Демон абсолюта

«Мы поставили верблюдов на колени у ворот длинного низкого дома. Мой проводник[263] что-то сказал рабу, который стоял там, держа меч с серебряной рукоятью. Тот ввел меня во внутренний двор, на дальней стороне которого, обрамленная колоннами черного дверного проема, стояла белая фигура, напряженно ожидая меня. Я почувствовал с первого взгляда, что это тот человек, искать которого я пришел в Аравию — вождь, который поведет Арабское восстание к его славе. Фейсал выглядел очень высоким, стройный, как колонна, в длинных белых шелковых одеждах и коричневом головном платке, закрепленном блестящим шнуром, алым с золотом. Его веки были опущены; черная борода и бесцветное лицо походили на маску при странной, застывшей настороженности его фигуры. Его руки были скрещены спереди на кинжале.

Я приветствовал его. Он пропустил меня в комнату и сел на ковер у двери. Когда мои глаза привыкли к тени, я увидел, что комната была наполнена молчаливыми фигурами, которые пристально смотрели на меня или на Фейсала. Его взгляд был сосредоточен на его руках и кинжале, который он медленно вертел в пальцах. Наконец он мягко осведомился, как я нашел путешествие. Я заговорил о жаре, и он спросил, какое расстояние отсюда до Рабега, заметив, что я доехал быстро для этого времени.

— И как вам нравится здесь, в вади Сафра?

— Здесь хорошо; но далеко от Дамаска».[264]

Глава VII[265].

— Хвала Богу, — ответил Фейсал, — и турки к нам ближе.[266]

На этом Лоуренс, вымотанный, ушел спать. Проснувшись, он осмотрел лагерь египетских артиллеристов, которых англичане высадили в Йенбо перед второй атакой на Медину. Фейсал присоединился к нему, на этот раз в одиночку.[267]

Потери были тяжелыми. Великий шериф направил мало продовольствия, ружей и боеприпасов; ни одного пулемета, ни одного горного орудия; никакой технической помощи, никакой информации. В течение многих месяцев не было даже денег, и Фейсал велел набить сундук камнями, запереть его на висячий замок, перевязать веревками, поставил его под охрану собственных рабов, и каждый вечерь этот сундук уносили в его палатку… Тридцать тысяч фунтов теперь поступали каждый месяц (Лоуренсу показалось, что сумма помощи, требуемой от Англии Хуссейном для армии Фейсала, была куда более высокой)[268]. Единственной эффективной борьбой, которую могла вести армия, была партизанская война с колоннами турецкого снабжения; для этого требовалось много скаковых верблюдов, а у эмира становилось их все меньше и меньше. Эти вылазки были доверены гарб, племени, которое удерживало берег; именно о них Али сказал, что ждал их перехода к туркам.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Лоуренс.

— Плясать под дудку Фахри, — устало сказал эмир.[269]

Турки собирались попытаться выйти на Мекку. Когда их колонна покинула Медину, Фейсал распорядился снова атаковать город тремя группами партизан, которыми командовали его братья, в то время как он перерезал рельсы. Если эта одновременная атака провалилась бы — а какая победа могла бы ждать ее, если их артиллерия была достойна лишь осмеяния? — она, по крайней мере, заставила бы турок вернуться в Медину. Нельзя было надеяться на что-то большее, чем нейтрализация атаки на Мекку.

Вслед за цепочкой рабов, несущих лампы, Фейсал и Лоуренс вернулись через пальмовую рощу в дом эмира. Его домочадцы ждали вечерней трапезы.

Лоуренс, которого все (кроме эмира) считали сирийцем, заговорил о первых казнях в Дамаске. К его удивлению, собрание — знать из Мекки, арабские офицеры, бежавшие из турецкой армии, кочевые шейхи, ни одного сирийца — стали возражать против его сочувственного тона: в ходе процесса установилась связь приговоренных с Францией и Англией. Им было неважно, Джемаль казнил их или кто-то другой: они были достойны смерти.

Теперь в молчании, лишь иногда подбрасывая некоторые каверзные вопросы, Лоуренс наблюдал. Был ли арабский национализм таким глубоким, что мог дойти до подобной суровости? Фейсал мастерски и скрытно управлял этой беседой, всегда готовой перейти в общий хохот: зная свое физическое превосходство, он проявлял готовность к шутке. Его стиль, казалось, был одновременно стилем его народа, его касты и его личности, как бывает в Европе у некоторых прелатов; и его народ, каста и личность казались в нем тремя выражениями одного и того же духа. Отражение источника этого духа Лоуренс бегло замечал в некоторых выражениях лица и словах Али.

«Я знаю, что англичане не желают Хиджаза, — наконец сказал эмир, — но разве они желали Судана? У них тяга к пустынным территориям, чтобы обустраивать их. Насильное благо, как и насильное зло — это страдание, и металл не любит пламя, преображающее его. У нашего народа будет тяжелый характер хромого калеки, пока он не встанет на собственные ноги».[270]

Некоторые из тех, за кем наблюдал Лоуренс, казались ему почти знакомыми: Мавлюд, начальник штаба, два раза пониженный в чине в турецкой армии за свой арабский патриотизм, взятый в плен англичанами и освобожденный ими за то, что просил дать ему возможность присоединиться к армии своих, когда узнал о восстании шерифа, Мавлюд, который крикнул ему, когда его разговор с Фейсалом зашел о египетских артиллеристах: «Не пишите о нас историй: оружие и бой — это будет цениться больше, чем разговоры!»[271] — он напоминал многих из пленных офицеров, которых Лоуренс должен был допрашивать, чтобы принять решение об их освобождении; и он узнавал шейхов кочевников, как узнавал бы неизвестный ему язык, происходивший от языка, ему известного. Все же их союз порождал нечто странное. Даже Фейсал… Этот сарацинский эмир побывал депутатом турецкого парламента, политиком в феске и рединготе. Великий шериф, когда его сыновья вернулись в Мекку, одетые по-европейски, направил их охранять вместе с вождями племен маршруты паломников; но кто находит свою прежнюю душу в государстве, которое когда-то покинул?

То, что объединяло этих людей, казалось национализмом, атмосферой «отечества в опасности», которая мелких сеньоров, одетых в лохмотья, вождей верблюжьих войск с варварскими косичками, до сих пор вечно одиноких между песками и Богом, делала похожими на добровольцев второго года французской революции.

Восторженность, которая требовала проверки. Ведь, хотя великий шериф им платил, они не знали, откуда шли ему деньги: сирийские заговорщики были достойны смерти в их глазах даже за частичную связь с англичанами… Лоуренс знал, что предполагать здесь патриотизм, похожий на западный — значит ровно ничего не понимать. Эти связи не имели для арабов истории: они не воспринимали ничего, кроме своих племен, и потому наши историки, привыкшие к истории оседлости, так легко видели в истории великих семитов лишь хаос. Лоуренс мало-помалу различал в тех, кто окружал его, два чувства: первое — яростное и всецело негативное: жажду прогнать турок; второе — уверенность, что арабы, как евреи — это соль земли[272], избранная раса, порождающая богов и пророков. Не то чтобы ислам играл религиозную роль: турки тоже были мусульманами. Но, так же, как всякое великое историческое движение в Европе несет в себе одержимость новой Римской империей, арабское движение несло в себе одержимость завоевательной скачкой Пророка, смешанным собранием народов, среди стука копыт и ржания лошадей, перед отбытием в неведомое. Лоуренс в первый раз встречался с патриотизмом, который относился к нашему так же, как восстание к революции — патриотизм без перспективы, опьяненный своим почином и равнодушный к своему исходу. Патриотизм, осознающий себя авантюрой.

На рассвете Лоуренс обошел лагерь. Возбуждение, которое он встречал, очень напоминало то состояние, в котором завариваются революции во всем мире, не только в Аравии: внезапное открытие мира без ограничений, эйфория переворота, влекущего за собой бегство хозяев, что несет в себе Апокалипсис, конец прежнего мира, достаточно слабого, чтобы обрушиться под веселье масс; момент, когда человеческая жизнь прекращает быть той мелочью, до которой низводит ее судьба, чтобы затеряться в сверкании братской надежды — все это сразу же поразило Лоуренса, и он обнаруживал, что идея, которая прежде была идеей арабской свободы, была похожа на это освобождение не больше, чем идея брака — на любовь с первого взгляда. Очарованный, но не ослепленный, он при этом достаточно хорошо сознавал, что этот золотой век, несомненно, закончится без золота.

Добровольцы, смеясь, перечисляли Лоуренсу (они тоже считали его сирийским офицером из-за формы хаки) мучения, которые его ожидали, если бы его вновь захватили турки[273]. Отвечая на шутки, он замечал: «Крепкие люди, но все ужасно худые, одеты в скудные рубахи, короткие подштанники, волосы прикрыты тюрбаном, употребляемым для всего подряд. Увешанные патронташами, они стреляют при первой же возможности. Долгой тренировкой они достигли умения целиться на мушку (без прицела). Хорошо стреляют на короткую дистанцию. Местность — рай для снайпера: сотни решительных людей, вооруженных легкими пулеметами, хватит, чтобы удержать дорогу»[274].

Девятьсот всадников на верблюдах могли пройти крупные расстояния, семь тысяч пехотинцев — бежать по несколько часов под самым убийственным солнцем на свете, лазать по горам, на вид непроходимым, которые знали только они одни. Алчность внушала им страсть к рукопашной схватке, ко всякому бою, обещавшему поживу. Но они служили целыми семьями: эмир нанимал на службу ружье, а не человека; после нескольких месяцев службы кто-то возвращался в племя, а сын или отец заменял его. Хотя они мечтали об огромных [пробел], они принимали добровольцев на службу только в их регионе, под командованием их собственных вождей; наконец, кровная месть, сейчас отсроченная, была всегда готова возродиться. «Из людей, способных прекрасно сражаться в одиночку, обычно выходят плохие солдаты[275]». Идея взять Медину с такими войсками была абсурдной.

Но нейтрализовать город и турецкие войска — вовсе нет.

Чего опасались Абдулла и великий шериф, чего опасался Фейсал? Что турецкая армия из Медины двинется на Мекку. Она могла это сделать, лишь перейдя через горы. Последняя заметка Лоуренса была такой: «Местность достаточно извилистая и сложная, она за пятнадцать дней поглотит тысячи турок, не оставив ни одного в правильном бою. Надо снабдить арабов автоматическим оружием и легкими пулеметами, с которыми они хорошо справятся; организовать из взятых в плен арабов турецкой армии, объединенных в лагерях Египта, регулярные подразделения под командованием профессиональных командиров, таких, как Мавлюд. Они закончат кампанию, когда армия Фейсала придет в действие. И еще нужно как можно скорее организовать в Йенбо базу и учебный лагерь, прислать технических консультантов».[276]

Начало казалось непростым.

Глава VIII.

Как и Фейсал[277], военный комитет в Лондоне ожидал атаки на Мекку. Министры напоминали о том, «что пришло из Румынии и Сербии», сообщили об «эффекте, который обеспечило бы в глазах мира поражение нового союзника, Хиджаза, если бы тот потерпел его из-за недостатка поддержки".[278] Но в глазах генерального штаба единственным средством спасти Мекку была высадка в Рабеге; эффективность этой высадки была обеспечена лишь шестнадцатью тысячами человек; это собирались изменить.

Лоуренс, высадившись в Порт-Судане, вернулся в Каир через Хартум, где находилась резиденция сэра Реджинальда Уингейта, которому было поручено военное руководство арабскими делами после Мак-Магона. Переведенный в Арабское бюро во время своей миссии, как он и ожидал, Лоуренс оказался единственным офицером разведки, который видел арабский фронт; он предстал перед Уингейтом не как докучный посетитель, но как офицер, исключительно хорошо информированный. Уингейт питал расположение к восстанию, но и к высадке, на которой штаб Египта теперь настаивал как никогда.

Однако арабские добровольцы, по словам Лоуренса, прекратили бы сражаться, если бы прибыла иностранная и христианская, хотя бы и союзная, армия; а какой был смысл в этой высадке, если не поддержка арабской армии? Но, если все противники высадки были противниками Восстания, и их предложения подразумевали, чтобы арабов просто бросили (на что не соглашался ни военный комитет, ни политические руководители), то Лоуренс, хотя и добивался отмены высадки, настаивал на возможности спасти Восстание. И он оказался в Каире не столько тем, кто просил прислать техников и пулеметы к Фейсалу, сколько тем, чьи аргументы позволяли отказаться от высадки без предательства и отступления.

Он заявил, что Рабег не имел никакого значения: что войска в Медине были парализованы не Рабегом, а присутствием Фейсала в горах Субх. Он внезапно завоевал симпатии. То, что он пренебрегал ношением ремня, стало в глазах окружающих лишь забавной слабостью. «Они стали проявлять вежливость ко мне и говорить, что я наблюдателен, что у меня есть острый стиль и характер. Они указывали, каким благом с их стороны было освободить меня для арабского дела в его трудном положении».[279]

И, чтобы все эти таланты не пропадали втуне, ему поручили печатать марки независимого Хиджаза. Хуссейн собирался провозгласить себя «королем арабских стран»[280]; Англия и Франция благоразумно собирались признать его королем Хиджаза[281].

Лоуренс, вскоре вызванный главнокомандующим, был перехвачен по пути его начальником штаба, одним из главных противников восстания. «Я был изумлен, когда при моем появлении он вскочил на ноги, наклонился вперед, схватил меня за плечо и прошипел: «Теперь только не напугайте его: не забудьте, что я скажу!»

На моем лице, вероятно, отразилась растерянность, так как его единственный глаз стал ласковым, и он усадил меня, и мило заговорил об Оксфорде, и что за прелесть быть студентом, и об интересе к моему докладу о жизни в рядах Фейсала, и о своей надежде, что я вернусь туда, чтобы вести дальше так хорошо начатое дело, перемежая эти любезности замечаниями о том, как нервничает главнокомандующий, и как он беспокоится обо всем, и как необходимо дать ему успокаивающую картину дел — хотя бы даже и в розовом цвете, поскольку они не могут позволить себе отвлекаться ни под каким видом.

В душе я был крайне удивлен и пообещал вести себя хорошо, но отметил, что я стремлюсь обеспечить арабам дополнительные припасы, оружие и офицеров, в которых они нуждаются, и, чтобы добиться этого, я должен привлечь на свою сторону все интересы, если необходимо (потому что на пути долга я ни перед чем не остановлюсь) — даже волнение главнокомандующего; на этом месте генерал Линден-Белл меня прервал, сказав, что снабжение — это его роль, и тут ему не надо напоминаний, и он считает, что сразу же, здесь и сейчас, может подтвердить свою решимость сделать для нас все, что в его силах».[282]

Доверие к Лоуренсу, то назначение и та ответственность, которые он принял на себя, основывались на сильной позиции Фейсала в горах Субх. Только эти горы защищали Мекку: только они, если бы арабы получили оружие, которое им с этих пор обещали, позволяли бы подготовить осаду Медины — или парализовать армию Фахри. Не успел Лоуренс высадиться, возвращаясь к Фейсалу, как эта позиция, по всей видимости, была потеряна.

Радио из Джедды передало ему призывы эмира. Турки объявили великого шерифа еще одним членом семьи Пророка, который собирался отправить послов во все племена. Они клеймили позором соглашение (к счастью, недоказанное) Хуссейна с христианами, провозглашали свое намерение «обратить на истинный путь сомневающихся арабов»[283], и объявили о своем приходе, которому предшествовало множество турецких дивизий. Арабы почти не верили в то, что продержатся против ста тысяч человек, экипированных по-немецки, и шейхи, которые рассчитывали на английскую помощь, не забыли о кампании в Куте.

Фахри-паша, покинув Медину с отрядом турецкого гарнизона, вышел на долину Сафра и горы Субх. Эмир, который ждал обещанного оружия, требовал срочных подкреплений из Мекки, хотя не надеялся их получить. Англичане направили несколько самолетов, но слабый египетский контингент, который их сопровождал, был больше занят тем, что защищал себя от арабов, собиравшихся их ограбить, чем войной с турками…

Несколько дней спустя — новые депеши: Фейсала атаковал Фахри, и он удалился в Йенбо. Побеги и дезертирство в его армии возросли.

Когда Лоуренс высадился в Йенбо, турки, которые спустились в долину Сафра к морю, ударили по порту Фейсала в Рабеге.

База в Йенбо была основана: провизия, боеприпасы, инструкторы. Освобожденные пленные, решившие служить шерифу (многие отказались, так как хотели служить лишь в качестве офицеров), формировали из добровольцев, выбранных среди крестьян, рабов и бедняков, подчиненных шерифу и его сыновьям, ядро регулярной армии. Наконец, хотя эмир и отступал, кочевники каждый день за справедливую награду сдавали в Йенбо турецких пленных.

Отступление Фейсала еще не вынудило его покинуть горы. Не могло быть и речи о том, чтобы он за девять дней преобразил свои войска в легкую пехоту с мощным вооружением, как предлагал Лоуренс. Все, на что он мог надеяться — что эмир, несмотря на свое отступление, удержится в горах и будет отгонять турок, пока его армия будет реорганизовываться.

Он выехал как можно скорее, чтобы встретиться с Фейсалом. Ему был дан в проводники сводный брат эмира джухейна; его земли окружали Йенбо. Молодой шейх ненавидел турок: они презирали его, сына абиссинской рабыни, за черную кожу. Лоуренс знал, что все чернокожие вожди готовы сражаться с турками и поэтому готовы служить великому шерифу. Тем внимательнее он расспрашивал того, на чьей территории должны были развернуться ближайшие бои.

Если кочевники, сказал шейх, были готовы подняться против турок, то не все их вожди были на это готовы. Его брат, эмир, выжидал, хотя большая часть его племени перешла на сторону восставших. Наследственный судья их племени служил проводником армии Фахри по территории джухейна. Шейх билли, территория которых граничила на севере с территорией джухейна, был в нерешительности. Он всему предпочитал мир, но, вынужденный сражаться, выбрал турок, и потому удерживал свою власть, боясь лишь победы арабов. Многие шейхи, решив, как и он, оставаться пассивными, не меньше, чем он, были готовы присоединиться к победителю. Те, кто ненавидел турок, не обязательно любил шерифа; застарелая кровная месть, едва сдерживаемая среди ополчения, совсем не сдерживалась в пока нейтральных племенах. Возникали тысячи проблем по части первенства и командования; наконец, даже те, кто хотел сражаться, хотели также получать плату, что оборачивалось долгой торговлей.

Однако Лоуренс не собирался поднимать разрозненные племена, которые туркам было бы легко разбить одно за другим. Он достаточно изучил тактику, применяемую Саладином против крестоносцев, чтобы знать ее эффективность[284]: он намеревался собирать армию Фейсала в каждом племени, по территории которого они проходили бы, в тот момент, когда они добирались бы до нее. Ему надо было завоевывать шейхов по одному, каждого в свой час; всякий успех в этом направлении должен был подразумевать победу. Успех тем более нелегкий, что он не мог действовать прямо. Скорее как пророку, чем как генералу, ему необходим был великий переговорщик.

Когда он прибыл в долину Нехль, которая, как ему сказали, была пуста, и где они с проводником собирались заночевать, огромная толпа теней сновала там в беспорядке: это была армия Фейсала.

До Йенбо оставался один переход…

«Масса армии Фейсала заполняла долину от края до края. Горели сотни костров из терновника, и вокруг них арабы готовили кофе, ели, спали как убитые, закутанные в свои покрывала, сгрудившись рядом вперемешку с верблюдами. Такое множество верблюдов, оставленных просто так или связанных, на всей территории лагеря создавало неописуемый беспорядок; постоянно прибывали новые, и старые ковыляли к ним на трех ногах, ревя от голода и возбуждения. Выходили патрули, караваны разгружались, посреди всего этого сердито брыкались дюжины египетских мулов.

Мы пробились сквозь эту сумятицу, и на островке спокойствия в самом центре долины нашли шерифа Фейсала. Мы остановили верблюдов рядом с ним. На ковре, разложенном на голых камнях, он сидел между шерифом Шаррафом, каймакамом Умарата и Таифа вместе взятых, его двоюродным братом и Мавлюдом, суровым, стремительным старым патриотом Месопотамии, теперь выступающим адъютантом. Перед ним секретарь на коленях записывал приказ, и в стороне еще один читал донесения вслух при свете посеребренной лампы, которую держал раб. Ночь была безветренная, воздух тяжелый, и незащищенный огонек держался твердо и прямо».[285]

Турки предприняли вылазку в тыл арабов; сражавшееся племя гарб, устрашенное мыслью, что враг может напасть на их семьи, рассеялось, чтобы соединиться с ними. Зеид, который командовал в отсутствие Фейсала, ушел на переговоры с племенами и едва не оказался захваченным в плен; тем не менее, он ушел от нападения, спас свою поклажу и верблюдов. Но его войскам не было другого выхода, кроме бегства в Йенбо.

Фейсал собрал пять тысяч человек и остановился в долине, чтобы пытаться защитить свою базу, теперь поставленную под угрозу.

Горы Субх были потеряны.

Собирался ли Фахри подняться до Йенбо или спуститься по берегу и пойти на Мекку через Рабег, который удерживал Али? У Фейсала еще не было службы разведки: его агенты, как и люди из племен, сообщали ему не столько то, что они видели, сколько то, что они выдумывали, и паника порождала чудовищ. Он перенес решение на следующий день, слушал жалобы до 5 часов утра, потом, наконец, улегся. Когда он уснул на туманной заре, Лоуренс видел, как его телохранители пробрались к нему, чтобы укрыть его своими одеялами…

Час спустя холод разбудил всех спящих. Пока рабы зажигали костер из пальмовых ветвей, новости сменяли друг друга, запутанные, нелепые; но все объявляли о приближении турок и неизбежной атаке.

Фейсал поднял весь лагерь с места. Позиция была плохой с военной точки зрения, а в случае внезапного разлива долина вся могла быть затоплена; и главное, он считал деятельность способом борьбы с паникой, которая уже охватывала армию. Арабские барабанщики начали свой лихорадочный сигнал. Огромная толпа обрела форму, распавшись на две части, будто от удара копья архангела. Эмир направился в большой пустой центр. Позади него, перед девятьюстами воинов верблюжьей гвардии, выступали под рокот боевых тамтамов его знаменосец, воин центральной Аравии с косами на груди, глашатай царицы Савской — и капитан Лоуренс.

Новый лагерь был сооружен в нескольких километрах. Аккуратный, окруженный кострами, защищенный египетской артиллерией: Фейсал начал упорядочивать дух своей армии, как собирался упорядочить лагерь. Он созвал шерифов и шейхов, принимал людей около своей палатки. Его спокойствие и молчаливость, те же, которые наблюдал Лоуренс, когда встретил его в первый раз, создавали в лагере смелую уверенность. Даже тоска, которой никто не смел показать ему, и которая стучалась в его палатку в первую ночь, когда вокруг непрерывным хором все бубнили жалобы, скоро прекратилась. Но войска потеряли убежище в горах, располагали только слабой египетской артиллерией, не были так многочисленны, как армия Фахри… Как хороший ученик Военной школы тот должен был атаковать, прежде чем спускаться к Медине. Если Фейсал был бы разбит, он вернулся бы в Йенбо: Лоуренс собирался вызвать английский флот с Красного моря, который попытался бы защитить город. Это был флот, который позволил племенам, управляемым Фаруки, взять Джедду. А если бы пал Йенбо…

Лоуренс уехал, чтобы организовать оборону Йенбо. Ночью, окольными тропками: турки уже патрулировали пространство между лагерем Фейсала и портом.

Он заснул от усталости, когда прибыл, но скоро его разбудили крики. Эмир Зеид безмятежно вступал в город. Он был самым младшим из братьев Фейсала; Лоуренс узнал его, когда был в лагере, нашел, что он достаточно расположен к его миссии и совершенно равнодушен к религиозным делам. Но Лоуренс счел его слишком юным для вождя — и Зеид был сыном турчанки. Он слышал, как тот сказал губернатору, который ехал позади него: «Дорогой мой, ведь ваш город в руинах! Я телеграфирую моему отцу, чтобы он послал каменщиков для ремонта общественных зданий». Его люди были, как и он, равнодушны к своему поражению; но их оставалось всего девятьсот.

Они защищали Йенбо не в одиночку: посланники назавтра принесли новость [о] поражении Фейсала. Фахри разбил его там, где расстался с ним Лоуренс: эмир прибыл.

Ворота, через которые вошла побежденная армия, назывались Мединскими воротами…

У Фейсала оставалось всего две тысячи человек. Остальные не попали в плен: они ушли в свои племена. И среди тех, кто следовал за ним, не было ни одного джухейна.

Однако территория джухейна окружала Йенбо.

Едва эмир обосновался, Лоуренс присоединился к нему.

Турки атаковали его артиллерией: он располагал лишь египетскими пушками под командованием превосходного арабского офицера[286]. Тот, не получив вместе со своей никуда не годной артиллерией ни дальномеров, ни мощной взрывчатки, а шрапнель его датировалась трансваальской войной[287], все же знал, что шум пушек сильнее влияет на кочевников, чем их эффективность, и, хотя не мог эвакуировать свои боеприпасы, «взрывал все в бешеном темпе, смеясь во все горло над таким способом воевать».[288]. Кавалерия Фейсала атаковала уверенно и чуть не прорвалась к турецких позициям, когда все левое крыло — джухейна, эмир которых был сводным братом чернокожего шейха, который вел Лоуренса в Нехль, ничего не объявляя, развернулось и необъяснимым образом поспешило обратно в лагерь. Остаток армии был переведен в Йенбо.

Лоуренс, обескураженный, пытался разобраться в этом загадочном сражении, когда вошел черный шейх и сел рядом с ними.

— Как? — спросил Фейсал в изумлении.

Джухейна, сказал шейх, были очень удивлены отступлением Фейсала; и все же он сам, его лейтенанты и их войска сражались всю ночь, одни, без артиллерии, пока обстрел не добрался до пальмовых рощ, и им пришлось, в свою очередь, отступить; половина людей его племени сейчас вступала в город; остальные ушли поить животных.

— Но почему во время боя вы отступили в лагерь раньше нас? — спросил Фейсал.

— Да чтобы кофе выпить. Мы сражались с восхода солнца и умирали от жажды и усталости.[289]

Эмир и Лоуренс разразились нервным смехом. Фейсал тотчас же отдал приказ джухейна обогнуть через пустыню и горы основную массу сил Фахри, атаковать исключительно его коммуникации и подкрепления, когда они стали бы наступать мелкими отрядами. Люди Фейсала и Зеида попытались бы удержать Йенбо.

Начали прибывать английские корабли. С двух сторон город был защищен морем; с двух других — равниной песка, где никто не мог бы пройти незамеченным. Вечером пять кораблей стояли на рейде, и их прожекторы ощупывали равнину, в то время как их пушки готовились стрелять, чтобы преградить пути к городу. Арабы не знали траншей; сарацинские стены были укреплены добровольцами, на их бастионах были размещены пулеметы Мавлюда. Паника сменилась возбуждением.

В 11 часов вечера с одного из аванпостов пришла весть: турки были всего в пяти километрах. С высоты минарета дозорные дали сигнал кораблям. Мощные морские прожекторы снова начали обшаривать пески, великое безмолвие которых едва тревожил шум настороженного города и последние крики на улицах, созывающие людей к оружию.

Когда рассвело[290], турки, отказавшись от Йенбо, вышли на Рабег.

Часть вторая. Поход на север

(фрагменты)[291]

Глава IX.

Подготовка к походу на Веджх [292] . Выступление (2 января 1917 г.) Мохаммед, эмир джухейна. Взятие в плен Эшреф-бея. Инцидент с джухейна и попыткой кражи верблюдов (см. «Семь столпов мудрости», главы XXI–XXV)

* * *

Мало-помалу Лоуренс учился заменять опытом — иногда горьким — арабский миф, который он принес с собой. Лагерь в Сафре не был арабским движением, он был одновременно армией крестового похода и ярмаркой; строгий ригоризм штаба Фейсала отражал арабское движение не в большей степени, к тому же оно слабело, когда эффективность английской помощи втайне становилась очевидной. Сначала Лоуренс ощутил те препятствия, которые проявлялись уже в чернокожем шейхе: кровная месть, которая делала из каждого клана обособленную армию, подчиненную исключительно ее собственным вождям, отказ сражаться далеко от территорий своего племени, право покидать армию, за исключением моментов боя, предпочтение, отдаваемое не главной цели, но той цели, которая сулит больше поживы. За пределами [пробел] Лоуренс старался прояснить природу арабской храбрости и отношение своих союзников к деньгам. Его действия основывались на них обоих; если они не были такими, как говорили враги арабов, они не были и такими, как предполагал он.

Арабы хотели получать плату. Большая часть сражавшихся вовсе не знала той щепетильности, что отличала штаб в Сафре. Все золото, что получено в бою — получено с честью. Арабы не сражались без денежного содержания, но они сражались не ради денежного содержания. Точно так же, как армии английская, французская или немецкая, их армия не была армией героев; но, как и они, это войско было способно на моменты героизма. Согласие на смерть неотделимо от веры: эту веру Восстание принесло в Аравию. Без нее ничто не стало бы возможным; но ее не хватало, чтобы возможным стало все. Она не была лишена умолчаний и противоречий. Какой патриотизм, какая вера, даже религиозная, воодушевляют толпу без умолчаний и без противоречий? Алчность арабов была меньшей, чем грабежи крестоносцев. Так часто слышать слово «выгода» — это его не беспокоило. Азия научила его за несколько лет, что стремление к выгоде и искренность лучше уживаются в одном человеке, чем утверждают европейцы. По-прежнему увлеченный мифом, вере в который он способствовал, он был чужд тому смутно-религиозному преображению, что вызывает слово «революция» в душах латинских и славянских народов, для которых революция — это великая надежда или великая память: для него Восстание было фактом.

Его силу составляли исключительно ненависть к туркам и желание свободы, которые, в конечном счете, превращали каждого араба в солдата Фейсала. На условии, прежде всего, что риск будет слабым. Как игрок соглашается на проигрыш, надеясь выиграть, солдат соглашается на смерть, надеясь избежать ее; и доброволец — точно так же, как мобилизованный, за несколькими тысячами исключений. С этих пор для восстания было необходимо, чтобы турки не могли уничтожить ни одно из племен, которое к нему присоединилось. К счастью, пустыня была его союзником.

Лоуренс не позволял своему воображению слишком долго приукрашивать инструменты, которые ему был даны. Вера, как можно больше денег и как можно меньше риска — таковы были условия развития Восстания. Возможно, способность воспринимать миф, не позволяя ему искажать натуру людей, в которых он воплощается — это выдающееся качество вождя, то, что бесспорно отличает его от эпигона, и что объясняет пессимистическую сторону всех, кто ведет за собой людей, какого бы происхождения ни была их изначальная идеология. Дантон, Наполеон, Ленин не обманывались на счет того, чего они могли добиться от народа, от армии, от пролетариата; революционеры 1848 года, 1871 года, напротив, обманывались, с тех пор, как получили власть. Миф Лоуренса поддерживал его, но не ослеплял. Если он воплощался так, что мог разочаровывать, иногда был даже грязным, то, возможно, потому, что так и воплощаются мифы. Лоуренс достаточно изучил когда-то крестовые походы, чтобы знать, что грязное и похвальное лучше уживаются в человеке, чем он обычно считает, и что проблема в том, чтобы извлечь второе из первого. Так истинный вождь не обманывается на счет людей и потому их принимает.

* * *

Встреча с «Хардингом». «Не арабы мы более, но народ». Захват Веджха. Фахри удаляется в Медину, оставляя Мекку в безопасности (см. «Семь столпов мудрости», глава XXIV, XXVI)

Глава Х.

Три недели спустя[293] был взорван первый турецкий поезд.

Из Каира, из Йенбо, из Рабега прибыли офицеры, направления которых в Эль-Уэдж добивался Лоуренс: Джойс, организовавший экспедицию в Рабег; Виккери, командовавший корпусом высадки; Гарланд, учивший обращению с динамитом два отряда египтян и аджейлей. И их начальник Ньюкомб.

Вернувшись из Лондона, он присоединился к армии во время похода на Эль-Уэдж, сопровождая эмира билли, и сказал Лоуренсу: «Не глядите на погоны: чего вы хотели бы от меня?» Еще раз у Лоуренса появилась возможность и способность увидеть, как его признают тем, от кого зависят чьи-то действия.

Гарланд, уехав из Эль-Уэджа с пятьюдесятью бедуинами, добрался до железной дороги после девятидневного похода. Через некоторое время Ньюкомб, воодушевленный им, разрушал рельсы на далеком расстоянии, в двухстах километрах севернее.[294]

Арабы Абдуллы довольствовались тем, что взрывали рельсы, которые легко было заменить; подрывные работы англичан были иной природы. Движение поездов в Медину перестало быть регулярным.

Фахри вновь завладел городом. Он организовал защиту железной дороги. День за днем агенты Фейсала сообщали эмиру о том, что происходило в Медине.

Оазис был слишком бедным, чтобы кормить город, который в мирные времена снабжали караваны из Центральной Аравии, из Дамаска и главным образом с моря. Англичане держали в руках море и порты; Абдулла из вади Аис оборвал маршрут караванов; железная дорога была под угрозой, к тому же ее не хватало для города, из которого Фахри выгнал меньше жителей, чем привел туда солдат.

Ему пришлось забивать боевых верблюдов, потому что он не мог больше их кормить.

Однако они были еще одним транспортным средством в его распоряжении, кроме самой железной дороги. Чем дольше это продолжалось бы, тем более беспомощным он был бы перед Эль-Уэджем, больше, чем перед Меккой, чем перед далекой железной дорогой. Если бы арабы и проиграли новую битву, он не мог бы больше их преследовать.

Когда Ллойд Джордж заступил на министерский пост, он потребовал, чтобы египетская армия перешла в наступление. Он ждал победы над турецкой армией в Синае, которая заставила бы забыть и о Дарданеллах, и о прискорбных потерях при Сомме. Египетская армия ответила просьбой о подкреплении в виде двух дивизий, которое он не мог послать. В декабре она была атакована турецкими силами, отведенными с границы.[295] (Немцы уже давно считали эти передовые позиции необороняемыми). Прибывшая в январе перед основной частью турецкой армии в Газу, она установила за собой мощную сеть коммуникаций, трубопровод и железную дорогу. Ее главнокомандующий, генерал Мюррей, располагал сорока тысячами человек; против него были две палестинские дивизии, одна из Анатолии, другая из Сирии.

Однако Восстание обрекло турок оставить две дивизии в Сирии и двадцать пять тысяч человек — от Синая до Йемена. Верховное командование Каира насчитывало всего нескольких специалистов, деньги и Лоуренс теперь нейтрализовали больше турецких боевых единиц, чем армия Египта обнаружила бы перед собой.

С середины марта в Эль-Уэдж прибыли самолеты, о которых Лоуренс, как только занял порт, направил запрос в Каир; маленькое флотское судно на Красном море, «Эспигль», было отдано в его распоряжение, и его капитану[296] удалось оборудовать для Фейсала радиостанцию; два бронированных автоматических пулемета с командами были направлены из Суэца. Из Йенбо и из Рабега, вне опасности от возвращения Фахри в Медину и от железной дороги, египтяне и регулярные арабские силы, французская батарея горных орудий под командованием капитана[297], наконец, английская эскадрилья, прибыли в Эль-Уэдж. Там, где лагерь был расположен широко, реззу[298] были размещены в отдельных палатках; и около них — племена, в правильном порядке, геометрически расположенные боевые средства, под защитой самолетов.

Фахри окружил Медину траншеями, защищал все места, откуда был возможен обстрел города, усилил охрану железной дороги, удвоил гарнизоны у пунктов водоснабжения, установил среди них маленькие посты, которые имели связь с патрулями…

И все же он не мог защищать девятьсот километров или ждать новых подкреплений, которые были пригвождены на севере с тех пор, как англо-египетская армия вышла на Газу. Он установил действующую оборонительную цепь от Эль-Уэджа: она была протянута из Медины до Тебука, в двухстах километрах к северу от Эль-Уэджа, люди Фейсала не добрались до нее; и более слабая цепь — от Тебука до Сирии.

Выступления англичан из Эль-Уэджа все же могли стать исключительно трудными; однако восстановление постоянного сообщения между Мединой и Дамаском, оставившее без цели наступление на Эль-Уэдж, развязало руки Фахри. Но, поскольку продолжение похода позволяло достигнуть железной дороги между Тебуком и Сирией, на мало защищенном участке, вся старательная оборона Фахри под великим солнцем пустыни могла защитить лишь те рельсы, до которых поезда из Дамаска уже не доходили.

Требовалось, чтобы Лоуренс обеспечил себе помощь северных племен, чтобы вылазки могли как можно скорее распространиться на их территории, и чтобы можно было установить там базу, севернее, чем Эль-Уэдж.

За племенами билли начинались племена атийе; их вождь пришел, чтобы клясться в верности арабскому движению. Прибрежные ховейтат собирались взять два последних турецких порта на Красном море (слишком плохие, чтобы стать базами) и присоединились бы к армии, когда она перешла бы в наступление; дальше они встречали бы одну из групп племен, с которыми больше всего считались в Аравии, руалла, под командованием Нури Шаалана. Нури был одним из великих повелителей пустыни, равный шерифу Хуссейну, ибн Сауду и Идриси. Он с тридцати лет правил своими кочевниками, хотя они его не любили — он стал эмиром, убив двух своих братьев; он был сюзереном на землях до Тигра, и Лоуренс переговорил с его вассалами перед сдачей Кута. Его благожелательное отношение к арабскому делу было несомненным: гвардейский корпус Фейсала, взятый в заложники в Дамаске, бежал к нему. Его старший сын был послан эмиром как заложник, на превосходной кобыле; и с одним из его подручных прибыло много сотен боевых верблюдов. Для похода на Эль-Уэдж у Фейсала было не больше четырех сотен….

К нему были направлены послы.