали еще ни одного собственного журнала. Значит ли это, что за ними не стоит (или что они пока не осознают) особых групповых интересов? Лестно, конечно, было бы думать, что устоявшиеся структуры достаточно емки, чтобы позволить новой группе выразить себя целиком. Однако, скорее всего, дело в другом: трудности жизнеустройства заставили новоприбывших на время отложить попечение о собственных изданиях.

Оглядываясь назад, вспоминаем, по контрасту с настоящим, что в середине семидесятых русские журналы возникали в Израиле во множестве. (Нынче так во множестве плодятся в Израиле русские газеты.) И это при том, что само занятие русской литературой в Израиле постоянно ставилось под сомнение. На читательских вечерах, куда менее людных, чем нынешние, всегда находились голоса, утверждавшие, что наличие русской прессы в Израиле есть опиум для олимовского[2] народа, совлекающий с верной ивритской стези. На такие упреки — как ни трудно в это поверить — приходилось отвечать всерьез.

Новую алию, как неодобрительно замечено многими ее критиками, отличает почти полное отсутствие «идейности». Это обстоятельство может оказаться весьма отрадным литературным фактором: избавление от идеологической напряженности — непременное условие свободы воображения. Пятилетнее обучение на курсах советской гласности после двадцати лет приоткрытых дверей — таковы обстоятельства, заставляющие надеяться, что в новой олимовской аудитории старые споры о правомерности русской литературы в Израиле просто не возникнут.

Все же, однако, из исторического любопытства, стоит оглянуться на опыт литературного существования, отложившийся в старых журналах, книгах и сборниках. Увы! Этот запечатленный опыт свидетельствует о том, что взаимодействие русско-израильской литературы с литературой на иврите практически было равно нулю. Тут нет противоречия с высказанной несколько ранее мыслью о том, что русская литературная жизнь в Израиле есть часть израильской литературной жизни. Комплекты русских израильских журналов свидетельствуют о глубоком интересе ко всем аспектам израильской действительности, о попытках художественного освоения русскими авторами израильского пространства, о постоянной серьезной работе переводчиков с иврита. В «большом» Израиле литературной продукцией русской общины интересовались гораздо меньше. Русскому автору, сложившемуся и дебютировавшему в Израиле, для того, чтобы быть переведенным на иврит, иногда приходится ждать весьма долго.

Раскрепощение Восточной Европы, пробудившее повсеместно внимание к России, русскому и русским, имело своим следствием в Израиле возникновение любопытства к «собственным русским», к итогам их двадцатилетнего участия в делах Израиля. Ожидающийся миллион евреев из Советского Союза, возможно, и довел бы число читателей до критической массы, при которой спрос на русскую печатную продукцию обеспечил бы ей тиражи, сравнимые с тиражами ивритских изданий, сделав ее существенным явлением не только в собственных глазах. Тогда и взаимодействие русско-израильской литературы с литературой ивритской стало бы реальным фактом.

Писатели, приезжающие сегодня в Израиль, обнаруживают здесь живую литературную жизнь на русском языке. Им уже не надо начинать с нуля. Часть работы проделана. Они могут опереться на структуры, созданные предшественниками: журналы, фонды, сообщества, сложившийся круг читателей. Однако каждый из них заново проживает свой роман с Израилем. И это понятно — ведь это его роман. Пропорция сходства и отличия и есть мера индивидуальной одаренности. Можно перечислить те черты, которые роднят «Скопус-2» со «Скопусом-1»: острые переживания, связанные с поисками национальной идентификации у денационализированного литератора, приобщившегося к этим поискам через жгучее чувство обиды и оскорбления. Обращение к той части еврейского культурного наследия, которая надежно усвоена европейской и русской традицией, — к Библии. Вытеснение старого стереотипа «тоски по родине» стремлением к художественному освоению другого пространства, к колонизации его русским словом. Излечение от «национальной скорби» самоиронией, свободой саркастической критики, не знающей неприкосновенных объектов.

Главное отличие «Скопуса-2» от «Скопуса-1» обусловлено временем. Период гласности, подняв разоблачительный градус в советских изданиях, обесценил главное достижение эмигрантской литературы — свободное развертывание сочинения на запретную тему. Публицистическая заостренность в прозе и стихах воспринимается ныне как некий анахронизм. Это большая потеря, и хочется думать, что безнадежная. Хочется думать, что наскучивший бесконечными обличениями-разоблачениями читатель не купит больше ничего просто за тему. Особенно в условиях эмиграции — вне бумажного дефицита и искусственно взвинченного спроса.

В этих условиях и читателям, и писателям предстоит четко осознать свои классовые и кассовые интересы и попробовать триллер, детектив, эротику — отдохновение беллетристики. Все это слабо разработано по-русски из-за традиции, полагающей литературу смертельно опасным служением, а перечисленные жанры — постыдным делом.

Поза самоотверженной непризнанности выглядит нелепо в теперешних обстоятельствах. И даже если в Союзе они изменятся еще раз, — что сегодня вовсе не кажется невероятным, — участникам литературного процесса придется, скорее всего, разработать новые литературные маски. Уехавший же из России изменил свои обстоятельства навсегда и очень скоро обнаружит, что в новых условиях пафос романтической обиды изношен, а мазохистское наслаждение непризнанностью вызывает смех.

Ситуация в высшей степени не нова: служенье муз не терпит суеты, так что, пожалуйста, снимите с головы и терновый венец, и лавровый. Успех придет к тому, кто к решению жанровых задач приложит собственное эстетическое мнение. Примеры удач есть и в этом сборнике.

Литературная ситуация в «русском Израиле» может оказаться даже мягче, чем вот-вот обнаружится в бывшем отечестве. Там часть общественного внимания, прежде отдававшегося литературе, теперь оттягивают на себя то политики и экономисты, то демагоги и проповедники. Здесь же, в русском анклаве Израиля, со всех сторон омываемом морем непонятного, малопонятного и неверно понятого, групповая поддержка обеспечена русскому автору надолго.

Разумеется, литературная жизнь «русского Израиля» содержательнее и полнее любого мыслимого отбора, любого среза. И потому позволим себе несколько слов о явлениях, оставшихся за пределами «Скопуса-2». В стремлении шире представить новые имена составителям пришлось отказаться от мысли включить в него русских израильтян, которые в данный момент продолжают литературную практику вне Израиля. В книге нет произведений Анри Волохонского, Леонида Гиршовича, Зиновия Зиника, Феликса Розинера, Кирилла Тынтарева и других. В реальной атмосфере литературной жизни русского Израиля они, несомненно, присутствуют, расширяя ее кругозор. И еще одно. Второй «Скопус», так же, как и первый, жанрово ограничен — это альманах прозы и поэзии. Но таким образом, за пределами его внимания остались мемуары и критика, эссеистика и публицистика, где за последние двадцать лет обнаружились и оригинальные концепции, и формальные достижения, и настоящие жанровые сдвиги. Для отражения всего этого понадобился бы еще один альманах.

Новоселы и гости Израиля спрашивают старожилов (имея в виду литературу): а кто у вас тут самый-самый? Но, по счастью, ответа на этот вопрос нет и не предвидится. Оптимистический прогноз сводится к следующему:

«героический» период для русской литературы и пишущего по-русски литератора уже позади;

просветительские усилия и пророческий пафос переходят к политикам и священнослужителям;

в негероическую эпоху литература становится частным делом скромного меньшинства.

В этих трудных условиях ей больше не нужен табель о рангах. На книжном рынке и библиотечной полке места хватит всем. Поэтому и писателю отныне придется жить за счет тех стимулов, которые может принести литературный труд сам по себе.

Новые русские читатели и писатели появились в Израиле очень и очень вовремя. Как раз тогда, когда выросшие дети участников алии семидесятых, как и ожидалось, стали читателями и авторами собственно ивритской литературы. Надежды на русскую литературную молодежь почти не было. Появление в Израиле двадцати-тридцатилетних русскоязычных авторов нельзя расценить иначе, как чистый подарок, продливший и ожививший уже выказывавший склонность к замедлению процесс.

«Скопус-2» фиксирует появление нового поколения в израильской русской литературе и обещает нам новые встречи.

Наталья Рубинштейн Владимир Глозман

Поэзия

Лия Владимирова

Лея

Аврааму, Элеоноре

1

От заката до рассвета, Муча, трогая, смеша, Все лепечет мне про лето Лея — ласточка, душа.

2

В мокрых окнах — акварель, Запах трав и привкус меда. Тянет за душу апрель, Робкая недо-погода. Тянет за душу тоска, Втайне верится при этом Только в это — в облака, Переполненные светом.

3

Не обязательно влюбленной быть, Чтобы строку — одну, другую, третью Твердить… Два дня, как не могу забыть, Не только — два тысячелетья! Она, как воздух, рядом, впереди, Как ветер, свет, предчувствие простору. Продолжи память, смуту остуди Целительностью разговора!

4

Пусть ни единая помарка Не тронет памяти, пока Так нежно, молодо, так ярко Сияет даль издалека! В пыли ржавеет кофеварка. Заварка чайная крепка. И радостнее нет подарка, Чем горечь первого глотка! Одышка вдруг… Но мысль, светлея, И запыхавшись, и хмелея, Стремится свежий свет пролить В мир подсознательный, подпольный. Придавленный и подневольный, И лето — в Лею воплотить.

5

Кипарисовая аллея, Дальний смех, дальний оклик впотьмах Слово, сладостно легкое:                — Лея, Словно лед, словно мед на губах. Я сегодня, как Лея, светлею, Зимний ливень в закрытых глазах… Вся природа, под старость хмелея, Разрешается в бурных слезах!

6

В душном вечере сухом Строчка ранит и живит. Виноградом и стихом Дышит древний алфавит. Плавных гласных пленных дух Там таится взаперти, — Тем отраднее их вслух В полный вздох произнести. Долгий голос, звук густой, Полный зноя и тоски! Крепнет солнечный настой, Сжатый строгостью строки.

7

Моя душа меня моложе, А я замедленней, грустней, И сдержанней ее, и строже, И мы ни в чем не схожи с ней. Вдруг тянет, пересилив дрему, Куда-то к соснам, на Кармель… И что ей меркнущих черемух Густая в памяти метель? Меня ни капли не жалея, Мешает веки мне смыкать… Но что мне делать, если Лея Вдруг перестанет окликать?

Мгновения

Ах, эта южная природа! То зной, то знобко. Чудеса! Скажи, какое время года Настанет через полчаса? И что нам делать с этой синью, Как странный месяц переждем, Где пахнет ветром и полынью, Не шедшим снегом и дождем?

К февралю

Земля — еще не опаленная, Ну любо-весело взглянуть! Кусты стоят почти зеленые, Весною тронуты чуть-чуть. И рано поутру — живительный, Как бы подснежный холодок, И ветер, терпкий и пронзительный И медуница вдоль дорог. И рядом с полем, влажной пашнею Щемящий яблоневый цвет. Какая радость, грусть вчерашняя, Как много памяти примет! Опять с печалью жду чего-то я: Как будто заново она, С хандрою, робостью, ломотою, Моя залетная весна.

На Хермоне

Рук без варежек ломота (Каждой косточкой болит!), Как в предчувствии чего-то Стужа душу веселит. Рвется ветер предвесенний. Тянут мысли о тепле, Гнутся мартовские тени На оттаявшей земле. Каждым тонким полутоном Высь подснежная светла. Вот и съехали с Хермона. Ух… И дух перевела. И как будто в зимней сказке — Брошенные на бегу Чьи-то алые салазки И клубника на снегу.

О Цфате

Амраму

Наблюдая в волненье пустом Этот медлящий в окнах заход, Замечтаться и думать о том, Что проходит и будущий год… У меня ни о чем не спросив, Наугад вы раскрыли тетрадь И сказали: «Ваш город красив, Вам бы в Цфате еще побывать. Здесь — до самого неба песок И до самого лета — полынь. Вот бы вам заглянуть на часок В этот Цфат, эту глубь, эту синь! Пятна зелени грубо чисты, Горний холод касается щек, Горним холодом дышат цветы На холстах, не просохших еще. Город воздуха, света и трав, Угловатых теней глубина…» Так сказали вы, перелистав Те страницы, где осень слышна. А от щедрых дождей все светлей За окошком блестит озерцо. Я вдыхаю летящий с полей Мокрый ветер, подставив лицо.

Морской музей в Эйлате

Прошли подводным коридором И входим в зал, рука с рукой. Там осязаемость напора Стихии запертой, морской. Сквозь водоросли и кораллы В иллюминаторы видна Перепоясавшая залу Пятнистая голубизна. За толщей стекол — плавность линий, Большой светящийся плавник. Мир фантастический и синий Из мира темного возник. Мы смотрим счастливо и немо, Как зыбок синих солнц восход, — Все это будничная тема Для чьих-то будущих работ. А нам бы — с робостью артиста, С восторгом взгляд к волнам прижать И цвет, изменчивый и чистый, Как миг летящий, удержать. А нам бы — с тихим постоянством, Мазком и поиском, вчерне, С трудом воссоздавать пространство На беспристрастном полотне. Не уплывай, большая рыба, Из темной памяти моей. Глубоко-синяя, спасибо! Светящаяся, не тускней! Смеются взрослые, как дети, К иллюминаторам припав. Растопим в этом синем лете Свой раздраженный, скучный нрав!

По дороге в Иерусалим

Гроза! Дорога чуть виднеется. В кабине на гору ползу. Еще, пожалуй, заробеется В такую непогодь, в грозу. С холмами, с тучами — лиловое, Зеленое перемешать! Как бурно дышит ночь сосновая, Как горько-весело дышать! В машине долгое курение Возле ослепшего стекла. И все как будто озарения Я там, за скалами, ждала. Еще цвета, смешавшись, прячутся В летящей темени, в тени, Но тем полнее обозначатся, Чем потаеннее они: И край шоссе, прошитый розами, И вся отчетливая даль, Где над горами дымно-розово Повис, как облако, миндаль, Где россказнями любопытными Седая бредит старина, Жива трудами ненасытными И снами вещими хмельна.

Савелий Гринберг

Здесь бронтозавры бронтозавтракали

Была земля Была планета-земля Через вулканы шагали чудо-великаны Сверкающий гигант сверх-робот отклинив страх отбросив робость Инопланетные объекты снимают на земле объедки Века готовы были ползать лишь для лабораторной пользы И каждый вечер в звездном вече тот спрошен был кто был отвечен

1979

Из поэмы «Осколковщина»

Комната — колокол Комната — каменное ухо.

АВТОБУСА КОРОБ

Автобуса короб дырявящий ночь скоростно.

ВОТ СРЕДИ ЧЕРТОПОЛОХА

Вот среди чертополоха показалась черепаха. Мы проходим второпях мимо чудных черепах.

ЕЩЕ ПОДРАГИВАЮТ

Еще подрагивают взрывы обугленной                 кружащейся листвы.

ОСКОЛКОВЩИНА.

ВРЕМЯ

отбудущнено Но корабль на подходах в глубокую бухту. На палубах прокатывающиеся реплики рассказчиков превращающихся в собеседников.

ОТ ПОЖУХЛОЙ ЛИСТВЫ

к родникам высокогорным Бражники да чашники Разлапых лиственниц или тогдашних каштанов шатры Зеленое чудовище природы. Но только эта осень зажглась иначе Загнутая в горизонты. Пойдут снега.

КОГДА ЗАБОЛЕЛА ЭТА ЗЕМЛЯ.

Когда заболела эта земля? когда заболело это болото? …Труба жестяная коленом выведена в верхнюю фрамугу. Похоже — застряло с ходу. Нога великана в черных доспехах. Когда заболела эта земля? Да кто тут старше? Может быть ты, а может быть ты. Тут вроде все из тех кто старше. На сколько? На целую страну на целую планету старше. Открыта заново. Лесные чащобы на взгорьях.        На холмах скалистых. Когда отбиты первые кони На первых уступах.

КОМНАТА КОЛОКОЛ.

Комната колокол.       Греки пропели по нескольку песен про Пелопоннесскую. Рвут волну кораблей корпуса. Хориямбы. Что такое? В чернофиолетовом                            вопросил. Это покручеников сопровожденье Когда миновав мосты и дамбы Улица Конструкция На панто-растягах вклиненных в клаузулы звезд.

1979

ОСЕНИЯ

     на этой предостановке а там иду по вздыбающейся улице до первого проулка                          в теплоте утра нельзя забывать откуда ты откуда ты                   Из прошлого Но откуда И в теплоте предчувствуемых рощ в проуглом                              повороте нужно вот так вот туда и по винтовой через это жилое жило где некая она внизу                         по винтолестнице до продолжения улицы именно там на этой улочке спрашивают              спрашиваю сейчас скажу точно а на подходе когда стерто можно было                        прочесть на стене где обычно названия улиц и взгляд на часы и не так уж только чуть-чуть опоздание                         минута в минуту ибо сейчас девять и сорок минут и это точно                   так а утро и лица теплеют словно вытаенные из ночи      в город возвращение окольными тропами Встреча произойдет в городе Свет на коре ветвей Туловище ночи Город во всю громоздкость опровергающий                               иронию Далекие оконья за рекой расплавленные                        отражением заката Огненные улыбки Протяжные и протяженные Перекрывающие волнами глухие барабанные удары О том что музыка само жизнедвижение Рассказ освобожденный от рассказа Города отрешенные Все продолжающаяся оргия отсутствия Но тени и цвета глубокие дрожащие все ближе Тропинками И звездное логово В красноосенний маскарад лесов

1987

Борис Камянов