Время в судьбе. Святейший Сергий, патриарх Московский и всея Руси

Августовское постановление, голода, изъятия церковных ценностей и обновленческой смуты не получившее должной оценки, стало своеобразным юридическим «тараном», введенным в институциональную Церковь под канонаду антирелигиозных тирад богоборческой прессы и уголовных преследований, направленных против православных клириков и мирян. Ярким доказательством этого стало принятие НКЮ и НКВД 28 апреля 1923 г. специальной инструкции «О порядке регистрации религиозных обществ и выдачи разрешений на созыв съездов таковых». Инструкция исходила из постановления ВЦИК и СНК от 3 августа 1922 г. Так, пункт 2 заявлял, что ни одно религиозное общество не может открыть свои действия без регистрации в отделе губернского или областного исполкома. А следующий пункт пояснял, что для этого необходимо сделать желающим учредить религиозное общество гражданам: предоставить протокол собрания учредителей, устав общества и список самих учредителей.

Подобные разъяснения, казалось бы, никак не стесняли права верующих. Однако следующие пункты заставляли с сомнением отнестись к подобному утверждению. «Отдел управления губ. или облисполкома отказывает в регистрации фактически существующего или только возникающего религиозного общества, — говорилось в 5 пункте инструкции, — 1) если число членов его или число учредителей менее 50 человек местных жителей, не ограниченных по суду в правах; если устав общества, подлежащего регистрации, задачи его и методы деятельности противоречат конституции РСФСР и ее законам»[81] (выделено мной — С. Ф.).

Итак, если учредитель состоял под судом, то это уже было поводом для отказа (вспомним, что в 1923 г. сам Патриарх Тихон и многие верные ему епископы находились в заключении). Кроме того, доказать, что устав общества, задачи и особенно методы его деятельности противоречат закону в условиях нагнетавшейся антирелигиозной истерии было делом несложным. 7-ой пункт инструкции был просто провокационным: «Религиозные общества, не зарегистрировавшиеся в указанном порядке в трехмесячный срок со дня опубликования настоящей инструкции в „Известиях В ЦИК“, считаются закрытыми»[82]. Разумеется, религиозные общества лишались и прав юридического лица, не имели собственности, а наблюдение за их деятельностью, понятное дело, возлагалось на НКВД.

На фоне ожидавшегося тогда суда над Патриархом Тихоном[83] любой серьезный и непредвзятый наблюдатель понимал значение апрельской инструкции: институциональная «тихоновская» Церковь обречена на уничтожение. К тому же, 29 апреля 1923 г. открылся обновленческий «Собор», вскоре принявший постановление о лишении Патриарха не только священного сана, но и монашества. Обновленцев, в отличие от «тихоновцев», власть поддерживала. Они получили все необходимые справки и могли действовать легально. Однако и усиление (даже формальное — организационное) верных правительству церковников не входило в интересы безбожных властей. Да и международный резонанс, вызванный репрессиями против Первосвятителя, необходимо было учитывать: так, например, майский 1923 г. ультиматум лорда Керзона содержал упоминание о религиозных гонениях в России.

В итоге Патриарх Тихон в июне 1923 г. был выпущен на свободу, предварительно вынужденно покаявшись в «грехах» («Я отныне Советской власти не враг»), хотя судебное дело против него прекратили лишь в марте 1924 г.

По мнению Н. А. Кривовой, ко времени освобождения Первосвятителя, Русской Православной Церкви как целостной организации не существовало[84]. Власти откровенно продемонстрировали перед всей страной, как они относятся к «рясофорным контрреволюционерам» и какое будущее ждет всех противников их власти.

Что было делать в этих условиях Патриарху? Прежде всего — восстановить разрушенное обновленцами. В 1924 г. у «тихоновцев» было уже 50 % всех приходов, в то время как у обновленцев — 35 % и 15 % придерживались автокефальной (или колеблющейся обновленческой) ориентации[85]. Множество священников и епископов вновь воссоединились с Церковью, порвав с обновленцами. Но главное для Патриарха в этих условиях было добиться легализации органов церковного управления, получить равные перед законом права, — как с обновленцами, так и с другими религиозными группами. Опасность закрытия не зарегистрированного в трехмесячный срок религиозного сообщества оставалась актуальной.

Я думаю, что официальные деятели, добивавшиеся легализации (председатель Московского Епархиального Управления профессор В. П. Виноградов, например) не сразу разобрались, что власти сознательно будут затягивать решение этого вопроса. Совершенно права Н. А. Кривова, заметившая, что властям было выгодно оттягивать легализацию, играя на полуофициальном положении тихоновского управления.

Кстати сказать, и формальных поводов отказать у советских органов хватало. Разумеется, просившие регистрации «тихоновцы» не могли их не видеть. Тот же профессор Виноградов в докладной записке на имя члена Президиума ВЦИК СССР П. Г. Смидовича отмечал, что «хотя эта церковная организация объединяет собою подавляющее большинство русского православного населения, она, вследствие состояния под судом ея главы — Патриарха Тихона, оказывается не имеющей никакой определенной легализации»[86]. И тут же, несколькими строками ниже, профессор зачем-то напоминает о попытках членов Церковного Управления в течение четырех месяцев «войти и действовать в возможно более полном контакте с отдельными представителями государственной] власти Г. П.У и НКЮ, но все эти попытки не могли привести к желанной цели вследствие частного, случайного и неофициального характера бывших для сего сношений»[87]. Что же получается? Получается, что В. П. Виноградов стучится в закрытую дверь, не желая видеть очевидного — нормальные отношения с Православной Церковью, возглавляемой Патриархом Тихоном, власти не нужны.

Очередным доказательством этого стала попытка уже самого Патриарха Тихона решить вопрос с легализацией. В мае 1924 г. он встретился с Председателем СНК А. И. Рыковым, пожаловавшись главе правительтва «на то преимущественное положение, в которое поставлены обновленцы по сравнению с ним», а также указал «на противоречивость между публикуемыми постановлениями и практикой соответствующих органов власти» в отношении себя и своих сторонников[88]. В результате состоявшейся беседы Рыков затребовал от наркомюста Д. И. Курского исчерпывающую справку и получил, казалось бы, вполне удовлетворительный ответ: «После прекращения дела о патриархе Тихоне ВЦИКом, полагаю не имеется для так называемой тихоновской церкви препятствий идти путем легализации своей организации наряду с обновленческой»[89]. Свершилось! Ведь товарищ Курский считал наиболее правильной линией допустить «свободную конкуренцию» обновленцев и «тихоновцев».

Удивления достойно, что после этого Патриарх «не спешил» получить долгожданную справку! Удивляться мы будем до той поры, пока не получим ответа на вопрос: а был ли проинформирован Святейший Патриарх о письме Курского? Смею предположить, что вряд ли. Игра в «кошки-мышки» продолжалась.

Патриарху предложили включить в состав Синода «протопресвитера всея Руси» В. Д. Красницкого — обновленца, лично вручавшего Первосвятителю в мае 1923 г. постановление «Собора» о снятии с него сана и монашества! 19 мая Св. Тихон «в порядке патриаршей милости» и ради мира церковного пошел на этот шаг. «Представьте себе Римского папу, — писал много лет спустя А. Э. Краснов-Левитин, — который назначил бы кардиналом Емельяна Ярославского — эффект будет примерно тот же»[90]. Вся затея была откровенно провокационной. Это стало ясно уже вскоре после принятия Красницкого в церковное общение. Старый принцип «разделяй и властвуй» на сей раз был применен Е. А. Тучковым и стоявшими за ним деятелями НКВД слишком грубо: уже в июне Патриарх заявил о нежелательности какого-либо общения с «протопресвитером».

Итак, цена легализации вновь подтверждена: это разрушение институциональной Церкви. Бескорыстно отдать справку власти не желают. Однако Патриарх предпринял еще одну попытку: как выяснила Н. А. Кривова, с новым обращением в правительство, НКВД и к Е. А. Тучкову о регистрации Священного Синода он обратился 28 февраля 1925 г[91].

Церковные лидеры должны были привыкнуть к мысли о том, что за легализацию им придется отказаться от права самостоятельно принимать решения, касающиеся даже внутрицерковной жизни: наглое поведение агента НКВД Красницкого, требовавшего от Патриарха не только сохранения за ним прежнего обновленческого титула («протопресвитера»), но и включения в Высший Церковный Совет в качестве товарища председателя, показывали это со всей очевидностью.

Впрочем, был и еще один вывод: не давая регистрации, власти, тем не менее, не стремились осуществить «закрытие» подзаконной Церкви (хотя можно задаться и риторическим вопросом: а как бы они [власти] в указанное время осуществили это «закрытие» на практике?) Трехмесячный срок давно прошел, а институциональная Церковь существовала. Данное обстоятельство, равно как и опыт подзаконного существования должен был научить ни при каких обстоятельствах не доверять официальным властям. «Компромисс, к которому власти склоняли Церковь и который достигался пытками и заточением ее иерархов, был таким же мифом, как и многое другое, — справедливо отмечает, характеризуя уроки взаимоотношений Церкви и государства 1922–1925 гг., Н. А. Кривова. — Надежда на компромисс была иллюзией, искусственно внушаемой большевиками, и никакие усилия не изменили бы их стремления уничтожить Церковь, носительницу враждебной идеологии»[92].

Раз так, то что же делать наследникам Патриарха? Как им вести церковный корабль, когда «тихоновщину» власти продолжают считать антисоветской группировкой?

VII

На первый взгляд, ничего загадочного на самом деле нет. Необходимо лишь продолжать политику почившего Первосвятителя, который буквально в день своей смерти (7 апреля 1925 г.) составил и подписал специальное послание об отношении к существующей государственной власти (так называемое «Предсмертное завещание»).

«Завещание» начиналось реверансом в адрес Советской власти, принявшей «на себя тяжелую обязанность — устранение жутких последствий кровопролитной войны и страшного голода», и буквально сразу же озаботившейся проведением в жизнь принципа свободы совести, обеспечившим всем религиозным сообществам, «в том числе и нашей Православной Церкви, права и возможность жить и вести свои религиозные дела согласно требованиям своей веры, поскольку это не нарушает общественного порядка и прав других граждан». Далее Патриарх убеждал верующих в том, что они должны, «не допуская никаких компромиссов или уступок в области веры, в гражданском отношении <…> быть искренними по отношению к Советской власти и работе СССР на общее благо». Более того, ев. Тихон призывал «в сие ответственное время строительства общего благосостояния народа слиться с Нами в горячей молитве ко Всевышнему о ниспослании помощи Рабоче-Крестьянской власти в ее трудах для общенародного блага» и, обращаясь непосредственно к церковно-приходским общинам и их исполнительным органам, убедиться в том, «что Советская власть — действительно народная Рабоче-Крестьянская власть, а потому прочная и непоколебимая». «Деятельность православных общин, — писал он далее, — должна быть направлена не в сторону политиканства, совершенно чуждого Церкви Божией, а на укрепление Церкви, веры православной, ибо враги Святого Православия — сектанты, католики, протестанты, обновленцы, безбожники и им подобные — стремятся использовать каждый момент в жизни Православной Церкви во вред Ей» (выделено мной — С. Ф.). Помимо подобных заявлений, Патриарх осудил контрреволюционную деятельность зарубежных иерархов и заявил о полной своей свободе («поелику нет на земле власти, которая могла бы связать Нашу Святительскую совесть и Наше патриаршее слово»). После столь громких заявлений, св. Тихон выразил твердую уверенность, что власти будут относиться «к нам» с полным доверием и дадут возможность преподавать детям Закон Божий, иметь богословские школы и издавать книги и журналы в защиту Православия[93].

«Предсмертное завещание» даже на первый взгляд поражает своей внутренней противоречивостью. Кажется, что писал его не один человек, в любом случае, его кто-то «правил». В самом деле, как можно, не допуская никаких компромиссов в области веры и не погрешая против Церкви, быть искренними по отношению к Советской власти, и в то же время несколькими строчками ниже констатировать желание врагов Православия (в том числе безбожников) использовать всякий момент в жизни Церкви ей же во вред?! Ведь Советская власть — это изначально безбожная власть, на практике многократно доказавшая, как она понимает свободу совести для «тихоновцев».

Как можно выражать твердую уверенность, что, сделав очередные уступки, эту рабоче-крестьянскую власть можно в чем-то убедить? Объяснять данный пассаж наивностью Святителя я не могу — тому мешает история так и не состоявшейся легализации.

Кроме того, дело не только в том, что документ грешит противоречивостью — в конце концов Е. А. Тучков мог внести свои «исправления» без ведома автора. Проблема заключалась в том, что «Завещание» с самых первых строк говорило не столько о желании Церкви жить с безбожной властью в мире, сколько заявляло о ее [власти] изначальной правоте. Напомню: именно Советская власть взяла на себя тяжелую обязанность устранить (sic!) последствия не только войны, но и голода! Следовательно, она была права, насильственно изымая церковные ценности и даже привлекая к уголовной ответственности самого Патриарха. Получалось, что св. Тихон раскаивался в своей предшествовавшей деятельности.

Разумеется, мы помним, что однажды (летом 1923 г.) Святитель уже «каялся». Но мы также знаем, что покаяние это было вызвано желанием получить возможность поскорее вступить в борьбу с обновленцами. На свободе Патриарх убедился в том, что они не имеют значительного влияния на православную паству и уже в ноябре 1923 г. не поддался на провокацию Тучкова — отказался вступать в контакт с обновленческим Синодом. «Близким своим он говорил тогда, что теперь, когда он спокоен за судьбу Церкви, он с радостью пойдет в тюрьму»[94].

Итак, мы не должны считать, что к весне 1925 г. Патриарх вдруг все забыл и ради легализации простодушно пошел на сотрудничество с Тучковым.

Однако документ был не только опубликован — его истинность подтвердил Патриарший Местоблюститель митрополит Крутицкий Петр (Полянский) и Уральский митрополит Тихон (Оболенский)[95].

Казалось бы, все точки над «i» благодаря этому подтверждению расставлены. Не станет же лгать ближайший соработник почившего Патриарха! Разумеется, обвинить во лжи митрополита Петра невозможно. В чем же тогда дело?

На эту тему писали неоднократно. Сторонники подложности «Завещания» указывали, что митрополит не разоблачил Тучкова — истинного автора, заботясь о благе Церкви. Критики подобного мнения, напротив, подчеркивают, что отсутствие со стороны Местоблюстителя протестов после опубликования «Завещания» «составляют твердое ручательство за то, что эти возможные вставки не меняют существенно содержания документа»[96]. Правда, протоиерей Владислав Цыпин, которому принадлежат процитированные слова, соглашается с возможностью тучковских вставок в документ и после того, как он был подписан. Но… Все-таки, думается, проблема заключается в ином. Митрополит Петр всей своей деятельностью (до декабрьского 1925 г. ареста) никак не сумел выполнить «волю» своего предшественника! Мы не знаем ни одного аналогичного «Завещанию» документа, вышедшего из-под пера владыки. Более того, проект декларации в СНК СССР, который митрополит собирался передать непосредственно главе правительства, поражает своей несхожестью с апрельским посланием Патриарха. Характерно, что тот же о. Владислав Цыпин, приведя значительный отрывок декларации, не преминул отметить, что хотя она [декларация] попала в руки властей только после обыска у Местоблюстителя, «но умонастроение митрополита Петра было хорошо известно властям. Они вполне понимали, что им не удастся сделать из него орудие исполнения своих разрушительных для Церкви замыслов»[97].

Получается, что «Предсмертное завещание» никак не повлияло на проводившуюся митрополитом Петром церковную политику — ему так и не удалось наладить «нормальные» отношения с богоборцами и доказать свое искреннее расположение к Советской власти. Думается, что и сама деятельность Местоблюстителя с апреля по декабрь 1925 г. — показатель того, что, вынужденный (по какой-то, видимо, серьезной, причине) промолчать первоначально (после загадочной смерти Патриарха), в дальнейшем владыка не стал продолжать «игру» с Тучковым, закономерным итогом чего был его арест.

Каково же было происхождение патриаршего «Завещания»?

Окончательный ответ на этот вопрос дать не удастся, однако предположение высказать возможно. Скорее всего, св. Тихон составил для Тучкова первоначальный набросок требований к власти, а также тех мер, на которые могло пойти церковноначалие, уступая государственному давлению. В этом «протодокументе» вполне могли появиться заявления о свободе совести и о Конституции СССР как о гаранте названной свободы; о гонениях на православных в Польше; о критике деятельности заграничных иерархов; слова о возможности установления искренних отношений с властями и напоминание им («Мы выражаем твердую уверенность»), что эти отношения вернут Церкви право преподавания Закона Божия детям православных, иметь богословские школы, издавать церковные журналы и т. п.

Используя тихоновские предложения, Тучков мог вполне самостоятельно составить документ, включив в его состав подлинные выражения Патриарха. Проблема, таким образом, заключается в том, что св. Тихон не был автором «Предсмертного завещания», хотя многие его мысли нашли в нем отражение. Алогичное и некорректное, оно с самого начала некоторыми церковными деятелями стало восприниматься как изготовленная ГПУ фальшивка. Такого же мнения придерживаются и некоторые историки Церкви[98]. Кто знает, но, может быть, именно невозможность в тех условиях заявить об использовании Тучковым подлинных записок Первоиерарха, а также отсутствие подлинника и заставили митрополита Петра выступить с известным заявлением.

Разумеется, я нисколько не сомневаюсь и в правильности вывода о. Владистава Цыпина, утверждающего, что «и на смертном одре святитель Тихон не пожелал и не мог устраниться от столь неблагодарных трудов по выработке линии Церкви в ее взаимоотношениях с государственной властью, Церкви враждебной»[99]. Однако из этого вовсе не следует, что «Предсмертное завещание» — написано им.

Наконец, мы не должны забывать и о психологическом факторе — Патриарх не мог не думать о том, как православные воспримут его призыв налаживать искренние отношения со своими гонителями. Неслучайно, «Завещание» не произвело на верующих такого впечатления (даже после заверений митрополитов Петра и Тихона), как «Декларация» митрополита Сергия в 1927 г., хотя мысли в первом и во втором документах звучали схожие. На Патриарха смотрели как на исповедника, Митрополит Сергий такого авторитета не имел. Кроме того, некоторая «похожесть» «Завещания» и «Декларации» лишний раз заставляла задуматься о едином авторе, которого следовало искать не среди церковных иерархов, а на Лубянке.

Дальнейшие события развивались в соответствии с ранее принятым официальными властями сценарием: от митрополита требовались уступки. Игра в легализацию наконец должна была кончиться. В самом деле: Православная Церковь («тихоновцы») не имела регистрации с 1923 г. При этом все следившие за попытками ее [регистрации] получения знали, что Церковь старается найти приемлемый компромисс с государством, разумеется, не допуская ГПУ к решению своих внутренних (прежде всего кадровых) дел. С другой стороны, не дававшее регистрации государство демонстрировало свое отношение к Православной Церкви как к силе контрреволюционной. Подобным отношением государственные власти по сути провоцировали вопрос: почему же эта «контрреволюционная» сила так долго терпится и не уничтожается окончательно? Разумеется, в условиях нэп’а подобный вопрос мог ставиться только гипотетически, но, тем не менее, от этого он не переставал быть актуальным.

Следовательно, перед митрополитом Сергием стояла жесткая альтернатива: либо он поможет Е. А. Тучкову завершить игру в легализацию так, как это желательно ГПУ, либо разделит участь своего предшественника.

В подобных условиях Заместитель Местоблюстителя и начинает искать выход из тупика государственно-церковных отношений. 28 мая 1926 г. он составляет первоначальный вариант Декларации, в которой напоминает, что стремление получить регистрацию было одной из постоянных забот почившего Патриарха. Вместе с тем, Заместитель тут же оговаривается, что «наши приходские общины существуют вполне легально (на основании договоров, заключенных с правительством) и как таковые имеют право признать над собою в своих чисто духовных делах руководителя, какого хотят».

В чем же тогда дело, зачем нужна регистрация?

Ответ прост. «Отсутствие особой регистрации наших церковно-правительственных органов, — писал Сергий, — создает для иерархии много практических неудобств, придавая ее деятельности какой-то скрытый или даже конспиративный характер, что в свою очередь порождает много всяких недоразумений и подозрений»[100] (выделено мной — С. Ф.). Итак, дело в иерархии. Это безбожные власти прекрасно понимали: не случайно по данным на 1 апреля 1927 г. 117 православных епископов находилось в различных местах заключения[101].

Но могла ли власть рассчитывать на полное (физическое) уничтожение иерархии? Наверное, могла (хотя в то время сделать это было затруднительно). Впрочем, попытка уничтожения институциональной Церкви не могла рассчитывать на полный успех прежде всего по той причине, что приходские общины существовали еще вполне легально.

Понимал это и митрополит Сергий. Думается, поэтому он, обещая в Декларации полную лояльность Советской власти, от имени православной иерархии заявил, что она не может «взять на себя каких-либо особых обязательств для доказательства такой лояльности»[102]. Нетрудно предположить, что подобный пассаж должен был вызвать неудовольствие Лубянки, куда (на имя наркома внутренних дел) 10 июня 1926 г., в качестве приложения к заявлению о регистрации, его и направил митрополит Сергий. Заявление состояло из пяти пунктов, в которых содержались просьбы Заместителя Местоблюстителя к власти зарегистрировать его и «Канцелярию Московской Патриархии», дать распоряжение на места о регистрации епархиальных органов власти, разрешить время от времени созывать небольшие собрания архиереев (впредь до Поместного Собора), а также издавать периодический Вестник и организовать духовное обучение[103].

Разумеется, данное заявление не могло встретить сочувствия со стороны Е. А. Тучкова и его организации. Митрополит получил отказ. Понимал ли он, что от него требуется? Нет никаких сомнений в этом сомневаться: записка Сергия от 20 декабря 1924 г. тому ясное подтверждение. В чем же тогда дело?

Думается, что Заместитель Местоблюстителя просто не мог ломать политической линии своего предшественника, зная как настроения епископата, так и активных мирян. Не имея возможности проводить самостоятельную линию в области государственно-церковных отношений, митрополит на первых порах пытался добиться легализации без кардинальных со стороны Церкви уступок. Если бы Владыка продолжал идти по этому пути и далее, его закономерно ждала бы судьба митрополита Петра. Что же оставалось предпринять? Одно из двух: или нелегально попытаться восстановить патриаршее возглавление Церкви (о чем уже шла речь), или же — пойти навстречу предложениям Е. А. Тучкова…

После неудачи первого «или», для митрополита остался последний шанс. Заметим, что этот шанс остался у митр. Сергия даже после того, как он — Заместитель Местоблюстителя, возглавлявший тогда православное священноначалие, — был арестован по такому скандальному для властей делу!

Последующие события известны: 16 мая 1927 г. он подает в НКВД «Заявление-ходатайство о возбуждении регистрации церковного управления», в котором просит разрешения на устройство двумя днями позже предварительного совещания «по вопросу об указанном ходатайстве». 18 мая в НКВД направляется новое, уже развернутое заявление, в котором митрополит Сергий просит власти зарегистрировать его и Временный Священный Синод, (указывая имена его предполагаемых членов), а также «сделать распоряжение местным властям о разрешении по епархиям регистрировать <…> епархиальных и викарных архиереев (староцерковников) с епархиальными при них советами и канцеляриями»[104]. Еще через два дня — 20 мая — митрополит был уведомлен, что его заявление в НКВД получено и принято к сведению — «препятствий к деятельности органа, впредь до утверждения его, не встречается»[105]. Долгожданная справка была получена. Но не обесценила ли ее сама «игра», ведшаяся более трех с половиной лет?

В «Истории Русской Церкви» о. Владислава Цыпина упоминается рассказ, согласно которому Заместителю Местоблюстителя в тюрьме угрожали расстрелом сестры, арестованных архиереев и священников, требуя заявлений в поддержку Советской власти, осуждения контрреволюции (как в СССР, так и за рубежом), устранения неугодных властям епископов, согласования с НКВД выбора кандидатов на архиерейские кафедры, а также, в случае их ареста, — увольнения и запрещения в священнослужении, прекращения поминовения за богослужением. В ответ митрополит Сергий просил о легализации, разрешении на созыв Поместного Собора и выборах Патриарха, освобождении заключенных клириков, восстановлении церковных школ и открытии журналов[106].

Собственно, в обмен на легализацию митрополиту предложили пойти на полную и безоговорочную капитуляцию. Как он мог спасти жизни епископов и священников, добиться согласия на созыв Собора и восстановление духовных школ, соглашаясь на условия Тучкова? У меня нет ответа на поставленный вопрос. История предшествовавших пяти лет доказала, что жизнь духовенства для безбожных властей не имеет никакой ценности, точнее сказать, чем ярче архиерей, тем меньше у него шансов «заслужить» благоволение хозяев Лубянки. Разумеется, нельзя забывать, что в то время в СССР был нэп и массовые расстрелы уже не практиковались, а 1937-ой год был еще впереди. Но нельзя также недоучитывать провокаторский «талант» Тучкова, любой ценой, посулами и обманом стремившегося добиться контроля над церковными кадрами. Митрополит Сергий, равно как и остальные русские архиереи, был психологически подготовлен к тому, чтобы поверить самым невероятным угрозам — за несколько лет в ГПУ их к этому приучили.

Впрочем, как бы то ни было, в сочетании с полученной Тучковым возможностью решать, какому епископу какую кафедру занимать, будущее православного архиерейства не могло внушать оптимизма.

VIII

За все, как известно, надо платить — за регистрационную справку тоже. Ценой, которую вынужден был заплатить Заместитель Местоблюстителя, и стала «Декларация» 16/29 июля 1927 г., в которой заявлялось, что церковные деятели «не с врагами нашего Советского государства и не с безумными орудиями их интриг, а с нашим народом и с нашим правительством». Митрополит Сергий и члены его «Синода» публично констатировали, что, оставаясь православными, они помнят свой долг быть гражданами Союза ССР «не только из страха, но и по совести». Не обошли они стороной и болезненного вопроса об эмигрировавшем духовенстве, потребовав от него дать письменное обязательство в полной лояльности к советскому правительству «во всей своей общественной деятельности». Не давших такого обязательства грозили исключить из состава клира, подчиненного Русской Церкви. Выражалась надежда и на созыв Второго Поместного Собора.

Казалось бы, ничего особенного митр. Сергий не сказал: в самом деле, почему нельзя заявить о том, что Церковь со своим народом и со своим «рабоче-крестьянским» правительством? Разве постыдно для верующего радоваться успехам родины (пусть даже и атеистической) и огорчаться ее неудачам? На первый взгляд, как будто все так и есть (хотя и возникают определенные недоумения: в самом деле, если Церковь так хочет единения со своим народом, то почему Она не хотела этого единения раньше; и зачем Церкви особо подчеркивать свою лояльность правительству, целиком состоявшему из безбожников, стремившихся ее уничтожить).

В чем же тут проблема? Ведь еще в «Предсмертном завещании», опубликованном за подписью Святейшего Патриарха Тихона, заявлялось, что в гражданском отношении православные «должны быть искренними по отношению к Советской власти и работе СССР на общее благо, сообразуя распорядок внешней церковной жизни и деятельности с новым государственным строем, осуждая сообщество с врагами Советской власти и явную или тайную агитацию против нее». Именно патриаршее «Завещание» призывало всех верующих «слиться с Нами в горячей молитве ко Всевышнему о ниспослании помощи Рабоче-Крестьянской власти в ее трудах для общенародного блага». Там же мы встречаем требование, обращенное к находившимся в эмиграции клирикам «прекратить свою политическую деятельность и иметь мужество вернуться на Родину и сказать правду о себе и о Церкви Божией»[107]. Все это так.

Очевидно, что митрополит Сергий прежде всего на данном «Завещании» Патриарха Тихона и строил свои июльские (1927 г.) выводы и заключения. О подлинности же этого документа писалось выше. Поэтому не будет слишком самонадеянно предположить, что сергиевская «Декларация» имеет того же автора (или, если угодно, соавтора), что и «Завещание» 1925 г. Более того, «Декларацию» можно считать своеобразным расширенным и дополненным «Завещанием», — ведь в ней все политические точки были расставлены уже окончательно, недоговоренностей не осталось.

Данное обстоятельство дает нам дополнительные возможности не признавать Сергиевскую «Декларацию» своего рода закономерным итогом взаимоотношений советского государства и Православной Церкви после 1922 г. Для примера сравним ее с «Завещанием».

Во-первых, в апрельском документе все-таки очевидно прослеживается стремление избежать политически ангажированных заявлений. Будучи вынужден коснуться вопроса об эмигрантском духовенстве и лишний раз напомнить, что «у Нас с ними нет связи» и что «Мы осуждаем их вредную деятельность», Патриарх все же не забыл упомянуть о вольности находившихся за рубежом клириков «в своих» убеждениях, тем самым подтвердив невозможность церковного суда по политическим мотивам.

Во-вторых, в «Завещании» говорилось о принципиальной аполитичности Церкви, осуждалось политиканство, «ибо все враги Святого Православия — сектанты, католики, протестанты, обновленцы, безбожники и им подобные — стремятся использовать всякий момент в жизни Православной Церкви во вред Ей». Далее, из «Завещания» видно, что, когда заходит речь о Советской власти, говорится только о политической системе, новой системе власти. А так как «нет власти не от Бога, — существующие же власти от Бога установлены» (Рим. 13,1), то и безбожная большевистская власть должна быть признана. Подчеркну особо: «Завещание» говорит о системе, а митрополит Сергий — о гражданской родине, Советском Союзе.

Стоит заметить, что слова митр. Сергия о «решительности и бесповоротности», с какой Церковь стала на путь лояльности Советской власти, сопровождались ссылками на волю почившего Патриарха.

Впрочем, эта ссылка также вызывала нарекания критиков «Декларации». «Обоснование на покойном Патриархе Тихоне дает всякое основание заключить, — писал неизвестный критик Заместителя Местоблюстителя, — что санкция от митрополита Петра не получена. А если так, то это уже крупное самочиние»[108].

В сентябре 1927 г. на «Декларацию» откликнулись находившиеся в Соловецком лагере епископы. Одобрив сам факт обращения к правительству с заверениями о лояльности и согласившись с чисто политической частью послания (об обязанности клириков подчиняться советским законам, о неучастии в заговорах и антисоветских организациях, о недопустимости обращения к зарубежным правительствам с целью добиться вооруженного вмешательства во внутренние дела СССР и об устранении духовенства от политической деятельности), архиереи не смогли одобрить «Декларации» в целом. Отрицалась сама возможность Церкви принимать на себя обязательства считать «все радости и успехи государства своими успехами, а все его неудачи — своими неудачами». Не могли согласиться епископы и с выражением в послании всенародной благодарности правительству «за внимание к духовным нуждам православного населения». «Такого рода выражение благодарности в устах главы Русской Православной Церкви не может быть искренним и потому не отвечает достоинству Церкви и возбуждает справедливое негодование в душе верующих людей», — отмечали соловчане. Не устраивала их и официальная версия Патриархии, возлагавшей всю вину за столкновения с властями на Церковь. Угроза церковной ответственности за политическую деятельность эмигрировавших священнослужителей также не приветствовалась: ссыльные архиереи находили послание Патриаршего] Синода неполным, недоговоренным, а потому недостаточным. Соловчане полагали, что Церковь не может мириться с вмешательством государства в чисто церковные дела[109]. Следовательно, они смотрели на «Декларацию» как на такой документ, который позволял безбожным властям разрушать Православную Церковь изнутри. Были ли они не правы? Скорая история ответила на этот вопрос отрицательно: нет, они не ошиблись.

Очевидную опасность заигрывания с безбожным государством видели многие серьезные богословы и церковные деятели того времени. Так, например, катакомбный епископ Марк (Новоселов), тайно хиротонисанный в 1923 г., тогда же (осенью 1927 г.) в письме к неизвестному «Н. Н.» с горечью отмечал, что имя митрополита Сергия «является фальшивой монетой, так как фактически распорядителем судеб Русской Церкви и Ее епископов, как гонимых, так и протежируемых, т. е. милуемых и поставляемых на кафедры (последнее особенно печально!), является нынешний обер-прокурор „Православной Русской Церкви“ Евгений Александрович Тучков»[110].[111]

Владыка был убежден, что Православная Церковь вступила в тесный контакт с государством, главной целью которого является искоренение на земле всякой религии. Вспоминая слова евангелиста Иоанна из Апокалипсиса и сравнивая их с делами обновленцев, епископ Марк в еще более мрачном свете («в указанном апокалиптическом смысле») видел события, связанные с именем митрополита Сергия[112].

Подобный взгляд мне представляется симптоматичным. Сравнение с обновленцами («обнагленцами», как их тогда называли) должно было лишний раз показать, что на уступки, вынужденно сделанные митр. Сергием, вполне правомерно было смотреть и через обновленческую призму.

Понимали это и сами церковные «революционеры». Именно поэтому стоит разобраться с вопросом, что они увидели в изданной митрополитом Сергием «Декларации». В августе 1927 г. обновленческий «Синод» обратился к работникам своих епархий со специальным разъяснением, уже в первом пункте которого заявил, что «июльское воззвание свидетельствует о полном признании главой „сергиевщины“ Положений Собора 1923 г., декларировавших нормальное отношение Церкви к советской государственности и совершившейся социальной революции».

Аналогичным образом оценивается обновленцами и характеристика, данная митрополитом Сергием событиям русской церковной действительности. Наконец, в их обращении специально разбирается фраза, «что лишь „теперь Патриархия решительно и бесповоротно становится на путь лояльности“, — значит, замечают обновленцы, — все прежние заявления были лишь словесными, пустыми фразами, не подтверждавшимися на деле, что и вело к расстройству церковной жизни, к подозрениям со стороны Власти, и на что, как вредное церковно-политическое лицемерие, всегда и указывали мы».

Разбирая далее угрозы и прещения митр.

Сергия заграничным церковникам и местным клирикам, не имевшим возможности переменить своих взглядов, обновленцы совершенно логично усмотрели в них тождественность с мероприятиями, «с 1922 года предпринимавшимися руководителями Православной Церкви — членами ВЦУ и Св. Синода, для очищения иерархических рядов от политических контрреволюционеров, мешавших и мешающих нормальному мирному строительству церковной жизни, а решением Собора 1923 г. о лишении сана епископов-эмигрантов»[113].

Нужно признать, что обновленцы были недалеки от истины, напоминая митрополиту Сергию о схожести его «Декларации» с решениями «Собора» 1923 г. Удивления это не вызывает: если вспомнить декабрьскую, 1924 г. записку Нижегородского архиерея, то станет ясно — по-иному и быть не могло. Митрополит Сергий давно думал о компромиссе с богоборческой властью, понимал его актуальность и, вырабатывая его стратегию, многому научился у обновленцев. В декабрьской Записке, как уже отмечалось выше, важнейшие условия государственно-церковных отношений были обоснованы даже более серьезно, чем в решениях «Собора» 1923 г. По сравнению с Запиской, «Декларация» во многом проигрывала. Прежде всего это касается расставления приоритетов. Например, если в 1924 г. митр. Сергий начинает и заканчивает свою Записку обоснованием необходимости срочного созыва Поместного Собора, то в «Декларации» о его необходимости заявляется только в конце текста.

Итак, морально к «Декларации» митрополит Сергий был готов задолго до угроз Е. А. Тучкова расстрелять его сестру и арестованных епископов. Однако, в отличие от митрополита, к столь радикальному компромиссу не были готовы многие архипастыри Православной Церкви, не хуже Заместителя Местоблюстителя понимавшие насущность обращения к Советской власти с заявлениями о лояльности. Вопрос был в цене этой лояльности. Неслучайно, думается, митрополит Петр не сумел оправдать надежд Тучкова и оказался в заключении. Играть по сценарию НКВД он категорически не хотел. А митр. Сергий, напротив, рассчитывал играть с Тучковым по его правилам, тем более что правила ему были понятны еще с 1922 г.

Смею предположить, что обновленцы это просто не могли не понять. А раз так, то свою критику «Декларации» они неминуемо должны были повернуть и против ее «автора» — митрополита Сергия. Ведь он заговорил с властью на их, обновленцев, языке, подлинный создатель которого мог с удовлетворением потирать руки, наблюдая новый конфликт в православной среде и вспоминая старое римское выражение: «Разделяй и властвуй».

Примечательно, что, говоря о «Декларации», обновленцы выдвинули тезис о попытке митр. Сергия с помощью этого документа укрепить собственное положение, «и в этой попытке самоукрепления — вновь недальновидность церковного руководителя, в прежнее время привыкшего заискиванием „у власть имущих“ закреплять свое положение (Митрополит Сергий и в „Распутинском“ Синоде, и в обновленном „Львовском“, и в „патриаршем“, и в ВЦУ) и забывающего, что политическими декларациями не купить церковного положения у той Власти, которая строго стоит на принципе отделения Церкви от Государства» (выделено мной — С. Ф.). Разумеется, подобный упрек можно без всяких преувеличений адресовать и самим обновленцам, но в данном случае важно не это. Критикуя митрополита Сергия, его оппоненты-конкуренты точно указали, почему с безбожной властью нельзя договариваться, почему это бесполезно.

Собственно, выставляя митрополита Сергия «двоедушным и мечущимся» и призывая православных верующих примкнуть к своему «Священному Синоду», обновленцы разоблачили скорее принципы политического сервилизма, которым сами безоглядно (и, как показало скорое будущее, безо всякой перспективы) следовали, чем лично Заместителя Местоблюстителя и «его» политику.

«Ахиллесову пяту» Сергиевской политики точно определил Д. В. Поспеловский, заметивший, что если для Патриарха Тихона духовная сплоченность была важнее, чем внешнее церковное устройство, то митрополит Сергий считал, что Церковь не сможет выжить, не сохранив минимум церковной администрации. «В то время как Тихон продолжал отстаивать независимость Церкви и после своего заявления 1923 г., — пишет профессор, — Сергий после Декларации 1927 г. продолжал сдавать позиции только для того, чтобы сохранить церковную организацию»[114]. Местоблюститель старался уверить власти в полной и безоговорочной лояльности Православной Церкви существовавшему строю и этим купить хотя бы относительное спокойствие, остановив молох религиозных репрессий.

Но проблема заключалась не только в заявленных словах — богоборчески настроенные власти их не особо ценили (кстати сказать, как «не оценили» слов митрополита Сергия многие православные общины Советского Союза, отослав обратно в Москву «Декларацию» о лояльности). За словом должно было последовать дело. «Кадры решают все», — любил, как известно, повторять товарищ Сталин. А он знал, что говорил. Конечно же, каждому времени — свои кадры, но это уже частности. Главное не в этом. Разумеется, использование кого-то сегодня не гарантирует этому «кому-то» жизнь завтра, но зато помогает решить задачу «текущего дня», заодно воспитав так необходимый для эффективного диктаторского управления страх.

Страх — великое оружие, само собой, если его умело использовать. Боящийся — уже несвободен, уже в капкане. Чем больше людей боятся, тем легче ими управлять. Эти старые как мир постулаты Сталин сумел использовать с максимальной эффективностью, причем гораздо лучше Ленина.

Общий закон системы распространялся и на Православную Церковь. Вновь напомню: лояльность подразумевала допущение безбожных властей к соучастию (sic!) во внутрицерковной политике, и прежде всего в политике кадровой.

Старый, синодальный еще, принцип бюрократического единовластия, не преодоленный отечественной Церковью в тяжелейшие годы испытаний (особенно после 1922 г.), привел к такому положению, когда признанный «официальными органами» митрополит Сергий (Страгородский) мог по своему усмотрению (и по указке безбожных властей) изменять иерархический состав Церкви. На практике это привело к тому, что уже в октябре 1927 г. (8/ 21) появился Указ № 549, в котором говорилось не только о необходимости поминовения властей (что вполне объяснимо), но и об отмене поминовения епархиальных архиереев, находившихся в ссылке, что объяснению — с церковной точки зрения — уже не подлежит[115]. Сосланные за надуманные преступления архиереи тут же замещались новыми, на назначение которых власти давали (или не давали) свое «добро». Объяснять действия митр. Сергия чрезвычайным положением, — значит объяснять и оправдывать «моментом» беспрецедентный (и как оказалось — политически бесперспективный) сервилизм Заместителя Местоблюстителя и его «Синода». Но от этого фактически ничего не меняется. «В гонениях, в мученичестве от государства Церковь приобрела полнейшую самоопору и свободу, — писал вскоре после Октября, уже в эмиграции, А. В. Карташев, — которыми должна дорожить и не сдавать ни за какую чечевичную похлебку обманчивых привилегий»[116]. Тем более, если это воинствующе-атеистическое государство, добавлю я от себя. Можно ли ему верить, надеяться на его «честное слово», на то, что обман поможет сохранить Церковь как социальный институт (Вселенская Церковь неуничтожима)? Когда будет необходимо, такое государство уничтожит, растопчет, опорочит, не задумавшись даже о ранее достигнутых договоренностях.

Не стоит упрекать митрополита Сергия в наивности, — он не мог этого не понимать. На что же он тогда мог надеяться? Только на чудо, т. е. на Промысл Божий, который спасет Церковь. Но если такая надежда и была, то, спрашивается, зачем постыдный договор с властью, надежда на ее порядочность, обман?

У первого покровителя митр. Сергия — К. П. Победоносцева — была в ходу фраза «Ложь во спасение», которую старый Обер-Прокурор в непростых ситуациях, когда приходилось кривить душой, любил повторять. Стремление самого митрополита Сергия «лгать во спасение» выглядит даже более оправданно: он старался сохранить церковную организацию в несравнимо более тяжелое время. Весь вопрос, однако, в том, чего он этой ложью (далеко не «святой») добился.

…Еще в самом начале 1930-х годов, когда никто не мог представить масштабы грядущих ежовских чисток, сумевший бежать из СССР протоиерей Михаил Польский заметил: мы не знаем, сколько митрополит Сергий приведет доказательств того, «что Церковь не против безбожной власти, прежде чем большевистская власть, использовав Церковь в своих целях, Ее уничтожит»[117]. В этих глубоких словах — ясное понимание грядущих «перспектив» Православия в СССР. Как ни старайся, ложь не спасет. Тем более, что политические цели безбожных властей в религиозном вопросе от верующих никогда и не скрывались. Правда, о методах предпочитали не распространяться. Но это обстоятельство нельзя признать существенным — к началу 1930-х гг. православные клирики о «методах» знали не понаслышке. Их опыт и был порукой тому, что поставленные безбожными властями цели будут достигнуты.

IX

— …Коммунистическая партия, как известно, всегда имела (и ныне имеет) свою программу, которую стремится осуществить на практике. В характеризуемое мной время действовала программа РКП(б), принятая на Восьмом съезде партии — в марте 1919 года. Проект программы написал Ленин[118]. Согласно этой программе, по отношению к религии РКП уже не удовлетворялась декретированным отделением Церкви от государства и школы от Церкви. «Партия стремится к полному разрушению связи между эксплуататорскими классами и организацией религиозной пропаганды, — говорилось в программе, — содействуя фактическому освобождению трудящихся масс от религиозных предрассудков и организуя самую широкую научно-просветительную и антирелигиозную пропаганду. При этом необходимо заботливо избегать всякого оскорбления чувств верующих, ведущего лишь к закреплению религиозного фанатизма»[119]. Вполне аккуратные формулировки, даже специально отмечено, что необходимо избегать всякого оскорбления чувств верующих. Впрочем, время идет, «осуществление планомерности и сознательности во всей общественно-хозяйственной деятельности масс» не влечет «за собой полное отмирание религиозных предрассудков», как же тут быть? И не хочешь, а с чувствами верующих церемониться не будешь. Да, к слову сказать, с ними (с чувствами) и раньше не особенно церемонились: когда идет классовая борьба, не до сентиментальностей. Но, с другой стороны, программа партии — официальный документ, определяющий ее стратегию. История показала, что слово для большевиков — далеко не всегда реализуется в дело. Кроме того, ведь в программе ничего не сказано о том, какими средствами партия собирается победить религию. А средства — это уже «тактика». 1922 г. показал, какова она бывает, а последующие годы лишь подтвердили, что связь между эксплуататорскими классами и организацией религиозной пропаганды будет уничтожаться посредством постепенного и планомерного уничтожения и «классов» и «организации». 1927 г. еще раз подтвердил это.

9 сентября 1927 г. И. В. Сталин имел беседу с первой американской рабочей делегацией, в течение которой вынужден был ответить на ряд вопросов заокеанских товарищей. Среди вопросов один непосредственно касался религиозных проблем. «Мы знаем, — наивно заявили Сталину американские рабочие, — что некоторые хорошие коммунисты не совсем согласны с требованием компартии, чтобы все новые члены были атеистами, ибо в настоящее время реакционное духовенство подавлено. Могла ли бы компартия в будущем быть нейтральной по отношению к религии, которая поддерживала бы всю науку в целом и не противопоставляла бы коммунизму? Могли ли бы вы в будущем разрешить членам партии придерживаться религиозных убеждений, если последние не расходились бы с партийной лояльностью?» На этот замечательный вопрос Сталин ответил весьма своеообразно. Сказав, что лично он таких хороших коммунистов не знает, а также, что они едва ли существуют в природе, вождь заметил, что, «говоря формально, у нас нет таких условий приема в члены партии, которые бы требовали от кандидата в члены партии обязательного атеизма. Наши условия приема в партию: признание программы и устава партии, безусловное подчинение решениям партии и ее органов, членские взносы, вхождение в одну из организаций партии»[120]. Получалось странное дело: программа коммунистов по сталинской логике не являлась для верующего рабочего препятствием к вступлению в партию, но в то же время вождь подчеркивал, что «партия не может быть нейтральна в отношении религии», так как стоит за науку, а религиозные предрассудки — идут против нее, ибо религия нечто противоположное науке.

«Партия не может быть нейтральной в отношении носителей религиозной пропаганды, в отношении реакционного духовенства, отравляющего сознание трудящихся масс, — продолжал далее Сталин. — Подавили ли мы реакционное духовенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не вполне еще ликвидировано. Антирелигиозная пропаганда является тем средством, которое должно довести до конца дело ликвидации реакционного духовенства» (выделено мной — С. Ф.)[121].

Это место мне совершенно неясно — если реакционное духовенство уже «подавлено», то зачем его «ликвидировать», при этом публично заявляя о принципиальной борьбе с религией. Ведь, поборов религию, партия тем самым полностью и окончательно «ликвидирует» духовенство: и которое «подавили», и всякое прочее (если к тому времени оно останется). Видимо, искать логики здесь не следует: пропаганда пропагандой, а классовая борьба — отдельно. Кроме того, антирелигиозную пропаганду можно понимать достаточно широко. Да и само понятие «ликвидация» уже за себя говорит: духовенство, в прошлом «реакционное», должно перестать существовать, как действующее духовенство, отказавшись от веры, вынужденно «переквалифицировавшись»; или же — будучи отправлено на перевоспитание, в лагеря. «Нераскаявшиеся контрреволюционеры» должны были быть уничтожены физически. Вариантов, как видим, немного.

Слыша эти предназначавшиеся и для иностранной прессы заявления советского коммунистического лидера, думал ли митрополит Сергий о том, с кем он решил «честно играть»?! Я не говорю уже об агитационных атеистических журналах, о терроре печатного слова, колоссальных нравственных унижениях, испытывавшихся духовенством и верующими Советского Союза в 1920-е гг.

Любой непредвзятый наблюдатель видел, что примирения официальной власти с религией и, прежде всего, с основной носительницей религиозной идеологии в стране — Православной Церковью — нет и быть не может.

Впрочем, на данную проблему можно посмотреть и с другой стороны. Поэт сказал: «Большое видится на расстоянии». Сегодня нам кажутся очевидными явления, для многих современников той эпохи не являвшиеся таковыми. Нельзя забывать того обстоятельства, что тогда широко было распространено (в том числе и в архиерейской среде) представление о преследовании Церкви за прошлую связь с царизмом, а не за то, что Она — Церковь. «Даже такие видные архипастыри, — пишет современный исследователь истории Православной Церкви Д. В. Поспеловский, — как ближайший советник Патриарха Тихона [архиепископ] Иларион [Троицкий] и митрополит Петр [Полянский], считали, что Церковь должна доказать на практике свою лояльность Советской власти. Именно этим можно объяснить две декларации Патриарха Тихона о лояльности, — считает Поспеловский, — в 1923 году по выходе из тюрьмы и в его завещании, которое, по-видимому, было написано митрополитом Петром [Полянским] Крутицким»[122].

Подтверждает это мнение канадского ученого и так называемое «Соловецкое послание», датируемое маем 1927 г. и обращенное «К Правительству СССР». Искренне желая положить конец «прискорбным недоразумениям между Церковью и Советской властью», епископы изложили принципы, определявшие, по их убеждению, церковное отношение к государству. Коснувшись мировоззренческих проблем, они констатировали глубокое расхождение «в самых основаниях миросозерцания» между Церковью и государством, подчеркнув, что поэтому между ними «не может быть никакого внутреннего сближения или примирения, как невозможно примирение между положением и отрицанием, между да и нет, потому что душою Церкви, условием Ее бытия и смыслом Ее существования является то самое, что категорически отрицает коммунизм»[123]. Однако, по мнению соловецких епископов, это вовсе не означало, что договориться с безбожной властью принципиально невозможно. Проблема состояла в своеобразном разграничении полномочий: Богу — Богово, а кесарю — кесарево. Епископы точно подметили, как обновленцы смешали эти два понятия, возвращая себя в положение государственной Церкви. «Совершенное устранение Церкви от вмешательства в политическую жизнь в Республике, — говорилось в „Послании“, — с необходимостью влечет за собой и Ее уклонение от всякого надзора за политической благонадежностью своих членов»[124]. При этом ссыльные архиереи наивно напоминали правительству, что закон об отделении Церкви от государства двусторонен и содержит также отказ последнего от вмешательства во внутренние дела Церкви, ее вероучение, богослужение и управление. В этом и только в этом пассаже содержится коренная ошибка большинства русских клириков, надеявшихся на соблюдение большевиками ими же написанного (без учета церковных интересов) закона. Парадоксально, но десятилетняя советская действительность и даже собственный горький опыт невинно осужденных (sic!) не заставили соловецких епископов отказаться от надежды на возможность честного диалога с властями. Честного диалога быть не могло, ибо власть имущим в Советском Союзе не нужна была лояльная Церковь, им вообще никакая Церковь не была нужна. В крайнем случае они могли «потерпеть» (до времени), но за свое «терпение» (без реальных гарантий: какие гарантии, если религия — опиум для народа, род духовной сивухи, источник мракобесия и всяческой реакции) требовали полного подчинения, полной зависимости. Иными словами, власть призывала Церковь пойти по пути обновленцев, подчиниться безбожному кесарю вплоть до того, чтобы исполнять любые его прихоти: выступать с политическими декларациями против карловчан и любых других «наймитов» буржуазного мира, подбирать — по согласованию — иерархию, не поминать епископов, снятых по «политическим» мотивам со своих кафедр, т. е. быть по-большевистски лояльной.

Летом 1927 г. власть получила то, чего не могла добиться ни от Патриарха Тихона, ни от Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра: возможности влиять на кадровый состав русской иерархии. Что же дала русской Церкви эта жертва, какую перспективу она перед ней открыла?

Факты свидетельствуют: ничего позитивного не дала, никакой перспективы не открыла. Просто был легализован официальный «сергианский» центр, который многие представители епископата старого поставления не признали, лидер которого очевидно не пользовался нравственным авторитетом покойного Патриарха, а его Синод — не шел ни в какое сравнение с тихоновским Синодом. При этом политика безбожных властей после 1927 г. никаких существенных изменений не претерпела, более того, наступление на Церковь с конца 1920-х гг. существенно усилилось. Это и понятно: как учил товарищ Сталин, развитие социалистического строительства в стране закономерно ведет к обострению классовой борьбы. В условиях начавшегося с конца 1920-х гг. процесса коллективизации классовая борьба, понятно, должна была возрасти, следовательно, должно было возрасти и давление на «реакционную прислужницу» деревенского кулака — Православную Церковь.

Тогда же (в 1929 г.) Президиум ВЦИК принял постановление «О религиозных объединениях», согласно которому все конфессиональные общества получили только одно «право» — удовлетворять религиозные потребности верующих граждан, да и то в рамках молитвенного здания. Общественной деятельностью подобные общества заниматься не могли. Вводилась обязательная регистрация религиозных объединений и их членов местными органами. «Религиозные объединения верующих граждан всех культов регистрируются в виде религиозных обществ или групп верующих», — гласил 2-ой пункт постановления[125].

Следовательно, для властей не существовало собственно религиозных конфессий — для них имели значение только некие общества, лишенные (согласно пункту 3-му) прав юридического лица. А раз эти общества не считались юридическим лицом, то и права собственности на храм и иную недвижимость иметь не могли. Более того, «имущество, необходимое для отправления культа, как переданное по договорам верующим, составившим религиозное общество, так и вновь приобретенное ими или пожертвованное им для нужд культа, является национализированным и находится на учете соответствующего городского совета, районного или волостного исполнительного комитета и в пользовании верующих» (пункт 25-ый)[126]. Итак, даже частная собственность гражданина СССР, переданная им «для нужд культа» не переходит Церкви — она сразу же национализируется государством. О каких правах личности, даже фиктивных, зафиксированных «на бумажке», после этого может идти речь?!

Правовой «беспредел» обеспечивался и правом регистрирующего органа отводить «из состава членов исполнительного органа религиозного сообщества или группы верующих отдельных лиц»[127]. Понятно, что повод найти было нетрудно, особенно если вспомнить воинственную риторику и идеологическую заданность даже самых «безобидных» заявлений коммунистических лидеров тех лет. Так, к примеру, вскоре после издания «Декларации» (в том же 1927 г.) Ем. Ярославский откровенно предупредил верующих: «С религией, хотя бы ее епископ Сергий прикрасил в какие угодно советские одежды, с влиянием религии на массы трудящихся мы будем вести борьбу, как ведем борьбу со всякой религией, со всякой церковью»[128].

Постановление 1929 г., без сомнения, можно назвать правовой формой этой борьбы. Неслучайно религиозным объединениям запретили практически все, кроме проведения богослужения: никаких касс взаимопомощи, просветительских кружков и молитвенных собраний, не говоря уже о преподавании вероучения в учебных и воспитательных учреждениях (неважно, государственных, общественных или частных).

Положение верующих, подписавших договор о регистрации своего религиозного сообщества, можно сравнить с положением временных квартиросъемщиков, которых хозяева, в случае чего, всегда могут лишить крова. Пункт 43-й постановления 1929 г. грозил расторжением договора в случае несоблюдения религиозным объединением его условий, «а также в случаях неисполнения им каких-либо распоряжений административных органов (о перерегистрации, ремонте и т. п.)»[129].

Однако постановление никак не защищало верующих от возможного волюнтаризма властей. Примечательно, что они [верующие] даже провоцировались на ренегатство: любой подписант договора о получении в пользование культового имущества и здания имел право отозвать свою подпись[130]. В советских условиях подобное «право» в случае необходимости вполне могло использоваться местными органами власти в целях шантажа религиозных активистов. И, наконец, устанавливалось требование всем религиозным объединениям в течение года зарегистрироваться по месту своего нахождения, т. е. по-новой пройти круги советского чистилища (пункт 65-ый).

Это постановление просуществовало без изменений до 1975 г., когда в него были внесены некоторые изменения и дополнения[131]. В течение десятилетий названный закон обеспечивал право на существование всех религиозных конфессий и деноминаций Советского Союза, в том числе и самой многочисленной религиозной организации — Русской Православной Церкви. Впрочем, дело было даже не в писаном законе, а в традициях его осуществления. Советская власть активно боролась с религией и Церковью, закон был для нее необходимой политической «ширмой», юридическим прикрытием. Если же и это «прикрытие» было откровенно «дырявым», то что следовало ожидать от его применения в годы, когда классовая борьба возрастала по мере строительства социализма — общества безбожников?! Понятно, что о нем вспоминали лишь в случае необходимости. Но с конца 1920-х гг. в СССР такой необходимости власти не видели.

С 1930 г. клирики платили 75 % со своих, считавшихся нетрудовыми, доходов, а до 1936 г. (до Сталинской конституции) считались лишенцами, т. е. не были полноправными гражданами своей страны. Короче говоря, помимо беззаконных по отношению к религиозным деятелям (прежде всего православным) действий, Советская власть старалась и официально так «оформить» их жизнь, чтобы «отмирание религии» с каждым годом лишь убыстрялось.

Коллективизация стала для Церкви новым рубежом, новым испытанием: начался массированный «штурм небес», продолжившийся вплоть до начала Великой Отечественной войны: если за период с 1918 по 1930 гг. число православных приходов сократилось с 48 000 до 30 000, то с 1930 по 1939 гг. — до нескольких сотен (!)[132].

Классовая борьба, конечно же, иногда давала сбои. Сталинское «головокружение от успехов» в начале 1930 г. несколько приостановило процесс закрытия храмов, но ненадолго: всего лишь на несколько месяцев, после чего он опять набрал прежние темпы. В начале 1930-х гг. в СССР уже нельзя было найти хотя бы один действующий монастырь, а действующих храмов даже в больших городах почти не осталось (или не осталось совсем). С 1932 г. в стране началась безбожная пятилетка, повторенная в 1937 г. вновь. Веру, конечно, не истребили (что и доказала официально не признанная перепись населения 1937 г.), но Церковь как социальный институт почти уничтожили. В одном только тридцать седьмом репрессировали 136 900 представителей православного духовенства, из которых 85 300 — расстреляли, в 1938 г. на 28 300 репрессированных пришлось 21 500 расстрелянных; в 1939 г. соответственно — 1500 и 900; в 1940 г. — 5100 и 1100; в 1941 г. — 4000 и 1900[133]. Цифры говорят за себя: стратегическую свою задачу богоборческие власти выполняли с потрясающей последовательностью. Им не нужна была лояльная Церковь, ни «сергианская», ни обновленческая: судьба обновленцев явилась тому не меньшим доказательством, чем судьба православных клириков. В горниле репрессий погибло большинство обновленческих архиереев и духовенства. Всему свое время. Репрессии доказали, что «третьего» пути для Церкви нет, что спасти Ее, попытавшись договориться с безбожными властями, невозможно. Нельзя избежать мученичества.

Но тогда возникает иной вопрос, без ответа на который невозможно понять логику политического конформизма митрополита Сергия: а как быть с теми верующими, которые, не переставая верить в Бога, хотят спокойно жить? Как быть с теми, кто не пойдет в религиозное подполье, в крайнем случае не пойдет на плаху? Что им делать?!