Время в судьбе. Святейший Сергий, патриарх Московский и всея Руси

Классическим примером синодального иерарха, придерживавшегося таких взглядов, можно считать Патриарха Московского и всея Руси Сергия.

III

…Семнадцатый год стал для Православной Церкви огромным испытанием, с его приходом окончился двухвековой синодальный период ее истории. Были ли готовы к этому русские иерархи, среди которых одним из наиболее заметных являлся Финляндский архиепископ Сергий?

Едва ли. Все произошло как-то «вдруг». Разумеется, любая революция, несмотря на ее «закономерность», яркую «симптоматику», наличие в стране «революционной ситуации» и т. п., первоначально воспринимается современниками в большинстве случаев «внеисторически» (лучше даже сказать антиисторически). Это обстоятельство вполне объяснимо с психологической точки зрения и никак не противоречит многочисленным фактам, доказывающим, что революцию давно «ждали». Ожидание революционного коллапса вовсе не способствует его (коллапса) адекватному пониманию. Впрочем, если где и «ждали» революцию, то уж не в Церкви. Такой расклад никто из правящей иерархии и не предусматривал, доказательством чему стало последнее заседание последнего «царского» Св. Синода, проходившее 26 февраля 1917 г.

Пришедший на заседание Товарищ Обер-Прокурора князь Н. Д. Жевахов предложил иерархам выпустить воззвание, касавшееся происходивших тогда событий, которое стало бы «грозным предупреждением Церкви, влекущим, в случае ослушания, церковную кару». «Это всегда так, — ответил [князю] митрополит [Киевский Владимир]. — Когда мы не нужны, тогда нас не замечают; а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью»[32]. В итоге предложение Жевахова не встретило поддержки в Синоде, а воззвание так и не появилось. Объясняет это князь не отказом высшей церковной иерархии помочь государству, а самым заурядным проявлением оппозиции Синода к Обер-Прокуротуре и совершенным непониманием ею происходивших тогда событий[33].

Скорее всего, он был прав. Но дело, думается, заключалось не только в этом. Зная, что собою представляла синодальная Церковь в «симфоническом» Российском государстве, вполне можно понять проявленную 26 февраля 1917 г. ее высшими представителями инертность. Самостоятельно реагировать на что бы то ни было главная конфессия Империи была давно отучена. К тому же и события развивались стремительно: если 26 февраля иерархи не вполне представляли себе возможных перспектив политического развития страны, то после 2 марта, когда пришло известие об отречении Императора, — тем более.

«Манифест об отречении Государя был прочитан в соборе, — вспоминал об эпохе „великой и бескровной“ революции митрополит Евлогий (Георгиевский), тогда занимавший Волынскую кафедру, — читал его протодиакон — и плакал. Среди молящихся многие рыдали. У старика городового слезы текли ручьем…»[34]. Чувство растерянности, охватившее многих представителей клира и мирян, было вполне естественно и закономерно — ведь Церковь лишилась своего Верховного Ктитора, которого она помазала на царство.

3 марта 1917 г. З. Н. Гиппиус, внимательно следившая за разворачивавшимися революционными событиями, отмечала, что «в Церкви о сю пору [на богослужении — С. Ф.] провозглашают „самодержавнейшего“… Тоже не „облечены“ приказом и не могут отменить. Впрочем, — писала она далее, — где-то поп на свой страх, растерявшись, хватил: „Ис-пол-ни-тельный ко-ми-тет…“»[35].

В дальнейшем, как известно, многолетие стали петь «богохранимому Временному Правительству» — уже «облеченные» приказом. Можно ли винить в этом православных иерархов, совершенно не приспособленных к самостоятельному существованию, без самодержавного поводыря и государственных костылей? Вопрос откровенно гипотетический. Однако ответ на него все-таки не кажется мне слишком простым. И одним из первых понял это (еще в революционном 17-м) всегда чуткий Василий Васильевич Розанов.

В своем «Апокалипсисе…», в первом же выпуске, он поместил небольшой очерк с характерным названием «Рассыпанное царство», в котором очень точно подметил генетическую связь Церкви и Царства. «И вот рушилось все, разом, — писал Розанов о переживавшихся тогда Россией событиях, — царство и Церковь. Попам лишь непонятно, что Церковь разбилась еще ужаснее, чем царство. Царь выше духовенства. Он не ломался, не лгал. Но, видя, что народ и солдатчина так ужасно отреклись от него, так предали (ради гнусной распутинской истории), и тоже — дворянство (Родзянко), как и всегда фальшивое „представительство“, и тоже — и „господа купцы“, — написал просто, что, в сущности, он отрекается от такого подлого народа. И стал (в Царском) колоть лед. Это разумно, прекрасно и полномочно».

«Я человек хотя и маленький, но у меня тоже 32 ребра» («Детский мир»).

«Но Церковь? Этот-то Андрей Уфимский? Да и все. Раньше их было „32 иерея“ с желанием „свободной Церкви“, „на канонах поставленной“. Но теперь все 33333… 2…2…2…2 иерея и под-иерея и сверх иерея подскочили под социалиста, под жида и не под жида[36]; и стали вопиять, глаголать и сочинять, что „Церковь Христова и всегда была, в сущности, социалистической“ и что особенно она уж никогда не была монархической, а вот только Петр Великий „принудил нас лгать“»[37].

Я позволил себе привести эту пространную цитату прежде всего потому, что В. В. Розанов лучше, чем кто-либо другой, сумел почувствовать и передать, что составляло глубинную причину церковного недуга. В политических катаклизмах революционного лихолетья, существенно затронувшего и Церковь, он увидел вековечное стремление клира подладиться под власть, не диссонировать ей, и даже более — по возможности быть с нею «в тон». Разумеется, нарочитый розановский субъективизм не должен скрыть от нас той истины, что далеко не все иереи и (тем более) иерархи искренне приветствовали наступление «эры свободы». Да и дело было не в том.

Церковь была частью Царства, важной, можно сказать, основополагающей, но все-таки частью. Для воспитанного в синодальную эпоху духовенства стояла дилемма: либо поддержать «новый строй», «возрожденное государство», в котором Церковь «по-настоящему» обустроится; либо же ограничиться слезами о потерянном ее величии, без самодержавной власти уже недостижимом. И в первом, и во втором случаях, однако, можно было говорить только о политическом идеализме, утверждающем полную и безоговорочную зависимость Церкви от мира сего.

Февраль поставил перед русским духовенством вопрос о том, как будет существовать Православная Церковь без пристрастной государственной поддержки, но не мог указать пути, по которому она должна пойти в том случае, если государство «вдруг» станет атеистически пристрастно — подобное в бывшей православной Империи представить было трудно.

Как встретил Февраль архиепископ Сергий? Он встретил его членом Синода, председателем постоянного Предсоборного Совещания, образованного еще в 1912 г. Революционные события не прервали его карьеру, не лишили власти и влияния в церковных делах. Более того, Владыка Сергий эту власть только укрепил. Когда прежний (дореволюционный) состав Св. Синода новым Обер-Прокурором Вл. Н. Львовым был распущен (14 апреля 1917 г.), архиепископ Финляндский не стал проявлять солидарности со своими бывшими коллегами по «церковному правительству» (в том числе и с Литовским архиепископом Тихоном (Беллавиным), будущим Патриархом, освобожденным от присутствия в нем) и остался на прежнем месте. Многие восприняли это как нарушение ранее данного слова: архиепископ неоднократно уверял членов Св. Синода, что в случае его (Синода) роспуска он уйдет в отставку со всеми.

Увы, власть отдавать он не умел и не хотел. Это и было единственным объяснением данного поступка Сергия. Считать же вслед за пристрастными «Очерками истории» Русской Православной Церкви, что он полагал лишь послужить церковному созиданию своими знаниями, опытом и энергией в переломный для Церкви момент[38], значит остановиться перед загадкой: почему же все другие члены Синода по какой-то причине не пожелали для себя «в переломный момент» такой же «службы»?

Итак, он остался и возглавил Св. Синод. Однако это только одна сторона дела. Но есть еще и другая. Архиепископ Сергий являлся горячим сторонником восстановления канонических норм русской церковной жизни. Поэтому-то он сразу же включился в работу, целью которой было вернуть православной конфессии право самоуправления. Сомневаться в искренности побуждений Сергия, человека глубокой веры и знатока канонов, думается, у нас нет оснований. Более того, одно другому (по крайней мере, в то время) не мешало.

Вспоминая историю взаимоотношений Временного правительства и Русской Церкви, последний Обер-Прокурор Св. Синода и первый Министр вероисповеданий этого правительства А. В. Карташев заметил, что распущенный его предшественником орган «был не церковным учреждением. Государственная власть создала его, — отметил он, — она же имела право и упразднить его»[39]. Не вдаваясь в подробности, хотелось бы отметить только одно: старая государственная власть была, однако, по своей природе религиозной, конфессионально пристрастной. Это не столько оправдывало, сколько объясняло ее действия.

Оценивать же роспуск Временным правительством «не церковного» Синода только государственной природой его породившей власти и, в то же время, проведенное новым Обер-Прокурором Вл. Н. Львовым своевольное назначение «для блага Церкви» новых членов «церковного правительства» — значит недостаточно понимать, что революционные власти скорее не исправляли, а использовали старые «симфонические» механизмы церковно-государственных отношений. Можно ли было избежать этого и если можно, то как? Поставленный вопрос, увы, для меня все еще остается открытым… Ясно только, что и в новых условиях, желая возрождения соборности в Церкви, светские власти активно применяли дореволюционные приемы и поэтому прежде всего стремились найти грамотных и понимавших задачи правительства клириков. Понимая данное обстоятельство, можно признать вполне аргументированным решение Вл. Н. Львова оставить архиепископа Сергия в Синоде. Блестящий церковный администратор, Финляндский архиепископ лучше любого другого архиерея ориентировался в политической конъюнктуре того непростого времени и был незаменимым помощником революционной Обер-Прокуратуры в восстановлении с помощью внешней власти соборной жизни.

Парадокс заключался в том, что названное восстановление со временем должно было привести к уменьшению влияния формально-административного начала, имевшего огромный вес в синодальной Церкви, а следовательно, к резкому сокращению власти и возможностей официальных «вершителей судеб» Церкви — архиереев-администраторов, одним из наиболее ярких представителей которых не без основания считался архиепископ Финляндский Сергий.

Новый состав Синода впервые собрался 25 апреля 1917 г. и уже вскоре, без всякого обсуждения, «постановил предоставить всем священнослужителям, которые были лишены священного сана за их политические убеждения, войти в Св. Синод с ходатайством о пересмотре дел и о восстановлении их в священном сане». Тогда же был поднят вопрос «о введении выборного начала при замещении должностей в духовных консисториях и в других епархиальных учреждениях»[40]. Однако самым важным документом, принятым новым составом Св. Синода, было специальное послание «возлюбленным о Христе братиям архипастырям, пастырям и всем верным чадам Святой Церкви», в котором заявлялось о необходимости скорейшего созыва Всероссийского Поместного Собора. Помимо этого, послание говорило и о том, что в церковном управлении должно получить широкое повсеместное распространение выборное начало, что необходимы изменения в духовной школе и церковном суде. «При изменившемся государственном строе, — заявлялось синодалами, — Русская Православная Церковь не может уже оставаться при тех порядках, которые отжили свое время»[41].

Впрочем, для большинства иерархов новые порядки означали скорее не зарю новой жизни, а возможное насильственное покидание своих архиерейских кафедр. «В те дни по всей России пробежала волна „низвержений епископов“, — писал митрополит Евлогий (Георгиевский), — Синод был завален петициями с мест с требованиями выборного епископата». «Мы все теперь жили в панике», — отмечал он далее, вспоминая Февральскую революцию[42]. Однако, несмотря на «панику» «старорежимных» архиереев, события развивались стремительно: был образован Предсоборный Совет, занимавшийся непосредственной подготовкой Собора, а в июне (в Москве) был проведен Всероссийский съезд духовенства и мирян. Летом 1917 г. Предсоборным Советом был выработал и проект основных положений, характеризовавших церковно-государственные отношения в новых пост-монархических условиях. Примечательно, что Предсоборный Совет, заявляя о внутренней автономии некогда главной конфессии Империи, не забыл подчеркнуть ее государственное первенство, особо отметив, что глава страны и министр исповеданий должны быть православными, церковные субсидии — не отменяться, постановления Православной Церкви — признаваться государством нормами права, имеющими обязательное значение для всех лиц, принадлежащих к РПЦ.

«Это, конечно, не система „отделения“ Церкви от государства, — писал А. В. Карташев уже в эмиграции, — а лишь система „отдаления“ двух сторон друг от друга на такое расстояние, которое давало бы и Церкви свободу и государству позволяло бы[ть] светским, а не односторонне конфессиональным»[43]. Идея Карташева понятна: он стремился сохранить «морально-культурное сотрудничество» Церкви и государства, наивно полагая, что подобная идея вполне осуществима на практике при укреплении (не без помощи светской власти) соборной Церкви и правового (sic!) государства.

Помогая Православной Церкви стать соборной, Временное правительство считало вполне реальным соединение формулы Кавура — Chiesa libera in stato libero (свободная Церковь в свободном государстве) с положением об искреннем сотрудничестве Церкви с новой демократической (а вовсе не «симфонической») властью. Психологическая невозможность этого соединения, как показало время, была не меньшей, чем невозможность политическая; тем более что государство заявляло и о полной свободе всех других, разрешенных законом, религиозных конфессий и деноминаций (не исключая и их права на свободное «оказательство» своей веры): 14 июля Временное правительство приняло постановление «О свободе совести».

Искреннее желание созданной революцией власти «помочь» Церкви решить старые ее недуги, к сожалению, не привело к нахождению взаимопонимания большинства русской иерархии и Временного правительства, хотя и способствовало оживлению многих сторон церковной жизни. Это прежде всего касается начавшегося с весны 1917 г. свободного избрания (на епархиальных съездах) архиереев — тайным голосованием представителей клира и мирян. Таким голосованием на Владимирскую кафедру был избран и бывший архиепископ Финляндский Сергий. Синодальный указ от 10 августа 1917 г. подтвердил и узаконил это избрание. Первоначально Сергий рассчитывал на большее: вместе с епископами Уфимским Андреем (кн. Ухтомским) и Гдовским Вениамином (Казанским) он баллотировался на столичную архиерейскую кафедру, но избран все же был викарий Петроградской митрополии Вениамин.

Конечно, Владимирская кафедра была периферийной (все-таки не Петроград и не Москва), но, тем не менее, она являлась одной из старейших и почетнейших в отечественной Церкви и избрание на нее, убежден, нельзя рассматривать только как политическую «неудачу» руководителя Св. Синода…

15 августа 1917 г. в Москве открылся Всероссийский Поместный Собор. Давно ожидавшееся в церковном мире событие наконец свершилось. Была в этом деле и несомненная заслуга архиепископа Сергия, ставшего одним из его участников. Однако на Соборе архиепископ Сергий уже не доминировал, как ранее в Синоде. Более того, среди наиболее ярких имен его участников имя Владыки Сергия встречается не так уж часто. В качестве кандидата в Патриархи о нем высказались всего лишь пять человек, хотя все участники Собора знали о том, кто такой архиепископ Сергий и отдавали себе отчет в его талантах и способностях. Известно, что в первом туре голосования по вопросу о Патриархе победил архиепископ Антоний (Храповицкий): 155 голосов из 309. Архиепископу Сергию же досталось только 14. Во втором туре прошел архиепископ Арсений (Стадницкий): 199 голосов из 305. За архиеп. Сергия же подали еще меньше голосов, чем прежде — только 4. Третий тур окончился победой митрополита Московского Тихона (Беллавина): 162 голоса из 293. За архиеп. Сергия свой голос не отдал никто[44].

Разумеется, это совсем не значило, что будущий Патриарх на Соборе был совершенно «затерт», — вовсе нет: он руководил работой отдела «Церковный суд», 28 ноября 1917 г. был возведен в сан митрополита, а вскоре избран членом Священного Патриаршего Синода. Однако сравнить его влияние и авторитет с авторитетом и влиянием, например, Патриарха Тихона (Беллавина) нельзя никак. В реформируемой Церкви, где канцелярия уступила место возрождаемой соборности, митрополит Сергий был только «одним из» и притом далеко не самым ярким архиереем. Собор, продемонстрировавший способность Русской Церкви к творческому самообновлению, доказал, что Она сможет существовать даже в условиях политически недоброжелательного государственного строя.

Подчеркивая это обстоятельство, я, однако же, хотел бы поставить другой вопрос: а могли ли русские клирики (прежде всего, разумеется, архиереи) уже в первые месяцы после Октябрьского переворота, — особенно после январского декрета 1918 г. об отделении Церкви от государства и школы от Церкви, — понять, что им готовит новая власть, и что, следовательно, договариваться с этой властью, надеясь на крепость ее слова, бесполезно?[45]

Как мне кажется, однозначного ответа на заданный вопрос не существует. Трудно было представить, что новые властители, во-первых, сумеют надолго остаться у власти и, во-вторых, что они осуществят на практике свою программу «искоренения религии». По мнению отечественного исследователя А. Н. Кашеварова, «уже к середине января 1918 г. православное духовенство наглядно убедилось в том, что ни на какие переговоры и компромиссы с Церковью советское государство идти не собирается»[46]. Наступивший 1918 г. лишь подтвердил последовательность большевиков в «церковном вопросе»: тогда было расстреляно 3000 священнослужителей[47]!

Примечательно, что церковные иерархи и другие участники Поместного Собора понимали, что насилия над священнослужителями начались ранее прихода к власти большевиков. Однако именно новая власть всячески поддерживала богоборческие настроения, воинствующий антиклерикализм, давала подобным настроениям официальную поддержку[48]. Возможно предположить, что именно наличие в российском обществе подобных настроений и не способствовало окончательному пониманию церковными людьми воинствующей по отношению к любой религии (и прежде всего к Православию) государственной позиции.

Не понимал ее и Владыка Сергий, убежденный, что договориться можно с кем угодно. Так, на заседании Поместного Собора, когда в конце лета 1918 г. (при закрытых дверях) обсуждались выработанные Особой Комиссией мероприятия по защите церковных святынь, он говорил о необходимости поскорее выработать местную инструкцию с целью подписать поскорее «соглашение» с властями — взять храм и церковное имущество на поруки прихожан. «После покушения на представителей Советской власти, — говорил Сергий, — теперь избивают людей, придираясь к всякому поводу. В храме может что-нибудь произойти, и вот будут брать не случайных посетителей, а именно подписавшихся и на них вымещать все происшедшее. Тот, кто дает подписку, тот этим отдает себя для защиты Церкви и имени Христова и готов нести все последствия».

«И я убеждал всех, — продолжал он далее, вспоминая свою недавнюю поездку во Владимир, — не бояться подписей, говорил, чтобы подписывались как можно больше; когда много поручателей — легче отвечать. Но и самый процесс передачи, кажется, не так представляют себе многие; напрасно думать, что власти придут в храм и заберут имущество его; следует ожидать так, что власть примет подписку и просто передаст подписавшимся право на хранение и заведывание [храмом].

Но нельзя же принимать таких положений, которыми мы как будто провоцируем исповедничество, без достаточных оснований нельзя же толкать паству под нож. Я бы мог прекрасно сказать своей пастве: „ложитесь вокруг собора и не отдавайте“, но сам вчера же и уехал бы из города. По-моему, надобно предоставить все местному самоуправлению и во всяком случае не натягивать. Мы всегда приходим через пять минут после ухода поезда. Это самое нехорошее в обстоятельствах подобных нынешним» (выделено мной — С. Ф.)[49].

Стоит обратить внимание на процитированные выше слова митрополита Владимирского. Он искренне полагал, что новая власть не заберет имущества храма и самого храма, если с ней по-хорошему договориться[50]; стоит лишь доказать, как много верующих просит у безбожников передать им (верующим) в пользование православные святыни. По логике архиеп. Сергия получалось, что чем больше подписантов, тем им же, подписантам, и безопаснее. Вот уж точно: блажен, кто верует! Митрополит не хотел толкать паству под нож безответственными призывами не отдавать насильственно отнимаемые храмы. Подобное насилие он считал недостаточным основанием, провоцированием исповедничества. Он предлагал предоставить все местному самоуправлению, что в тех условиях означало максимально снять ответственность с центральной церковной власти за возможные антибольшевистские инциденты, дававшие о себе знать то в одной, то в другой епархии. Он думал, что главное — снять остроту внешних противоречий, вызванных тактическими соображениями Советской власти в отношении Православной Российской Церкви. О том, что именно стратегическая задача новой власти — уничтожение религии (а следовательно, и земной Церкви) — руководит всеми тактическими действиями большевиков, Владыка Сергий тогда, судя по выступлению, не особо задумывался.

На мой взгляд, это весьма для него характерно: он всегда старался добиться «тактической» победы, которая зачастую не приводила к «стратегическому» успеху и в конечном итоге оказывалась пирровой. Парадоксально, но архиеп. Сергия больше беспокоило «провоцирование исповедничества», чем бесперспективный (как показала история не только сталинского, но и более раннего — ленинского периода) путь политического конформизма, пусть даже и под замечательными лозунгами спасения верных.

Братоубийственная бойня, о которой В. И. Ленин безбоязненно рассуждал еще в эмиграции (вспомним лозунг превращения войны империалистической в войну гражданскую), поставила Православную Церковь перед трагическим выбором. Несмотря на то, что искушение было слишком велико, она сумела «встать над схваткой», не поддержав ни одну политическую программу и не разделив ни один политический лозунг боровшихся сторон. Разумеется, Церковь не молчала, когда дело шло о церковных гонителях: еще в январе 1918 г. Патриарх Тихон подписал послание с анафематствованием безнаказанно совершавших заведомо оскорбительные для верующих поступки. И хотя всем было ясно, что подобные действия пользуются поддержкой официальных революционных властей (а зачастую от них и исходят) речь, однако, шла не об атеистических убеждениях этих последних, а о конкретных антицерковных действиях, провоцировавших Церковь.

Таким образом, Поместный Собор, начавший свою работу при Временном правительстве, вынужден был продолжить ее в принципиально иных — враждебных — условиях и досрочно завершить (20 сентября 1918 г.), так и не рассмотрев всех намеченных вопросов: власть конфисковала церковные капиталы и отобрала здания, в которых проходили сессии Собора и квартировали приезжие депутаты. Дальнейшая история государственно-церковных отношений дала еще более яркие иллюстрации того, можно ли было договориться (и стоило ли договариваться) с откровенными богоборцами, для которых любая уступка Церкви — тактический ход, лишь приближавший решение стратегической задачи: полного уничтожения религии. Мероприятия Советской власти 1918–1920 гг. по вскрытию св. мощей и осквернению древних святынь русского народа лишний раз доказали это, в какой-то степени развеяв наивное представление большевиков о «сказочных церковных богатствах».

Аполитичность не уберегла Церковь от погрома. Власть желала разгромить некогда главную конфессию Империи организационно, не без основания полагая, что лишенная централизованного руководства Православная Церковь достаточно быстро перестанет быть серьезным социальным противником и государство легко справится с отдельными оппозиционерами. Сразу разрушить централизованную систему во главе с Патриархом Советская власть, разумеется, не могла: на все нужно время. Понимали это и церковные деятели, вынужденные быстро ориентироваться в водовороте политических событий той эпохи.

По справедливому замечанию Л. Л. Регельсона, Русская Церковь предстала перед суровыми испытаниями «с четырьмя основополагающими установлениями — Патриаршеством, чрезвычайным положением о Местоблюстительстве, принципом свободы политической деятельности членов Церкви и указом о самоуправлении епархий»[51]. Действительно, на случай болезни, смерти или иной причины, в результате которой Патриарх переставал исполнять свои обязанности, в исполнение его обязанностей вступал Местоблюститель, единолично назначить которого Патриарха уполномочил Собор. Не менее важным были и два других решения: соборное постановление от 2 (15) августа 1918 г., по сути объявившее политику частным делом членов Церкви; и указ Патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета от 7 (20) ноября 1920 г., разрешавший епархиальным архиереям воспринимать на себя всю полноту предоставленной ему церковными канонами власти в случае, если отсутствовало каноническое ВЦУ или не было возможности связаться с ним.

Получалось, что накануне величайших в истории Русской Церкви потрясений, высшее Ее руководство организационно подготовилось к предстоящему государственному давлению. Не было предусмотрено только одно: психологическая неподготовленность православной иерархии к самостоятельному (автономному) управлению епархиями без директив и указаний центра. Все это стало ясно еще при жизни Патриарха Тихона, задолго до того, как у кормила церковного корабля встал авторитарный митрополит Сергий.

IV

…1922 год во многих отношениях стал для Православной Российской Церкви годом переломным. Именно тогда власть предприняла попытку разложить Церковь изнутри, разобщить Ее, противопоставив «староцерковников» революционно настроенным иереям. Семена внутрицерковного разлада, подготовленные многолетним негласным противостоянием белого (приходского) и черного (монашествующего) духовенства, взошли не без помощи атеистической власти как раз в тот момент, когда православная конфессия остро нуждалась в единстве и сплоченности.

В 1921 г. большевики, прикрывшись как предлогом страшным голодом, поразившим Поволжье, решили изъять церковные ценности («на помощь голодающим»), в том числе и освященные предметы, предназначавшиеся лишь для церковного употребления. Призывая помогать голодающим, Патриарх Тихон в своем послании 15 (28) февраля 1922 г. напомнил, что сдавать освященные богослужебные предметы — акт святотатства. Разумеется, многие верующие думали так же. Попытка сопротивления насильственному изъятию церковных ценностей в городе Шуе привела к столкновению с властями и была насильственно подавлена. Инцидент этот привлек внимание Ленина, написавшего по данному поводу строго секретное письмо для членов Политбюро.

Заявив о политической выгоде борьбы с духовенством «именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов», пролетарский вождь заявлял о том, «что изъятие ценностей, в особенности, самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, — писал Ленин, — тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать»[52]. Письмо это стало реальной антицерковной директивой: именно с весны 1922 г. можно вести отсчет планомерной государственной работе по развалу церковного управления и всяческой дискредитации официального церковного руководства.

С мая 1922 г. начинается история так называемого обновленческого раскола, поддержанного «религиозно индифферентной» Советской властью, в мае же вынужденно прекращается активная деятельность Патриарха Тихона, обвиняемого в контрреволюционности, в мае же арестовывается Петроградский митрополит Вениамин (Казанский), еще с лета 1921 г. широко привлекавший духовенство и верующих для борьбы с голодом. В июле 1922 г. митрополит, требовавший от духовенства и мирян выполнения послания Патриарха от 15 (28) февраля об изъятии церковных ценностей и отлучивший «обновленцев»-священников своей епархии — Введенского, Красницкого и Белкова, самочинно образовавших неканоничное Высшее Церковное Управление, был осужден, а в августе — расстрелян. Взаимосвязь перечисленных выше событий не вызывает сомнений: большевики точно выбрали момент атаки и осуществили ее по всем правилам военного искусства. Быстрота и натиск сделали свое дело: очевидно политически ангажированные «революционные пастыри» не без поддержки ГПУ за короткое время стали и постарались укрепиться у кормила терпящего бедствие церковного корабля[53].

Несмотря на то, что нам сегодня вряд ли возможно адекватно оценить морально-психологическое состояние русских архиереев, в одночасье вынужденных решать: что делать и за кем идти, мы все-таки должны признать совершенно удивительным факт почти молниеносного признания обновленческого ВЦУ митрополитом Сергием. На фоне подлинного исповедничества такое признание, сделанное им вместе с двумя архиепископами — Нижегородским Евдокимом (Мещерским) и Костромским Серафимом (Мещеряковым), выглядело как своего рода «знак».

Как можно объяснить (и стоит ли объяснять) этот шаг будущего Первосвятителя?

Судить Сергия за проявленное малодушие (или же за политическую «мудрость»), по моему убеждению, дело неблагодарное. Разумеется, будущий Патриарх не был прямолинейным человеком, прежде чем что-либо сделать, он всерьез взвешивал все pro et contra. Но из этого вовсе не следует, что он был способен на расчетливую подлость. Много лет спустя, вспоминая о Патриархе Сергии, один из его учеников и искренних апологетов митрополит Вениамин (Федченков), писал о Патриархе как о гармоничной уравновешенной натуре, еще в дореволюционный период не очень разговорчивого на «проклятые вопросы». «Но сам он постоянно думал о них, — отмечал Вениамин. — Насколько я мог догадываться, он многое принимал в новой жизни. Но главное, он твердо верил в руководство Промысла Божия над миром. Бывало, ходим мы с ним после обеда по залу, а он, что-то размышляя, тихо говорит в ответ на свои думы:

— А Божий мир по-прежнему стоит… А Божий мир по-прежнему стоит…

Меняются правительства, а он стоит… Меняются политические системы, он опять стоит. Будут войны, революции, а он все стоит…»[54] (выделено мной — С. Ф.).

Необходимо, думается, обратить особое внимание на процитированные выше слова: архиепископ Сергий, по мнению митрополита Вениамина, искренне верил в то, что Божий мир не смогут поколебать никакие глобальные происшествия, следовательно, продолжу уже от себя — и большевики тоже. Но мир — не Церковь. Можно ли (и нужно ли) ее спасать любыми средствами от богоборческих властей, если последние задались целью уничтожить само Имя Бога на земле? Неужели вера в Промысл Божий может подтолкнуть к признанию «власти кесаря», откровенно стремившегося к разделению и разобщению Христова стада? Архиепископ Сергий не мог не видеть, что ВЦУ поддерживается властями в то время, когда идет открытая борьба с Патриархом Тихоном, когда лучшие и наиболее стойкие иерархи подвергаются гонениям. Л. Л. Регельсон считает, что иллюзия каноничности обновленческого ВЦУ, основными творцами которой являлись три автора «Меморандума» во главе с Владыкой Сергием, могла возникнуть только при формально-бюрократическом понимании церковной власти. Он видел неспособность большинства русских иерархов, отпавших вслед за архиеп. Сергием в обновленчество, понять и реализовать Соборный и Патриарший замысел о самостоятельности епархий (в случае невозможности централизованного управления Церковью), «их духовная несостоятельность перед лицом кучки церковных бюрократов, поддержанных государственной властью, коренилась в системе подготовки епископов, отразившей в себе многие пороки синодальной эпохи»[55].

Без сомнения, синодальные привычки в одночасье нельзя было ликвидировать. Но духовная несостоятельность — производная не эпохи, а личности. Конечно же, конфессионально пристрастная государственная власть (как «симфоническая», так и атеистическая, хотя и по принципиально разным причинам) стремится иметь в своем распоряжении полностью подвластную ей иерархию. Однако дело совести каждого архиерея (и иерея) решать, для чего и во имя чего он служит Богу, а также стоит ли «спасать» Церковь насилием над своей совестью и над религиозной совестью вверенной тебе паствы… Внутренний мир каждого человека — большая тайна, понять эту тайну, кто знает, возможно ли. Не проводя никаких аналогий и не стремясь говорить «эзоповым языком», приведу любопытный, как мне кажется, пример.

…В 1917 г., во время выборов на Петроградскую кафедру, один из будущих лидеров обновленческого раскола священник Владимир Красницкий говорил своему товарищу по Духовной Академии Вениамину (Федченкову), что избрание столичным архипастырем молитвенника Вениамина (Казанского) объясняется желанием «не впутывать нашу епархию в темные дела»[56]. Я привел эту реплику «красного пастыря» прежде всего потому, что в 1922 г. он взял на себя роль самого ярого обличителя Петроградского митрополита, став, по существу, в один ряд с его палачами! Всего пять лет, но как изменился человек! Что двигало им: одно ли честолюбие и безмерная жажда власти? А может быть, нечто иное — страх, вера в правоту новых властителей или еще что-нибудь? Сейчас можно только предполагать. Ясно лишь, что, Красницкий поступил подло: знал, на кого поднял руку и, тем не менее, поднял. В 1917 г. на митрополичьем месте не хотел видеть политика, а желал молитвенника; а в 1922 г. — всего через пять лет — назвал молитвенника «контрреволюционером».

Жизнь ломает человека, порой превращая в полную самому себе противоположность. Кто знает, может быть Красницкий именно так себя повел, потому что считал Вениамина молитвенником — ведь настоящий молитвенник в тех условиях был изначально «контрреволюционен»: Церковь не может поддерживать насилие, если даже оно направлено на «благое» дело «освобождения трудящихся от векового гнета капитала».

Однако не все могут выбрать мученический венец. И далеко не все желают во что бы то ни стало заявить о полной и безоговорочной поддержке новой богоборческой власти. Как быть им, сторонникам «третьего пути»? Им остается лишь лавировать, пытаться примирить непримиримое: свою веру в Бога (и Его обещание даже из камней в случае необходимости воздвигнуть детей Аврааму [Мк., 3, 9]) и свой страх за Церковь и ее чад, вынужденных искать компромисс между поддержкой «народной» власти и собственной принадлежностью к «реакционной, антинародной» Церкви.

Владыку Сергия можно считать сторонником этого пути. Четырнадцать месяцев у обновленцев, затем публичное покаяние (когда Патриарх Тихон вышел на свободу)[57], попытка избежать церковных потрясений любой ценой (даже ценой поддержки явных агентов новой власти — обновленцев), все это свидетельствовало, что митрополит Сергий постоянно искал компромисс, не желая понять, что каждая сделанная им уступка будет вынуждать его делать следующий шаг до тех пор, пока в такой «игре» у Советской власти существует хоть малейшая заинтересованность. Конец же «игры» был предопределен изначально.

Знаменательно, что Патриарх Тихон не включил в свое завещание в качестве возможного преемника митрополита Сергия, назвав вероятными Местоблюстителями митрополитов Агафангела (Преображенского), Кирилла (Смирнова) и Петра (Полянского). Последний и возглавил управление русской Церковью после смерти в апреле 1925 г. Святейшего Патриарха Тихона. Митрополиты Агафангел и Кирилл в тот период времени были лишены свободы.

Ближайший сотрудник почившего Патриарха, митрополит Петр, за пять лет до того принявший постриг и первую (иерейскую) хиротонию от Владыки Сергия, управлял Церковью совсем недолго: в декабре 1925 г. его арестовали. Согласно его завещанию, заместителем Патриаршего Местоблюстителя стал Нижегородский митрополит Сергий (Страгородский). Он получил власть, которой давно добивался, но которая в тех условиях была скорее искушением. Как трезвый политик, митрополит Сергий не мог не понимать, что его будут терпеть (именно «терпеть»!) только до тех пор, пока он предпринимает усилия по «легализации» так называемой тихоновской Церкви. В понимании ответственных работников ОГПУ это значило пойти на полное признание новой атеистической власти, сделать ее арбитром при решении внутрицерковных вопросов (прежде всего, разумеется, кадровых).

«Третий путь» нуждался в очередной корректировке.

V

«Корректировать» же значило лишь одно: постепенно подчинять церковную политику политическим целям партии большевиков, давно и торжественно провозгласившей своей целью искоренение религиозных «предрассудков» на одной шестой части суши. Надо признать, атеисты во главе с начальником VI отделения Секретного Отдела ОГПУ товарищем Е. А. Тучковым знали свое дело, умело внося раздор в церковную среду и пользуясь каждым промахом православных иерархов, желавших добиться «легализации» на старой, многократно декларированной, основе аполитичности Церкви. Впрочем, ОГПУ было в большей степени органом исполнительным, так сказать «материализовавшей» политические установки партийного руководства страны. За работой по разложению Православной Церкви (равно как и других религиозных конфессий Советской страны) бдительно наблюдала Антирелигиозная комиссия (АРК)

Политбюро ЦК РКП (б) во главе с Емельяном Ярославским, созданная в недоброй памяти 1922 г. и просуществовавшая до 1929 года (т. е. до начала массовой коллективизации и, следовательно, до начала «полного и окончательного» уничтожения религии — прежде всего Православия — в сельской местности). Именно Антирелигиозная комиссия, куда входили многие видные деятели большевистской партии, была основным, центральным планирующим и координирующим антирелигиозную деятельность органом. Эта комиссия разрабатывала всесоюзные пропагандистские кампании, там же родились аргументация, стиль и язык воинствующего атеизма. В 1924 г. АРК приняла решение о создании Союза воинствующих безбожников СССР. «Анализ деятельности АР комиссии, — пишет ее исследователь С. Н. Савельев, — убеждает в том, что с 1922 г., с издания программной статьи Ленина, с момента организации Комиссии, была поставлена стратегическая цель — искоренение религии всеми доступными средствами.

Другой вопрос — насколько последовательно осуществлялось продвижение к этой цели. Гонения могли усиливаться или затухать в зависимости от общего направления внутриполитического курса, а во время войны и сама цель была отложена, произошло „примирение“ сталинского режима с фактом существования религии в стране»[58] (выделено мной — С. Ф.).

Можно ли было рассчитывать на успех «третьего пути», иными словами говоря — пытаться найти компромисс с облеченными государственной властью богоборцами, наблюдая, как систематически и планомерно ведется борьба с религией и ее «главным форпостом» — Православной Церковью? Даже не зная о существовании Антирелигиозной комиссии (ее деятельность была засекречена), можно было понять главную идеологическую задачу Советской власти и сделать неутешительный вывод о том, что «спокойной» для Церкви жизни не купишь никакими уступками, никакими договорами и заявлениями о лояльности: смертнику могут увеличить время до приведения приговора в исполнение, но ожидать его отмены ему не приходится, — ведь совершенное ничем не может быть оправдано. Религия по своей сущности контрреволюционна, а раз так, не может быть «полезной религии», могут быть лишь временно удобные власти клирики. Это не поняли обновленцы, на этом «обжегся» и митрополит Сергий. При этом, если обновленцы и не скрывали своей «полной и искренней» поддержки Советской власти как власти «по-настоящему народной и глубинно христианской», намекая на некоторую, только на первый взгляд непонятную, взаимность, то Заместитель Патриаршего Местоблюстителя просто не мог, сам пройдя «обновленческий искус» и зная общее настроение старого епископата и многочисленных верующих, безусловно поддержать все политические мероприятия атеистических властей.

Как выйти из весьма щекотливого положения, пройдя между двумя крайностями: политически ангажированным признанием «народного» государства и принципиальной аполитичностью, митрополит Сергий первоначально не представлял. История его попыток, равно как и история его борьбы за формальную административную власть в Церкви — отдельная тема, не являющаяся предметом специального изучения в настоящей работе. Поэтому я не стану детально рассматривать фактическую сторону трагических событий церковной истории тех лет. Отмечу только следующее: укрепляя свою личную власть, Сергий неминуемо должен был вступить (и вступил) «в игру» с ОГПУ. А кто кого переиграет, было, в принципе, ясно.

Впрочем, митрополит это, по всей видимости, понимал плохо (или же слишком долго не хотел понимать). В любом случае не будет большой ошибкой предположить, что именно старые бюрократические привычки и желание любыми способами укрепить организационно-правовое положение Церкви в безбожном государстве заставили его в декабре 1924 г. составить для Е. А. Тучкова пространную записку. Названная записка — своего рода предложение конкордата между Церковью и безбожным государством и уже этим необычайно показательна. Более того, ее без лишних преувеличений можно считать своеобразной политической программой будущего Патриарха, с помощью которой возможно оценить его взгляды на вопрос о пределах возможного компромисса и о том, какие средства хороши, чтобы достичь искомой цели.

На время написания записки необходимо обратить особое внимание. Напомню, что тогда митрополит Нижегородский Сергий считался далеко не самым близким Патриарху Тихону архиереем, бывшим, хотя и раскаявшимся, обновленцем.

Чего же он добивается и на что надеется получить разрешение у власти? Ни много ни мало, митрополит был озабочен созывом Поместного Собора. С этой целью и обратился к Е. А. Тучкову. Впрочем, вопроса «С чего начать?» для митр. Сергия не существовало, ответ был слишком ясен — прежде всего необходимо наладить добрые отношения с Советской властью, убедить ее в лояльности «тихоновцев», используя уже имевшуюся в наличии и прошедшую проверку обновленческую аргументацию. Только сделать это необходимо было более умело, отказавшись от звучавших фальшиво «христианско-социалистических» лозунгов идеологов церковной «революции». Без добрых отношений с Советской властью надеяться на созыв Собора было невозможно. Впрочем, дело заключалось в ином: какая цена окажется приемлемой для Е. А. Тучкова и будет ли она соизмерима с ожидаемым результатом — созывом долгожданного Собора?

Для ответа на сформулированный вопрос необходимо разобрать предложения Сергия и оценить их, сравнив с «политическими» решениями обновленческого «Собора», разрешенного и организованного атеистическими властями весной 1923 г.

Итак, начнем с рассмотрения записки митрополита Сергия. Блестящий диалектик, Сергий остается верен себе и на этот раз. Логика его безупречна: раз после восстановления патриаршества Православная Церковь вступила на путь соборного управления (так как законодательная, административная, судебная и контролирующая власть принадлежит Поместному Собору), то совершенно очевидно, что этот последний жизненно необходим и «мы должны что-нибудь сделать, чтобы добиться его созыва». Действительно, Православная Церковь имеет на это такое же право, как и сектанты, магометане, обновленцы[59]. Все это так. Но что же Ей мешает? «Не будет преувеличением сказать, — замечает автор записки, — что в советских кругах наша православная церковь считается как бы очагом или оплотом контр-революции <…>, и это потому, что еще слишком свежо воспоминание о том времени, когда Православная Церковь была ведомством православного исповедания, т. е. частью государственной системы прежней Российской Империи, вроде военного ведомства или какого-нибудь из министерств»[60]. Вопрос, как видим, сформулирован верно. Теперь остается рассмотреть предлагаемый на него ответ и все сопутствующие ему pro et contra.

Заигрывания с Тучковым ведутся по всем правилам бюрократического искусства. Его убеждают, что нынешнее сложное для Церкви время нельзя сравнивать с эпохой языческих гонений — ведь храмы открыты для богослужений и в них раздается проповедь. Более того, «мы, — пишет митр. Сергий, — можем открыто оставаться при наших религиозных убеждениях и в нашем сане, и никто нас за это преследовать не будет. Тем не менее политика терпения или, что больше подходит к нашему положению, политика выжидания имеет и у нас достаточные основания»[61]. Как видим, митрополит заявляет о согласии с официальной точкой зрения, согласно которой «тихоновцы» тайно надеялись на восстановление прежнего режима, «выжидали». Что было, то было. Но и Советская власть, даже оставаясь коммунистической, «но приняв на себя управление государством, не может позабыть, что по меньшей мере 95 % населения этого государства — верующие»[62].

Первая ошибка совершена. Советская власть прекрасно может позабыть все то, что противоречит ее коммунистическим установкам. Роковой для Православной Церкви 1922 г., казалось бы, неопровержимо доказал это. Но митрополит Сергий не вспоминает о прошлом, пытаясь убедить власти, что «мы, совершенно не погрешая против нашей веры и Церкви, можем быть в гражданском отношении вполне лояльными к Советской власти и, не держа камня за пазухой, работать в СССР на общее благо».

Власть должна поверить в искренность Церкви, именно поэтому так важно добиться разрешения на созыв Собора, в программу деятельности которого необходимо «внести некоторые пункты, ясно определяющие отношение нашей Церкви к Советской власти и вообще к новому государственному и социальному строю, и представить эту программу Правительству вместе с ходатайством о разрешении на созыв собора»[63]. В самом начале своих заседаний Собор рассмотрит программу и лишь после ее утверждения будет иметь возможность продолжить работу, т. е. рассмотреть собственно церковные проблемы. Правительство выступает здесь в роли арбитра: если Церковь не заявит о своей лояльности, то и внутренние вопросы решать не сможет. Какая уж там «эпоха гонений»!

Сделав максимальные уступки, Сергий тут же заявляет, что в советских условиях Церковь по отношению к государству может быть лишь «во внешних отношениях», сообразуя распорядок внешней церковной жизни и деятельности с новым государственным строем. Однако Церковь не может признать противления Советской власти церковными преступлениями и карать виновных анафематствованием. Казалось бы, все правильно: именно так поступил и Собор 1917–1918 гг., кассировав старые политические приговоры по делу митр. Арсения Мацеевича и свящ. Григория Петрова. Но митрополит идет дальше, утверждая, что «поэтому, поступили одинаково незаконно, в нарушение объясняемого определения Собора, и Карловацкий собор, предавший анафеме революционеров /если это правда/, и покойный [Петроградский — С. Ф.] митрополит Вениамин [Казанский — С. Ф.], угрожавший лишением сана контрреволюционерам <со слова покойный предложение отмечено вопросительным знаком>»[64].

Подобный пассаж выглядит очевидно кощунственным, учитывая, что за свою мнимую контрреволюционность митрополит Вениамин в 1922 г. поплатился жизнью[65]. Но митр. Сергий смотрел на проблему шире: ему было необходимо добиться созыва Собора любой ценой, даже путем словесной игры с понятиями «церковный суд» и «политическое преступление».

Впрочем, все написанное выше было только прелюдией к главному действию. Митрополит предлагал Е. А. Тучкову возможный текст политических определений будущего Собора. Уже в первом пункте им предполагалось соборное освобождение всех православных верующих граждан СССР от данной ими церковной присяги на верность бывшему Императору и его Наследнику, так как Великий Князь Михаил Александрович отрекся от Престола «в пользу народа», а также «усматривая в окончательном утверждении Советской власти в пределах СССР изъявление воли Божьей о судьбах нашего отечества». Главное, чтобы верующие сохраняли верность

Православию. Далее предлагалось соотнести внешнюю жизнь и деятельность Православной Церкви, ее общественно-правовые отношения и хозяйственные дела с действующими гражданскими законами и распоряжениями светских властей[66].

Продолжая искать компромиссы, митрополит предполагал вторым основным вопросом программы деятельности Собора поставить вопрос о социальном строе. По мнению митр. Сергия, «этот строй не только не противен христианству, но и желателен для него более всякого другого». Охарактеризовав антибуржуазный идеал, автор записки заявил об убеждении в том, «что Православная наша Церковь своими „уставными чтениями“ из отцов Церкви, где собственность подчас называлась, не обину<ясь>, кражей, своими прологами, житиями святых, содержанием своих богослужебных текстов, наконец, „духовными стихами“ которые распевались около храмов нищими и составляли народный пересказ этого церковного учения, всем этим Церковь в значительной степени участвовала в выработке вышеописанного антибуржуазного идеала, свойственного русскому народу».

В итоге митрополит предлагал включить в решения Собора заявление о том, что он не находит непримиримых возражений против коммунизма как экономического учения, отрицающего частную собственность. Более того, он призывает «радостно приветствовать узаконенный Советскою властию в С. С. С. Р. коммунистический строй, а богатых и неимущих безропотно, во имя той же веры, ему подчиниться»[67].

Разумеется, что, сказав «А», необходимо сказать и «Б». Поэтому следующий вопрос, на который митрополит Сергий предложил свой ответ, был вопрос о церковной собственности. В принципе, он уже получил свое разрешение в результате ответа на предшествовавший — о правоте коммунистической экономической модели. Следовало лишь сформулировать корректный отказ от того, что и так у Церкви отняли (или же собирались отнять в ближайшем будущем). Митрополиту Сергию не составляло труда исполнить эту задачу.

В самом деле, кто будет спорить, что «право иметь собственность не входит в качестве непременного признака в понятие о Церкви как Божественном установлении и совсем не составляет необходимого условия ея существования»[68]? Имущество появилось у Церкви, писал митрополит, лишь с признанием ее государством в качестве юридического лица и с наделением ее теми же государственными правами на владение собственностью. Согласно сергиевской логике получалось, что государство правомочно отнять собственность у Церкви (равно как и у любой другой институции, некогда так же, как и Церковь, имевшей это юридическое лицо).

Проект третьего постановления Собора звучал следующим образом: «Сообразуясь с действующими в СССР общими законами о собственности и укрепляя свою решимость примером первенствующей Церкви, священный Собор признает, что Православная Русская Церковь в пределах СССР не имеет прав на собственность и не владеет ни движимым, ни недвижимым имуществом, а потому русская церковная иерархия отказывается от всяких претензий на управление тем, что прежде называлось церковным имуществом, поручая в дальнейшем судьбу церковных учреждений и церковной пастырско-просветительной деятельности, во-первых, попечительной деснице Божией, во-вторых, усердию верных, но отнюдь не отказываясь от своего долга и желания идти и впредь проповедывать Царство Божие и служить спасению людей»[69].

Подобное заявление — просто апология экспроприации.

Впрочем, надеясь на созыв Собора, митрополит Сергий совершал более существенную логическую ошибку: он рассматривал Советскую власть и ее идеологию в частностях, а не в целом (например, отделяя экономическое учение от религиозного, предполагавшего строительство безбожного государства). Подобная ошибка порождала иллюзию нахождения возможного компромисса с властью.

Но дело было не только в этом. Принятие подобных постановлений с неизбежностью требовало от митр. Сергия учесть возможность пересмотра многих постановлений Собора 1917–1918 гг. Говоря проще, речь шла о ревизии прежних решений. «Действующими и обязательными, — писал митрополит, — остаются лишь постановления принципиальные, не затрагивающие внешних условий жизни церковной», некоторые же постановления требуется полностью заменить[70]. При этом Владыка был убежден, что Собор должен будет состоять только из приверженцев ев. Патриарха Тихона — никаких церковных «революционеров» там быть не должно!

Подведем некоторые «промежуточные» итоги. Митрополит предлагал пойти на беспрецедентные меры, чтобы собрать вполне правомочный и «ортодоксальный» Поместный Собор. Но Собор этот должен был принять решения явно «обновленческие», то есть по сути своей революционные. Он должен был заявить, что ошибались не только отдельные иерархи (это не раз случалось в истории Церкви), но и Сама Церковь давно (хотя и не злонамеренно) заблуждалась, не желая согласиться с социальной правдой новой власти. Получалось, что некоторые очевидные истины (например, о ложности старого утверждения, согласно которому Церковь имеет право на собственность) иерархи и верующий народ смогли понять только в результате произошедших изменений, сопровождавшихся невиданными гонениями на православный клир, массовыми закрытиями храмов и монастырей, осквернением религиозых святынь и т. п.!

Признав свои «ошибки», «тихоновцы» тем самым косвенно признали бы правоту обновленцев, давно использовавшихся атеистическими властями в качестве православного «троянского коня». Итак, «третий путь» выводил на обновленческую дорогу.

В самом деле, если сравнить основные положения Записки митрополита Сергия и политические заявления «Собора» 1923 г., сделанные обновленцами на основании доклада А. И. Введенского, то можно лишь восхититься умением Владыки использовать идеи своих бывших союзников[71]. Исключая обвинительную риторику в адрес ев. Патриарха Тихона и «реакционных церковников», можно отметить обновленческие заявления о том, что контрреволюция в Церкви не должна иметь места и что Советская власть одна осуществляет на земле идеалы Царства Божия, почему-де «каждый верующий церковник не только должен быть честным гражданином, но и всемерно бороться вместе с Советской властью за осуществление на земле идеалов Царства Божия»[72]. Действительно, Записка Сергия обо всем этом говорит куда более аргументированно и без видимой ангажированности. В отличие от обновленцев, основное внимание сосредоточивших на помощи властям в борьбе с Патриархом, Владыка пытается решить базисные проблемы государственно-церковных отношений. Он работает на перспективу, не забывая ни на минуту, что главное — сохранить легальную Церковь. А какая «тактическая» задача стояла в то время перед официальными властями, с которыми заигрывал митрополит Сергий, чего добивались они?

…Еще в 1924 г. Е. А. Тучков, докладывая своему шефу, заместителю председателя ОГПУ В. Р. Менжинскому, «о проделанной работе по церковникам и сектантам», отмечал, что до создания обновленческих групп (т. е. до 1922 г.) «как со стороны органов ГПУ, так и со стороны нашей партии внимание на Церковь обращалось исключительно с информационной целью, поэтому требовалось, для того чтобы противотихоновские группы овладели церковным аппаратом — создать такую осведомительную сеть, которую можно было бы использовать не только в вышеупомянутых целях, но и руководить через нее всей Церковью, что нами и было достигнуто»[73](выделено мной — С. Ф.). Повторю своими словами: Тучков заявил о желании власти руководить всей Церковью, ни больше ни меньше. Тогда эта цель виделась почти что осуществленной — обновленцы достигли апогея своего фиктивного «могущества». Однако скоро все изменилось: Патриарх Тихон вышел на свободу, и все здание обновленческой Церкви стало быстро рассыпаться, как карточный домик. Многие отпавшие в обновленчество епископы спешили покаяться и вернуться в лоно «тихоновской» Церкви. Эта неудача, однако, никак не изменила стремления властей добиться — с помощью церковного аппарата — руководства всей Церковью. Тучков, судя по всему, понимал, сколь сильна была в русской иерархии рожденная еще в синодальный период привычка смотреть на церковное управление как на административно-бюрократическое дело, связанное с государственной политикой (Л. Л. Регельсон). История борьбы митрополита Сергия за утверждение собственной власти в Православной Церкви является блестящим доказательством этому.

Не имея цели подробно останавливаться на перипетиях Сергиевской одиссеи второй половины 1920-х гг., достаточно описанной в работах отечественных и зарубежных ученых (по-разному оценивавших деятельность митр. Сергия)[74], хотел бы снова подчеркнуть, что в основе действий будущего Патриарха лежал принцип бюрократической централизации православного церковного управления и формально-юридический взгляд на преемство высшей церковной власти. Всеми силами Сергий стремился создать такой центр, который бы полностью подчинялся ему как формальному главе русской Церкви. Его споры о власти с митрополитом Агафангелом (Преображенским), в расширении которых была заинтересована инспирировавшая их светская власть, блестяще доказали это.

Дело было, однако, не столько в личном честолюбии Заместителя Местоблюстителя, сколько в его отношении к основным принципам церковного управления. Доказательством этого может служить стремление митр. Сергия (заметим: и не его одного) путем конспиративного сбора подписей осуществить избрание Патриарха (большинство голосов получил тогда митрополит Кирилл (Смирнов)). Осенью 1926 г. митрополит Сергий, возглавлявший практическое осуществление данной затеи, попал в тюрьму. Трудно не согласиться с Л. Л. Регельсоном, назвавшим попытку избрания Патриарха через собирание подписей мероприятием канонически сомнительным и, кроме того, — политически опасным, если даже не провокационным[75]. В любом случае, показательно, что митр. Сергий, первоначально сомневавшийся в целесообразности подобной акции, все-таки на это пошел…

В тюрьме, впрочем, он пробыл недолго: уже 7/20 марта 1927 г. митрополит был выпущен на свободу и получил право жить в Москве; а 5/18 мая, как уже говорилось, — собрал несколько епископов (в большинстве своем далеко не безупречной репутации), составивших при нем Временный Синод. Затем Заместитель Местоблюстителя получил от властей то, чего безуспешно добивались его предшественники (Патриарх Тихон и митрополит Петр) и (первоначально) он сам — долгожданную «регистрацию», после чего, как пишет Л. Л. Регельсон, «начинает страшное и непоправимое дело — целенаправленное изменение состава иерархии Русской Церкви.

Прежние единичные опыты распоряжения судьбами епископов, столь необдуманно одобренные многими архиереями [увы — „синодальная закалка“ — С. Ф.] теперь повторились в массовом масштабе. Ссыльные епископы увольнялись на покой, возвратившиеся из ссылки и „неблагонадежные“ епископы переводились на дальние окраины, начались хиротонии и назначения бывших обновленцев и лиц, близких к митр. Сергию»[76].

Что же было делать митрополиту? Ответ очевиден — либо идти на все уступки, либо стоять до конца, надеясь только на Бога и понимая, какую страшную ответственность на себя принимаешь. Альтернатива не из легких, выбор изначально ограничен несвободой, осознанием личной ответственности за возможный полный погром Церкви, который непременно будет, если не найти общего языка с Е. А. Тучковым. А вдруг компромисс удастся и Церковь получит не только долгожданную справку, но и законные рамки для своего бытия в богоборческом государстве?! А вдруг…

VI

Постараемся разобраться в том, имел ли митрополит Сергий право надеяться на это «вдруг» и если имел, то что питало его надежды.

Для решения поставленной задачи вспомним основные события, предшествовавшие «Декларации». Историю эту, как мне кажется, необходимо вести с 1922 г. Сегодня, благодаря исследованиям отечественных ученых[77], которых наконец допустили в ранее закрытые хранилища, а также благодаря публикациям уникальных архивных документов [78], доказано, что именно с конца 1922 г. реальную политику в отношении Церкви стали определять сугубо в Кремле и на Лубянке, а не в в стенах канцелярий VIII (переименованного затем в V) ликвидационного отдела Народного комиссариата юстиции, ранее курировавшего вопросы государственно-церковных отношений. Подобная переориентация свидетельствовала, что большевики взялись за Церковь всерьез, поставив вопрос об искоренении религии в плоскость практических решений. События тех лет ярко иллюстрируют сказанное.

Впрочем, помимо внеюридических («неформальных») методов борьбы с Церковью, маскируемых под борьбу с контрреволюцией, власти тогда же стали использовать и вполне легальный. Они пытались давить на «тихоновцев» с помощью «разрешительного» принципа, используемого в законодательном порядке: согласно декрету ВЦИК и СНК от 3 августа 1922 г. «О порядке утверждения и регистрации обществ и союзов, не преследующих цели извлечения прибыли, и порядке надзора за ними», все религиозные общества, дабы открывать свои действия, должны были пройти регистрацию в отделе управления губернского или областного исполкома[79]. Инструкция к декрету (от 10 августа) вводила принцип обязательной регистрации, в том числе и религиозных общин, в НКВД. Именно его местные органы получили право разрешать или запрещать само существование таких организаций[80].